Умрут не все
Все персонажи, места действия и легенды являются следствием неудержимой фантазии автора, совпадения – чисто случайными.
Пролог
Глухие удары ворвались в мой сладкий предутренний сон. Кто-то сильно колотил в окно… Стоп. В окно? Мысль растревожила спящее сознание, и я рывком села на постели, чувствуя, как напряглось тело.
Бум! Бум! Тарарам! Удары сменились грохотом и звоном, и я мгновенно похолодела, осознав, что стеклопакет вышибли. Напрочь позабыв о дальнейшем продолжении сна, я вскочила на ноги и кинулась к источнику шума. Тело обдало предрассветной сыростью, а в оконном проёме я увидела довольную физиономию соседа.
Стоя снаружи, он сосредоточенно сбивал топором остатки стекла, торчащего подобно острым клыкам. Потеряв дар речи, я молча попятилась спиной в бабушкину комнату. В этот момент Ильдар-агай поднял голову. Увидев меня, он растянул рот в радостной улыбке, обнажая местами отсутствующие зубы. Опухшее, заросшее щетиной лицо казалось неимоверно широким, но не это повергло меня сейчас в ужас. Глаза соседа…
– Привет, Эльвирка! – проскрипел Ильдар-агай сиплым голосом. – Угости чем-нибудь! – он громогласно загоготал во всю силу легких и ринулся вперёд, переваливаясь через раму. Раскрыв рот в беззвучном вопле, я послала мысленный сигнал конечностям, понимая, что сосед хочет отнюдь не гостеприимства и даже не оросить горящие трубы. Не думаю, что с самого жестокого похмелья в поисках выпивки миролюбивый Ильдар-агай стал бы разбивать моё окно.
Сердце ухнуло куда-то в область пяток и отчаянно затрепыхалось там, пока я не заставила онемевшее от ужаса тело рывком влететь в комнату бабушки и захлопнуть дверь на защелку. Вдавившись в стену, я шарила по окружающим предметам бессмысленным взглядом.
– Привет, Эльвирка! Угости чем-нибудь! – за тонкой преградой раздалась всё та же фраза, произнесенная скрипучим неживым голосом.
Громкий удар по двери, предательски хрустнувшее деревянное полотно заставили мою осмысленность вернуться. Я прекрасно поняла, что если сосед доберётся до меня, то с такой же лёгкостью обрушит топор на мою голову. Взгляд скользил по комнате, в поисках какого-нибудь оружия, но, как назло, недавний бардак сменился почти стерильной чистотой, уборка дала ощутимые результаты: все лишние предметы были безжалостно снесены на свалку.
Между тем, сосед продолжал методично разносить дверь и в образовавшейся щели я увидела мелькнувший страшный зрачок. Взвизгнув от очередной волны ужаса, я метнулась к окну, распахнула его и одним движением выпрыгнула на улицу, в густой утренний туман. Терять время и бежать в обход к калитке не стала: пока сосед будет выламывать дверь, я перескочу через забор. Решив так, понеслась к ограде из профнастила. Ах, бабушка, ну зачем тебе было нужно такое высокое ограждение?
Я подпрыгнула, с трудом уцепилась за край и почувствовала, как кромка нещадно режет конечности. Металл впивался в кожу, казалось, сейчас пальцы короткими обрубками упадут на землю. Вскрикнув, я разжала руки и полетела на мокрую от росы траву.
– Эльвирка! Угости чем-нибудь! – знакомая фраза раздалась совсем рядом, я поняла, что сосед без труда нагоняет меня. И ещё осознала: он прекрасно видел в густом тумане. Мысленно прощаясь с жизнью, я вдруг заметила перед глазами черенок лопаты, торчащей из земли. Спасибо, бабушка!
Схватив инструмент, я коротко размахнулась и наугад рубанула белесый воздух. Вовремя. Лопата встретилась с препятствием, что-то звучно хрустнуло, чавкнуло и меня обдало струёй горячей крови. Под ноги, шумно хрипя повалилось тело с торчащим из шеи инструментом, продолжая орошать меня кровью. Я вскрикнула и…
Проснулась, сев на постели с вытаращенными глазами. Перед внутренним взором таял туман и предсмертный хрип соседа. Приснившийся кошмар был так ярок и реалистичен, что я долго не могла унять разбушевавшееся дыхание. Нащупав ногами тапочки, сползла с кровати. Посмотрела, сколько времени. До самолёта ещё пять часов, вещи давно собраны, но, пожалуй, сна сегодня больше не будет.
Приснится же такое! Вскоре мне предстояло увидеть соседа Ильдара-агая, и многих других. Наверное, под влиянием различных мыслей о деревне и явилось такое «чудное» сновиденье. Я собиралась лететь в далёкую Башкирию для того, чтобы заняться оформлением бабушкиного дома, доставшегося мне по наследству.
Конечно, можно было бы поехать на машине, но перспектива провести за рулём полторы тысячи километров, не радовала. Да и в свете последних событий: прежде всего изменившегося мировоззрения – хотелось пожить именно обычной женщиной, а не леди с привкусом металла. Никуда не спешить, не решать сто дел одновременно, забыть, что такое: пресмыкаться перед начальством и довлеть над подчинёнными, как Дамоклов меч.
Боже мой! Мне самой не верилось, что такое возможно. Что Эльвира Талгатовна Хамитова, грозный управляющий банка, скоро будет ходить ножками по запыленным деревенским дорогам, готовить ручками незатейливую пищу (ибо служб доставки еды в деревне нет!) и одеваться в спортивные костюмы и кроссовки, а не в строгую деловую одежду и туфли-лодочки, за много лет не просто надоевшие – вызывающие приступы тошноты.
М-м-м. Прикрыв глаза и воочию представив всё это счастье, я даже заурчала от удовольствия. Перед мысленным взором всплыли картины могучих гор, обступивших деревню. Их грозная величественная красота впиталась в мою душу ещё в детстве, когда я приезжала к бабушке на каникулы и с тех пор тянула к себе, как магнитом. Забыть их нереально.
Возможно, именно в горах и крылся секрет Аютау. Люди не уезжали из этой деревни, не пытались перебраться ближе к комфортному городу. Несмотря на отсутствие работы, они строили новые дома и продолжали здесь жить.
– Почти все мужчины ездят на вахту. Кто-то в большие города, кто-то на Север, – как-то раз ответила бабушка на мой вопрос о том, на что существуют местные жители.
Она усмехнулась, слегка прищуривая опутанные сетью морщин глаза, которые были полны бесконечной добротой и одновременно, грустью, – эх, внученька. В больших городах все слепые, как новорождённые котята, жалко вас. Каждый возле своей сиськи, другого не видит. Распихиваете других в поисках соски, а в душе что? Пустота. Все чужие вокруг. Разве это счастье: быть таким одиноким среди людей? Ты, вон, много соседей в доме знаешь? Даже тех, кто живёт рядом – и их имён не скажешь! – внезапно разозлившись, в сердцах закончила она.
Воспоминание о бабушке привычно болезненно укололо в сердце. Вздохнув, я пошла собираться.
Я скучаю по тебе, олэсяй.
Глава 1. Детство
Олэсяй – по-башкирски значит "бабушка". На местном диалекте.
Сейчас мне двадцать девять лет. Моей бабушке, когда она умерла, был сто один год. Как это возможно? Как именно родственница умудрилась стать долгожителем, причем оставаясь крепкой (физически и умственно) до конца – сказать не смогу, хотя предположить можно. Свежий воздух, хорошая экология, умеренное питание – думаю наличие таких факторов многое объясняет.
Наша колоссальная разница в возрасте тоже вполне понятна. Бабушка поздно родила мою маму, в сорок лет, мама дала мне жизнь тоже будучи уже дамой, в тридцать два года. У бабушки была только одна дочь, хотя рожала она несколько раз. Все остальные дети погибали совсем маленькими, как будто над ними довлело страшное проклятье. Из куцых рассказов мамы я поняла, что история с умирающими детьми повторилась и с ней.
Сама тема об умерших детях всегда была под негласным запретом: я видела, какую боль доставляют подобные разговоры маме и бабушке, но, по обрывкам их рассказов предполагала, что виной этим печальным обстоятельствам стало наследственное генетическое заболевание, из-за которого гибли младенцы.
Я была желанным ребенком и долгожданной внучкой. Из куцых рассказов родителей, а в последующем, бабушки, я знала, что у меня был брат, который умер ещё во младенчестве. Его фото, лаконично перечеркнутое траурной лентой, стояло на комоде и было неприкосновенно.
Родители не чаяли во мне души, береги и лелеяли, но ближе всех мы были с олэсяй. Она была настоящей бабушкой старой закалки, из той породы, которых держит на этом свете активная деятельность, движение. До самого конца она сажала в огороде, а потом закатывала в банки овощи, делала компот и варенья. Конечно, в последние годы с моей помощью. Специально для этого я брала отпуск в конце августа и прилетала в Аютау. Для посадки и выкапывания всегда привлекался сосед, Ильдар-агай, дядя Ильдар, значит.
Единственное, что я наотрез отказалась делать: засаживать картофелем её огромный, в сорок соток, участок за домом.
– Нет, нет и нет! – говорила я расстроенной бабушке, – не сходи с ума, олэсяй! Столько картошки тебе не нужно!
– Может быть, я её продам! – пыталась протестовать старушка.
– Я тебе сама целое поле картофеля куплю, если захочешь, – устав от препирательств, говорила я, – не нужно тебе столько!
Самое интересное, ей и раньше не надо было так много, но каждый год – пока были живы родители – мы приезжали и засаживали поле картофелем, а потом выкапывали его. Правда, убирать с использованием трактора нам помогали местные фермеры: бабушкины ученики. Она до шестидесяти лет преподавала в школе русский язык и литературу.
Я догадывалась, куда уходила львиная доля урожая: бабушка многое отдавала многодетным семьям и тем бедолагам, что вечно сидели без работы.
– Нет, тебе хватит вот этого куска земли, – говорила я, стараясь каленым железом вытравить из себя непрошенную жалость. Потому что понимала, что из деревни бабушка не уедет, а уход за таким большим полем – слишком тяжёлая работа, даже если рядом будут помощники. В итоге Ильдар-агай засаживал совсем небольшой клочок земли, с которого выходило всего несколько мешков картофеля.
Я с детства любила приезжать в просторный, очень добротный деревенский дом. Часто олэсяй садилась посреди комнаты, ставила большую прялку и начинала плести нить. Тогда у бабушки ещё были овцы и весь процесс рождения шерстяных носков я наблюдала «от и до».
Вычесанная шерсть, почему-то всегда напоминавшая мне грязно-серую сладкую вату, цеплялась за прялку и сухие цепкие пальцы начинали ловко плести шерстяную нить. Она получалась удивительно ровная, вилась из-под тонкой кисти, наматывалась на веретено, похожее на юлу, когда на нем было много ниток. Я всегда завороженно смотрела на этот процесс, каждый раз изумляясь ловкости и быстроте бабушкиных пальцев. Это было настоящее волшебство – рождение чуть колючей пряжи из непонятного куска ваты. Олэсяй тихо напевала, задумчиво глядя в неведомую даль.
Иногда бабушка начинала рассказывать сказки. Это были легенды, иногда красивые, а порой жутковатые. Чего стоила одна её история о древнем божке по имени Кхакха!
– Давным-давно, когда людей на Земле было ещё мало, всем заправляли Боги. Их было много – Бог Огня, Бог Воды, Бог Леса… – начинала рассказывать своим певучим, чуть надтреснутым голосом, бабушка. – Как-то раз Бог Гор и Ветра – Кхакха решил, что он главнее всех.
Стал он воевать с другими Богами, насылал на леса ураганы, которые выкорчёвывали с корнями древние деревья, заваливал камнями реки, раздувал ветром огонь, превращая его в смертоносный. Требовал от всех полного подчинения. Разгневались Боги. Собрали совет, на котором решили, что нельзя больше оставлять Кхакху на свободе.
А так как он был бессмертным, то решили они заточить выскочку. Изловили его хитростью, да и с помощью самых сильных заклятий закрыли Бога Кхакху в глубокую темницу, откуда нет хода. С тех пор он сидит глубоко под землёй и изредка пытается выбраться. Не даёт ему сделать этого лава – магическая сила продолжает держать Кхакху в темнице. Услышав эту легенду от бабушки в первый раз, лет в семь, я живо представила себе разъяренное лицо божка с кашляющим именем и в страхе спросила:
– А вдруг он вырвется? Что будет, если Кхакха окажется на свободе?
Мама, которая тогда тоже была с нами, услышала обрывок нашего разговора и недовольно цыкнула:
– Никто не вырвется, Эльвира. Это же легенда. Ты уже большая, знаешь, что сказки – это неправда.
Олэсяй задумчиво посмотрела на неё, прекратила прясть и неожиданно ответила:
– Беда будет большая, если вырвется.
Почти всё время в деревне я проводила на улице со сверстниками. Мы ходили на берег нашей реки Ия. Она брала свои истоки из подводных горных ручьев и, шумливая, беспокойная – всегда была холодной. Когда это останавливало детей? И мы мчались наперегонки к реке, поначалу с громким визгом, когда ледяные брызги касались оголенного тела. Кожа мгновенно покрывалась крупными мурашками, а губы синели, но мы продолжали плескаться и нырять, до тех пор, пока вода не начинала казаться тёплой.
Потом выбирались на воздух, который поначалу был колючим и недружелюбным. Мы начинали вновь трястись от холода. Постепенно прикосновения ветра становились всё мягче, солнце ласково касалось кожи, высушивая капли горячими поглаживаниями и незаметно для нас покрывая наши тела новым слоем загара.
К концу августа, когда наставала грустная пора прощаться с подругами и друзьями, мы становились похожими на чертенят: загоревшие до шоколадного цвета, с обесцвеченными хулиганским солнцем волосами. Я возвращалась в город, шла в школу и пару недель сильно грустила по летним беспечным дням, которые всегда пролетали незаметно. Потом учёба и школьные дела, общение с городскими подругами затягивали в привычный суетливый круговорот, но иногда в памяти нет-нет, да и всплывал кусочек ушедшего лета, неизменно вызывая улыбку с лёгкой грустинкой. Потому что каждое лето было неповторимым, особенным, каждый прожитый в деревне день был наполнен своим важным смыслом, и в этом было счастье.
Шли годы, я взрослела. Всё реже хотелось приезжать в деревню, стали больше привлекать лагеря для отдыха или просто каникулы в городе. Мне надолго запомнился один случай, который произошёл, когда мне исполнилось тринадцать лет.
В лагерь мне не хотелось, да и в деревню тоже. Мы с подругами Ларисой и Ирмой все дни проводили вместе: учились краситься, бродили по интернет-пространству и магазинам в поисках модной одежды, а вечерами собирались в парке неподалёку от моего дома.
У нас была своя компания: три мальчика, Олег, Тагир и Рустам, три девочки: Ирма, Лариса и я. С девочками мы учились в одном классе, а мальчики были старше нас на пару лет. Мы дружили и уже потихоньку начинали разделяться на симпатизирующие друг другу пары. Мне нравился не темненький Рустам, или шатен Тагир, а рыжий выдумщик Олег. Впрочем, лишь до тех пор, пока в наш класс не пришёл новенький – Саша Вавилов.
Понятно было моё возмущение, когда меня бесцеремонно выдернули из намечающейся подростковой влюблённости и отправили в деревню к олэсяй? Предлог был донельзя банален: хватит валяться дома, помоги немного бабушке. Я злилась, но истинную причину своего нежелания ехать в деревню не выдала бы даже под страхом смертной казни и поэтому пришлось мужественно прикрыть сердце на замок. Отправиться к олэсяй. Там я постоянно ныла и капризничала, показывала характер и дулась. Бабушка не обижалась, лишь улыбалась, глядя, на меня своими голубыми, как ясное небо, глазами.
– Ильвира, пойдём-ка завтра с утра в лес, сейчас сезон твоих любимых ягод, – сказала она.
Бабушка всегда называла меня именно так, на деревенский манер: нарочито пренебрегая буквой «Э», подставляя вместо неё «И», с ударением на последнюю гласную: ИльвирА. Я давно привыкла к этому.
Вопреки обыкновению, я не сказала: "Не хочу!". Лесные ягоды я любила, хотя собирать их оказалось непросто.
На следующий день мы оделись так, чтобы не было оголенных участков тела (дабы не обгореть на солнце), натянули панамки и отправились по дороге в сторону гор. Знакома ли вам жадность собирателя ягод? Ощущение ломоты в пояснице от бесконечных наклонов, мысленное обещание "Всё, последняя банка", а затем "Ну, ещё одна и хватит", а потом… Ещё полная семисотграммовая посудина. С лёгким шуршанием сыпались в десятилитровое ведро дразнящие алые ягоды. Ещё одна! Я уже не могла нагибаться, каждый наклон отдавался непривычной ломящей болью в спине, и я с удивлением смотрела на олэсяй, которая все так же легко собирала манящие спелыми бочками плоды.
В конце концов я стянула с головы мешающую обзору панаму, заткнула её за пояс и стала собирать ягоды чуть ли не лёжа. Солнце исчезло за набежавшими тучами, бабушка озабоченно посмотрела наверх:
– Дождь собирается? – она быстро зашептала что-то неразборчивое.
Стало совсем темно, угрожающе заворчал гром, острое лезвие молнии прорезало тяжёлое вспухшее брюхо неба, и… в этот момент что-то произошло со мной. Я очутилась в глубине какой-то пещеры. На стене загадочно и зловеще светились письмена на незнакомом языке.
На улице рокотал гром и бесновался сумасшедший летний ливень, а в пещере кто-то протяжно напевал, точнее, как будто мычал на одной заунывной ноте.
– Олэсяй! Ты где?! – испуганно закричала я, озираясь.
Меня охватил ужас, такой глубокий, что единственным желанием было выскочить из этой пещеры и бежать прочь со всех ног. Но… Выхода не было видно. Лишь исчерченные диковинными, горящими во мраке, буквами каменные стены нависали надо мной. Песня-вой прервалась и наступила тишина. Но ненадолго. В следующий миг раздался оглушительный хохот и чудовищный рев, в котором я, теряя сознание, успела разобрать слова:
– Даже не думай остановить меня!!!
…Меня больно хлестнули по щеке, и я открыла глаза. Надо мной нависло озадаченное лицо бабушки, а над её головой стремительно расходились в разные стороны мрачные тучи. Превращались в лёгкие облака, которые, в свою очередь, испарялись, таяли на глазах. На лоб мне с ощутимым стуком упали две тяжёлые капли. Две капли – и больше ничего. Небо вновь стало безоблачным и засияло иссушающее солнце. Олэсяй помогла мне подняться, сердито выговаривая:
– Сказала же, не снимай панамку! Голову напекло! Иди, посиди в тени, попей чай, отдохни.
Я отошла к ароматным липам, дающим прохладное спасение. Уселась на траву, подстелив олимпийку. Глотая вкусный чай с душицей и зверобоем, который мы взяли вместо воды, я размышляла над тем, что со мной приключилось. После некоторых раздумий, пришла к выводу, что мне всё привиделось из-за солнечного удара.
С того времени в жаркие дни я всегда надевала бейсболку, до тех пор, пока не повзрослела. Каждый раз при этом яркой вспышкой в памяти проносилась мрачная, пещера без выхода и тут же истаивала в неизведанных лабиринтах мозга. В такие минуты я вновь ни с того, ни с сего испытывала первобытный ужас, от которого начинало замирать сердце, а лоб покрывался холодной испариной. То, что произошло при сборе ягод – было всего лишь минутной слабостью организма, техническим поражением от яростных солнечных лучей, но оставило неприятный след на всю жизнь.
После этого лета я всё неохотнее приезжала в деревню, а вскоре вышла замуж, и мы всей семьёй переехали в Москву. Стали приезжать к бабушке вместе с Сашей, мужем. Я видела: он не понравился олэсяй. Что-то такое она прочитала в его глазах, нахмурилась и по привычке чуть заметно зашевелила губами, как будто нашептывая что-то про себя. Я постаралась не обращать на это внимания, да и сама олэсяй относилась к моему мужу ровно и доброжелательно, но почему-то тем вечером, когда мы остались одни, Саша сказал:
– Бабушка у тебя… Как будто в душу залезла. помешала там кочергой, покрошила угли, да и закрыла дверцу. Вот как я сейчас. Не очень приятное ощущение. Она у тебя не ведьма? – Он закрыл печную дверцу и поставил кочергу рядом.
– Всё может быть! Ей, кстати, девяносто лет. Но тогда и я ведьма?
Расхохотавшись, я схватила веник, зажала его ногами и стала скакать по комнате, изображая летающую нечисть. Сашка подбежал ко мне, отобрал метелку, отбросил её в сторону и поднял меня на руки:
– Хоть ты и вредная, натуральная ведьмочка, но я тебя люблю, – улыбка сползла с его губ, а глаза стали серьёзными.
Глава 2. Мой мир меняется
И я… Любила тогда своего Сашку. Хорошего заботливого парня, славного и доброго. Когда же он изменился? В какой момент что-то надломилось в нём, превратив его в бессовестного лгуна, что заставило его посреди благополучной жизни стать зависимым?
У меня не было ответа на эти вопросы. Только отголоски былого горя, которые уже притупило всемогущее время. И чувство вины, тяжёлое, давящее. Как будто я была причиной его болезни, а потом гибели. Я всегда запрещала себе думать о смерти Саши, потому что срывалась на другие мысли, вольно или невольно. На причиняющие боль размышления о том, что всего этого могло бы не быть, если бы я тогда согласилась родить, а не сделала аборт.
Я выскочила замуж, едва мне исполнилось восемнадцать. Мы тогда ещё жили в Башкирии, в небольшом городке Салавате. Папа был главным инженером на заводе, мама – домохозяйкой. Потом друг отца позвал его работать в Москву. Мы переехали.
Моя первая любовь – одноклассник, Саша Вавилов, дружили с самых юных лет, а потом приятельство переросло в более глубокое чувство. А может быть, ничего не изменилось, мы просто перепутали игру гормонов с любовью. Мы поженились сразу после школы: общались до этого события пять лет с тех пор, как он пришёл в наш класс. Наверное, через год неразлучной дружбы мы решили, что поженимся и сообщили об этом родителям. Я пришла домой после сеанса кино и сказала:
– Мам, пап, мы с Сашкой поженимся.
Помню, как охнула моя мама, мгновенно побелев и изменившись в лице.
– Ты… Вы что, ждёте ребенка? – не своим, а каким-то низким грудным голосом произнесла она.
Наверное, мои слова были настолько неожиданными, что она ляпнула, не подумав. Я недоуменно переводила взгляд с мамы на застывшего с газетой в кресле папу. Он как будто превратился в статую, даже глаза не мигали.
– Нет. При чем тут… – до меня дошло, и я захохотала, – нет, мам, я не беременна! И вообще, мы пока не собираемся!
Я почувствовала, что лицо заполыхало огнём. Постеснялась произносить слово "спать", но родители всё поняли без лишних объяснений.
– Вот и правильно, Элечка! – с облегчением улыбнулась мама, – вот и хорошо.
– Я имела в виду, что мы поженимся сразу после школы, – зевнула я.
Родители переглянулись.
– До этого события четыре года, дочь, – осторожно сказала мама, – ещё передумаете сто раз.
– Неа, не передумаем. Мы решили. Раз и навсегда. Вместе.
Я говорила уверенно о любви навсегда и через год после свадьбы, и через два. Я знала, что это мой мужчина, моя затерявшаяся, а потом чудом найденная половинка. Банально, да. Что поделаешь? "Все счастливые семьи похожи." И мы были такими, безумно, бессовестно счастливыми, каждый день ныряющими в купель любви, а потом дарящие окружающим волшебный свет!
Поначалу всё шло сказочно. Я поступила в институт, родители мои купили трёхкомнатную квартиру в Москве, куда мы все дружно переехали. Сашка в универ пролетел, поступил в колледж учиться на механика.
Потом – армия, я дождалась, само собой, жена законная. Год быстро пролетел. А после армии началось… Как будто подменили человека. Начал выпивать, про поступление уже и разговоров не было. Отмахивался, дескать, и так хорошо зарабатываю, что не нравится? А потом и вовсе стал приходить странный. Трезвый, а глаза пустые. Смотрит на меня, а не видит.
Я быстро всё поняла, но к тому времени зависимость было уже не побороть. Не моими хлипкими силами, по крайней мере. И начался в нашей жизни страшный период, под названием: запрещённые вещества.
Саша тогда уже как будто умер, исчез. Вместо него появилось на свет существо со стеклянным взглядом, постоянно виснущее, временами отвратительное и жалкое. И всё равно – любимое и желанное. Мы всегда верим в то, что близкий человек изменится. Даже зная, что он смотрит в глаза и лжёт. Вскоре я забеременела. Банально, порвался презерватив. Рожать от наркомана? Я не рискнула. Потому что тогда же выяснился страшный диагноз мужа: ВИЧ. Каждый день холодеть от мысли, что у ребёнка может обнаружиться эта болезнь? К тому же он и так был бы в группе риска из-за наследственной генетической аномалии. Я не заразилась чудом, возможно потому, что к тому времени мы спали врозь. Наш брак развалился задолго до смерти мужа. Наверное, в тот момент, когда я убила маленькую жизнь, теплящуюся под сердцем. Получила за это бездетность навсегда. Вскоре Саши не стало. Умер от передозировки.
Оставшись наедине с собой, могла признаться: я оказалась слабой. Не смогла пройти этот путь. Побоялась хождения на приём в "нехорошую больницу", устрашилась, что меня там увидят знакомые. Испугалась всего, что могло сопутствовать постыдной для меня болезни. И как следствие – получила бесплодие. Мне повезло: я не заразилась. И ребёнок мог родиться здоровым. Мог. Когда я думала о ребёнке, душа каменела. Нет, нельзя вспоминать. Табу.
Больше замуж мне не хотелось. Да и как-то незаметно пролетели годы. Выучилась, получила диплом, устроилась в банк. Сначала обычной кассиршей, потом поднялась по карьерной лестнице до управляющей. Хорошая машина, квартира, денежный достаток. Что ещё нужно человеку для того, чтобы чувствовать себя самореализовавшейся?
…Сидя за столом в офисе, я достала карманное зеркальце, вытерла непрошенные слёзы. Иногда, стоит отвлечься от бесконечных графиков и таблиц, в мозг врываются незваные рассуждения, уносят в прошлое. Хорошо, что такое происходит нечасто. Прихорашиваясь, усилием воли перевела мысли на свою внешность.
Я не похожа на башкирку. У нас в роду все такие: светлые глаза, белая кожа, русые волосы. Папа говорил, что башкиры бывают и такими. Вот глаза у меня странные. Нет, на первый взгляд очень обычные, только непонятного цвета. Мама так и не смогла определить их оттенок и смеялась: "Серо-буро-малиновые." На самом деле они меняли окраску в зависимости от света и настроения. Когда на моей душе было безоблачно, то и палитра радужки отражала безмятежную голубизну неба. Если я раздражалась или злилась – глаза темнели, становились серыми.
На работе сначала думали, что я ношу цветные линзы. Пока я довольно быстро (за два года) не сделала карьеру от простого кассира до управляющей филиалом банка. Почему поверили, что это мои натуральные глаза именно тогда? Всё просто. Волшебное преображение происходило часто во время совещаний. Иногда голубой оттенок менялся на серый, и внимательные клерки знали, что их ждёт небольшой, но жёсткий разнос.
Когда я сделала аборт, а после умер Саша, мои глаза несколько месяцев были даже не серыми – грязно-пепельными, подернутыми тёмной дымкой.
сгоревших надежд. Горе наполняло их мутной взвесью. И когда ушли друг за другом мама и папа. И теперь, когда не стало бабушки.
Все мы постигаем науку – как продолжать жить после потери близких людей, учимся всё время, но никто ещё не смог сдать экзамен. Потому что так, как было раньше, до потери – не будет. Боль остаётся с нами навсегда, меняя душу изнутри, прорастая в неё тонкими пульсирующими нервами. Задень один волосок ярким воспоминанием – и она вернётся, оживёт, полыхнёт вспышкой, раздирая душу. Оттого с годами даже в самые счастливые минуты в наших глазах появляется печаль. Отблеск вросшей в душу боли.
Таково большинство людей. Такова я, Хамитова Эльвира Талгатовна, управляющая одного из филиалов "Сити-Глобал-Банк", "женщина со стальным стержнем", как любя называл меня босс.
Несмотря на впечатлительность и ранимость, я оказалась довольно удачливым приспособленцем. За четыре года работы управляющей поняла, что весьма гибко могу адаптироваться под какие угодно обстоятельства. Да и возможно ли по-другому занять более-менее весомый пост в наше время?
Мы все носим маски в той или иной степени. Мысль не нова, думаю, ей столько же лет, сколько человечеству. Живем в социуме и подчиняемся его правилам, иногда негласным: улыбайся, будь любезным, делай вид, что у тебя всё хорошо. На работе я много раз наблюдала за людьми, потерявшими своих близких. Почти все они улыбались и шутили, как прежде, лишь в глубине глаз пряталась грусть. Совсем незаметная, если не присматриваться.
Как-то раз я задумалась о своём поведении после смерти родных людей. И пришла к выводу, что поступала точно так же. Потому что негласно не принято выставлять своё горе напоказ, да и не хочется. Слишком личное. Проще натянуть привычную маску и жить дальше с улыбкой, даже если на душе скребутся неведомые твари с метровыми когтями.
Я вскарабкалась по карьерной лестнице не по головам и не через кровать. Всему виной – моя целеустремлённость, а после некоторых событий в личной жизни – зацикленность на работе. Мне повезло с шефом: толстый, истекающий литрами пота, с невероятной одышкой… Почему повезло? Потому что у него и в мыслях не было так или иначе домогаться меня. Более того – думаю, его бы хватил удар, если бы я сама вдруг вздумала строить ему глазки. Мой босс, Герман Генрихович Видергольд, как и многие вершители судеб, мог заигрывать только с деньгами – они были его настоящей и единственной любовью. Интересно, испытывал ли он горечь от потери близких?
От размышлений о сильных мира сего меня оторвал непривычно возбуждённый голос Тани, раздавшийся по конф-коллу:
– Эльвира Талгатовна, к вам посетительница! Я сказала, что вы заняты, но она… – секретарша не успела договорить по громкой связи: ко мне в офис ворвалась пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок на затылки. Несмотря на конец августа, она была одета в старинное осеннее пальто, довольно плотное. "Как не жарко…" – мелькнула равнодушная мысль и тут же исчезла. Я вежливо улыбнулась:
– Добрый день. Чем могу…
Я тоже не договорила, потому что старушка кинулась прямо к моим ногам и рухнула на колени. Наверное, выражение лица у меня в этот момент было идиотским.
– Встаньте, пожалуйста! – Я кинулась к ней, попыталась поднять, но женщина как будто пустила корни в пол.
– Помоги мне! Фатеру отбирают! – Низким голосом пробасила она, вцепившись в мою руку.
– Что делают? – в эту секунду я поняла, что она имела в виду квартиру. И очевидно жильё забирает не кто иной, как наш банк.
– Фатеру! – взревела старушка и слёзы покатились по маленькому морщинистому лицу, оставляя на щеках блестящие полоски.
– Так. Давайте для начала поднимемся на ноги и пересядем в кресло! – я пришла в себя и кивнула Татьяне, вставшей на пороге кабинета с видом солдата, готового кинуться грудью на вражеский дзот.
Почему хороший секретарь работает на своём месте годами? Потому что понимает начальника без слов, читает мысленные посылы и невербальные сигналы. Вот и Татьяна глазами передала мне, что всё поняла и испарилась.
Бабушка прекратила упираться и послушно поднялась с пола. Вытерла слёзы.
Я села напротив:
– Как вас зовут?
– Синицына Варвара Лексевна я, – совсем по-детски шмыгнула носом бабуля.
В сердце тонким остриём вонзилась жалость, мгновенно распространилась по крови, мешая сосредоточиться.
– Варвара Алексеевна, будем знакомы. Меня зовут Эльвира Талгатовна, можете называть просто Эльвира. Теперь рассказывайте, что произошло. Обещаю, что постараюсь сделать всё, что в моих силах! – мягко сказала я.
Бесшумно появилась Татьяна, принесла нам чай. Я чуть улыбнулась, провожая её взглядом. Хороший секретарь… Если бы сейчас у меня сидел какой-нибудь пузатый бизнесмен, она бы пришла в туфлях на каблуках. А так пришлёпала в балетках, в которых обычно сидела за столом. Чтобы не нервировать лишний раз и без того взбудораженную посетительницу.
– Банк забирает фатеру, – старушка прерывисто вздохнула, сделала глоток чая, окончательно успокаиваясь и начала свой рассказ.
История её оказалась, увы, совсем не уникальна, хотя неприятно поражала циничностью. Внук Ванюшка захотел купить квартиру. Вот только денег у чада не было. Вот и упросил он любящую бабулю подписать документы на кредит под залог её жилья. Якобы, должен был вскоре получить крупную сумму за работу. Только никакой квартиры чадушко покупать не стало, а сгинуло с энным количеством денег в неизвестном направлении.
Банк, не получив своевременную оплату, естественно стал слать письма и звонить старушке, ведь по всем документам кредит взяла она. Ну а потом банк подал в суд на приобретение залогового жилья. Получив «письмо счастья», бабушка ничего не поняла, пока не зашла к соседке, и та не растолковала ей в чём дело.
– Уехал Ванька, незнамо куда! – твердила старушка и махала рукой, изображая полную неизвестность.
– Татьяна, зайдите, пожалуйста, – позвала я секретаршу по конф-коллу.
Когда появилась Таня, я попросила принести банковские документы Синициной Варвары Алексеевны. Пока секретарша занималась поисками, мы сидели и разговаривали. Бабуля была словоохотливой. За короткое время подробно рассказала о себе, о внуке.
Оказалось, сама она родилась и выросла в деревенской глубинке, а двухкомнатную квартиру получила в своё время в наследство от бабушки, предусмотрительно прописавшей внучку на свои законные квадратные метры. Я поняла, откуда у неё этот простой говор. Хотя Варвара Алексеевна прожила много лет в столице, работала она в основном уборщицей, пока от артрита не заболели руки.
Я невольно опустила глаза на её скрюченные пальцы и в груди заныло. Жалость, уже растекшаяся по крови, теперь вспухала, стремясь выкарабкаться наружу, мешая дышать и норовя подобраться к горлу. Подсознательно я понимала, почему так происходило. Я смотрела на незнакомую бабулю, а видела на её месте свою олэсяй, именно эта ассоциация мешала трезво проанализировать ситуацию.
При разговоре о любимом внуке, Варвара Алексеевна вновь прослезилась, пришлось успокаивать. Как я поняла, Иван, который был моложе меня на четыре года в последнее время работал дома.
– Он этот… Франсер! – бабушка промокнула глаза старинным клетчатым носовым платком.
– Фрилансер? – догадалась я.
Бабуля закивала.
– А как ему платили? – как будто невзначай спросила я.
– Иногда очень хорошо, – Варвара Алексеевна как-то горделиво приосанилась, – даже автомобиль купил. В магазин, на рынок меня возил… – Она вздохнула и продолжила, – потом продал его. Сказал: «Скоро много подниму, тогда возьму машину получше.»
Стоп. В моей голове что-то забрезжило. «Много подниму.» Проанализировать мысль я не успела, потому что вошла Татьяна и положила передо мной папку с бумагами.
Я листала документы, всё больше хмурясь. Плохо, плохо. Нигде внук Иван никак не фигурировал, а значит и спрос будет с Варвары Алексеевны. Банк охотно дал кредит без всяких поручителей, ведь в залог предлагалась квартира.
– Ну что там? – с надеждой спросила старушка.
– Варвара Алексеевна, это же ваша подпись? – уточнила я, показывая её кредитный договор. Бабушка вновь кивнула:
– Моя… Дак ведь Ванюша пропал! Не смогу я платить столько! Неужели ничего не сделать? – её глаза наполнились слезами.
Я вздохнула, пытаясь острыми шпильками своих туфлей затоптать жалость, рвущуюся наружу:
– К сожалению, вряд ли я смогу вам помочь, Варвара Алексеевна. Но вы не переживайте так сильно. Квартира у вас в хорошем районе, кредит явно меньше стоимости жилья. Думаю, от продажи останется некая сумма, которую банк вам вернёт. После уплаты всех процентов и пеней, а также расходов на судебные издержки.
Видела по её глазам, что она ничего не понимает, кроме того, что я не смогу помочь и поспешила перевести на понятный язык.
– После продажи квартиры и уплаты кредита вам вернут оставшуюся сумму. Вы сможете купить себе жилье. Конечно, не в Москве, но всё же не останетесь на улице.
Старушка вновь беззвучно заплакала, уткнувшись морщинистым лицом в огромный платок. Что я могла сделать? Выйдя из-за стола, подошла к ней. Резко и остро закололо в груди, и я глубоко вздохнула, прогоняя боль.
– Варвара Алексеевна, – я присела перед ней на корточки, подтянув узкую юбку, – ну не переживайте вы так! Не рвите душу! У вас будет квартира, обещаю, что найду вам хорошего риэлтора! А ваши дети? Они не могут помочь? – С надеждой спросила я.
– Нет у меня никого, кроме Ванюшки, – не отрывая от лица платок, всхлипнула бабушка, – дочка Люба была, Ванина мама, так десять лет, как умерла от рака. А мужа у неё не было, одни мы нянчились с мальцом.
– Всё будет хорошо. Я обязательно помогу вам. Только не плачьте, – я осторожно отняла её руки от лица и заглянула в мокрые глаза. Улыбнулась ободряюще.
Глава 3. Чужая бабушка
Варвара Алексеевна ушла, немного успокоенная. Я вернулась за стол, стерев с лица улыбку и стала изучать бумаги дальше. И – окаменела. Сейчас, после ухода бабули, с глаз спала пелена. Я вновь обрела способность анализировать, сопоставлять факты и делать выводы. Увидела дату взятого кредита: то, на что должна была обратить внимание в первую очередь, и что, под влиянием жалости, было упущено.
Кредит был взят несколько месяцев тому назад, а по условиям нашего банка, при неуплате более полугода включается штрафная система. Вот так, получилось, что я обманула старушку. Никаких денег после всех возможных вычетов и штрафа, не будет. Как бы ещё бабуля должна не осталась. А ведь я работаю на этой должности не первый день и так проколоться! Наобещала бедной бабушке, а как быть теперь?
Я встала с места, намереваясь бежать к нашему юристу Лисовскому, но тут же села обратно. Все ясно и без его длинных консультаций, перемежаемых бесконечными "э-э-э". Сопровождаемых маслянистым взглядом, который, казалось, оставлял на моей одежде жирные пятна, особенно в области груди.
Конечно, надо поехать к Варваре Алексеевне и все объяснить. Моя блузка тут же пропиталась потом, едва я представила себе этот разговор. Поеду к ней завтра, решила я. Сегодня пятница, завтра выходной, но так даже лучше. Отсрочив таким образом приговор, я испытала кратковременное облегчение.
Попросив у Тани кофе, я села проверять отчёты. Числа хаотично вертелись в голове, никак не желая укладываться в гармоничный ряд. Отложив в сторону цифровую пытку, я вдруг придумала выход для Варвары Алексеевны.
Банк может снять штрафные санкции, если бабуля докажет, что она ни сном, ни духом не ведала, что внук использовал её квартиру, чтобы получить деньги. А мы это обязательно докажем. Конечно, мне нельзя будет афишировать свое участие в деле защиты бабули. Найду ей хорошего адвоката. Надо позвонить старушке и попросить её приехать вновь, чтобы написать соответствующее заявление. Сегодня не буду дёргать её, решила я, теперь только в понедельник.
Я даже повеселела. Всё-таки, не обманула!
Позвонила Лариса, с которой мы дружили ещё со школы, моя неизменная спутница в походах на фитнес и шопинг. Вместе поступали в универ в Москве, только она жила в общаге. Впрочем, высшее образование Ларочке так и не пригодилось. На пятом курсе она познакомилась с Денисом, успешным бизнесменом, вышла замуж и благополучно осела в образе домашней хозяйки.
– Как поживает грозная управляющая? – поинтересовалась она. С трудом отогнав навязчивые мысли о бабуле, бессовестно обманутой собственным внуком, я ответила:
– Всё в порядке. Как сама?
– Я – норм. Слушай, Элик, сегодня вроде пятница? Может быть, куда-нибудь сходим, развеемся? В ресторан там или в ночной клуб? Можем на дискотеку «Кому за тридцать», мне мама про такие рассказывала, – она хохотнула.
– Нет, не получится, я сегодня вымоталась, – отказалась я.
Лариса, почувствовав, что у меня нет настроения, не стала докучать долгими разговорами и вскоре попрощалась. Я сделала глоток кофе, поморщилась, потому что он остыл. Подумала про Лариску. Вот кому хорошо: муж – предприниматель, сама целыми днями сидит дома и контролирует работу няни и домработницы. При этом ведёт себя, как свободная женщина, несмотря на наличие мужа и двоих детей. Кажется, я начинала ей завидовать. Даже не её независимости и раскованности, а тому, что не было на ней такого груза ответственности, который я очень отчётливо ощутила сейчас.
В понедельник вместо перерыва на обед, я отправилась к Варваре Алексеевне. Поднимаясь на лифте, думала о том, что эту бабушку как будто послали мне высшие силы. Именно помогая ей, я ощутила прилив энергии и мрачный сплин стал рассеиваться. Если бы не смогла помочь с решением её вопроса, то просто предложила бы переехать в бабушкин дом. А что? Он не стоит больших денег, а Варваре Алексеевне будет где жить.
Выйдя на площадку четвёртого этажа, я решительно направилась к двери под номером сорок один. Можно было, конечно, позвонить и рассказать про заявление по телефону. Но мне хотелось поговорить с ней лично.
Я подошла к старенькой, обитой чёрным дерматином двери и потянулась к звонку. В груди вдруг резко и пронзительно заныло, как будто кто-то тронул туго натянутую струну. Так и застыла с поднятой рукой и приклеенной улыбкой. Не знаю, что произошло. Ничего не изменилось, никто не выскочил, не кинулся на меня из-за двери. Тишина и покой царили на площадке, но я почувствовала странное дуновение ледяного ветерка прямо в лицо. Как будто стояла перед кондиционером, установленном на минимальную температуру.
Я непонимающе оглянулась, пытаясь найти причину странного ощущения и по-прежнему не прикасаясь к пластиковой кнопке. Соседская металлическая дверь распахнулась, как будто там кто-то находился и ждал моей реакции. На пороге стояла черноволосая женщина, лет сорока, в махровом халате ярко-красного цвета. Она разглядывала меня и хмурилась. Отчего-то моя рука безвольно опустилась вниз, так и не встретившись с круглой чёрной кнопкой старого звонка.
– Нет их. Вам кого? – Спросила женщина.
В её глазах, тоне, которым она говорила – сквозила неприязнь.
– Здравствуйте. Я к Варваре Алексеевне. – Мне стало зябко под неприветливым хмурым взглядом.
– Умерла она. Вчера вечером, – ещё больше помрачнев, ответила соседка.
– Как? – я чуть было не задала идиотский вопрос: "Вы шутите?", но вовремя спохватилась.
– Так. А вам она зачем? Из банка, небось? Всё денег хотите, квартиру отобрать? – голос женщины становился всё громче, заполняя гулкое пространство подъезда.
Мысли в голове потекли удивительно медленно и тупо. "Наверное, именно к ней и приходила Варвара Алексеевна, чтобы та объяснила, что же от бабушки хочет банк", – подумала я. Явственно представила, как старушка робко стучится в металлическую дверь: "Пусти, соседка, не пойму ничего. Уж три раза письмо прочитала… Объясни ради Христа, чего ж им надо? " И медленно округляющиеся глаза этой женщины, когда взгляд её скользит по сухим канцелярским фразам.
– Как она умерла? Что случилось? – игнорируя крики соседки, выдавила из себя.
Та внезапно замолчала, как будто щёлкнули выключателем, а потом заговорила на пару тонов ниже:
– Внук у неё игроманом был, оказывается. То ли проигрался, то ли в долги влез, а только вчера вечером, два здоровых лба бабу Варю навестили. Нет, не пугали, а сказали мягонько так: "Ищи, бабанька, внука, пусть отдаст, что должен. А то мы найдём."
Видно, она представила, что с Ванькой сделают, когда разыщут. Зашла ко мне, белее снега и стонет: "Настя, помоги! Живот болит, сил нет." А потом про историю с теми мужиками рассказала. Главное, скорую не даёт вызвать! «Помоги до туалета дойти, живот крутит» – и все тут! – соседка горестно покачала головой и приложила руку ко рту. – Я вызвала, хоть она сопротивлялась. Оставила бабу Варю у себя на диване и пошла "неотложку" встречать. Когда с бригадой "скорой" поднялись, баба Варя уже мертвая в прихожей лежала. Глаза открытые. Видно, в туалет отправилась, да не дошла, – женщина тихо всхлипнула, опустив голову.
Договорила, едва слышно:
– Не живот у неё болел, сердечный приступ был. Боль так отдавала. Медики объяснили. В морг забрали бабу Варю. Хоронить некому, я уже места себе не нахожу, – она замолчала, жалобно глядя на меня.
От её агрессивности не осталось ни следа.
– Послушайте, Настя. Я помогу с похоронами, – я подошла к ней ближе. – В каком она морге?
Женщина изумленно заглянула в мои глаза, тихо ахнула:
– Вас Господь Бог послал! А вы ей кто?
– Никто. Когда-то дружила с её дочерью, – солгала я.
Узнав все, что было нужно, я вышла на улицу, сдерживая, рвущиеся из груди рыдания.
…На похоронах Варвары Алексеевны было несколько человек, преимущественно соседи, бабушки и дедушки, да знакомая мне Настя. Я смотрела, как комья земли катятся вниз, с глухим стуком ударяясь о крышку гроба и думала о Варваре Алексеевне, бабе Варе.
Она не перестала любить своего внука, который предал её, она и умерла, переживая за него, боясь, что ему причинят боль. Как это объяснить? Что это – бесконечный альтруизм, материнский инстинкт? А со стороны внука: такой же безмерный эгоизм? Как можно было поступить так бессердечно?! Ответов у меня не было, равно, как и сил. Да и кто я, чтобы судить? Это был хороший удар, мощный хук в челюсть, который выбил из меня всю оставшуюся наивность.
Варвара Алексеевна была посторонним человеком, которого я видела всего лишь раз, но что-то изменилось после её смерти. Моя благоустроенная жизнь катилась по наклонной плоскости, все больше ускоряясь. Многое теперь виделось в другом свете: уродливом и омерзительно-реальном. Комфортный ванильный мир таял, обнажая безобразно изменившиеся остовы трухлявых идеалов. Я не была виновата в смерти Варвары Алексеевны, наоборот, взяла на себя организацию похорон, но что-то со мной произошло, как будто её внезапный уход стал катализатором. Или – триггером, как сейчас модно говорить.
Хуже всего было то, что её смерть как будто вновь окунула в чуть отодвинувшееся со временем горе. Словно содрали наросшую корочку на ране, обнажив болезненную кровоточащую поверхность. Воспоминания атаковали меня с прежней силой, и новые переживания возвращали в старую хандру.
Надо было лететь в далёкую Башкирию, принимать наследство. Дом в деревне с названием Аютау – всё, что осталось в память о любимой бабушке. Аютау – Медвежья Гора. Мне рассказывали, что раньше здесь водились медведи. Я застыла у кофе-машины, погрузившись в совсем недавнее прошлое, вспоминая печаль в глазах бабушки, когда виделись в последний раз. Она прилетела ко мне в гости, в московскую квартиру.
– Лишь бы не зимой, – вдруг ни с того, ни с сего проронила она, с грустью глядя на меня ясными голубыми глазами.
– Что – не зимой? – переспросила я, думая о своих рабочих банковских проблемах.
– Умереть бы летом… Зимой земля жёсткая, ребятам тяжело будет копать…
