– Олэсяй! – грозно нахмурилась я, – Ты давай мне не разводи депрессию!
– Никаких репрессий! – улыбнулась бабушка. Она любила иногда пошутить, притворяясь, что не понимает того или иного слова. На самом деле, учитель русского языка и литературы, конечно, только посмеивалась. Потом она посерьёзнела, – эх, Ильвира, скоро совсем одна останешься…
– Хватит, я сказала! – начала злиться я.
– Не кричи, – ещё мягче произнесла бабушка, и от следующей её фразы я прикусила язык, – ты на работе у себя начальник, а для меня сопливая девчонка. Я ведь, к чему это говорю? Не для того, чтобы тебе настроение испортить нытьём. Чувствую, что скоро придёт пора. А значит и тебе придётся многое поменять в своей жизни.
Нет, она не просто испортила мне настроение. Я почувствовала, как с каждым её словом меня начинает захлёстывать жёсткий сплин: именно такой у меня был после похорон мамы и отца. Выбиралась из неприятного состояния с помощью работы, но тягостное ощущение запомнила навсегда. Самое страшное в этом моменте было то, что я отчётливо осознавала: бабушка права. И ничего с таким знанием не поделаешь. Чувство собственного бессилия заставило сжать зубы, глаза наполнились непрошенными слезами. Пряча взгляд, я притворилась, что занята завариванием чая. Никогда она так откровенно не рассуждала о смерти, тем более… своей.
Она пыталась что-то сказать мне тогда, вновь заводя разговор о том, что скоро всё поменяется, но я всё время уходила от темы. Слишком болезненной она оказалась для меня. Я не была к ней готова. И когда через три месяца моей любимой бабушки не стало, меня разрывало не только горе, а ещё ощущение вины, за то, что не стала её слушать. Но, как говорит мой смешливый начальник: «Фарш невозможно прокрутить назад…»
Олэсяй умерла в марте. Земля была ещё мёрзлая…
Моя бабушка оказалась права! Всё поменялось в одночасье!
Сначала у меня не было и мысли о том, чтобы бросить работу, сменить привычный уклад жизни на деревенский. Продать дом, да и забыть о нём, лишь изредка с теплотой вспоминая детство, родителей, бабушку. И после происшествия с Варварой Алексеевной какое-то время я продолжала работать по инерции, ощущая в душе разрастающуюся пустоту.
Все окончательно перевернул в моей голове даже не случай: жизненное наблюдение. Обычно я ездила на работу и обратно на своей машине. Невзирая на дорожные заторы, которые я все чаще называла созвучным словом, напоминающем о кишечной непроходимости. Будучи управляющей, я вполне могла иногда позволить себе "застрять в пробке". Зато комфорт был постоянным спутником моих поездок на работу и обратно.
Вот это и не давало мне никогда открыть глаза. Внешнее благополучие, едва слышно урчащий мотор, тепло салона и лёгкая успокаивающая музыка – всё это ослепляло, оглушало, внушая убеждённость, что жизнь удалась. Как сказала бабушка? Слепые котята? Да, наверное, в моём случае так и было.
В один из будничных дней машина решила проявить характер: не завелась и вообще одарила меня презрительным молчанием. Чертыхнувшись, я вызвала такси и долетела до работы в считанные минуты, без особых проблем. А вот обратно… После окончания трудового дня, я посмотрела в окно на улицу и внезапно, повинуясь непонятному порыву, решила добраться до дома на автобусе. Благо, было ещё светло, на дворе только появился, вышагивая хулиганской походкой, зажав в зубах дымящую сигарету, дерзкий рыжий сентябрь.
Неспешно прогуливаясь, я добралась до остановки. Остановилась в ожидании нужного автобуса. И именно здесь, среди толпы разномастного народа остро испытала одиночество и собственную ненужность. Шагни я сейчас под колеса несущихся машин – и никто на этом свете не зарыдает, да что там, даже не вспомнит обо мне с грустью. Разве что на работе печально покачают головами. Немного поахают. Демонстративно промокнут платком слёзы. А на следующий день забудут. Как будто и не было меня.
Домой я вернулась с изменившимся мировоззрением. За какие-то полчаса мое сознание было перелопачено, вскинуто с ног на голову, разрушив привычный уклад вещей. Именно тогда и пришло взбалмошное, казалось бы, решение: бросить всё и уехать в деревню. Немного пожить там, а может, и остаться. Привести в порядок душу и мысли.
На следующий день я пришла в свой кабинет, написала заявление об увольнении и отправилась к Видергольду.
– Смотри, Эльвира Талгатовна! Зря уходишь! Работник ты хороший, по всем показателям вы другим фору даёте. Может, поговорим о повышении зарплаты? Ты, ведь у нас почти Набиуллина! Гениальная татарочка! – С сожалением произнёс Герман Генрихович, утирая пот со лба и толстых щёк.
Я вздохнула, терпеливо ожидая, когда его размашистая подпись ляжет на мое заявление. Видергольд, в свою очередь, уставился на меня, полагая, что именно этого я добиваюсь. Побольше денег.
– Смотрю, Герман Генрихович. Зарплату повышать не надо. Мне очень нужно именно увольнение, – смиренно ответила я. Потом подумала и зачем-то добавила. – Я башкирка.
– К конкурентам уходишь? – недобро покосился директор.
Как такому рассказать о том, как смерть старушки что-то перевернула в душе, о философии и начале новой жизни?
– Давай поговорим, обсудим условия, – всё ещё медля с занесённой над бумагой ручкой, начал уговаривать Видергольд.
– Не надо никаких условий. Просто подпишите заявление, – устало попросила я.
– Да объясни хоть, что случилось?! – он вскинул на меня непонимающий взгляд.
Я только сейчас обратила внимание на то, что глаза у него цвета стоячей болотной воды, мутные и безжизненные. Как раньше не замечала?
– Наверное, случилось то, что у меня вместо сердца не стоит счётчик банкнот, – медленно произнесла я.
Заявление он подписал без дальнейших вопросов.
Глава 4. Знакомство с деревней
…Убив на дорогу почти весь день, ближе к вечеру я добралась до Аютау. Попросила таксиста остановить машину в начале улицы: захотелось пройтись пешком. Катила за собой два больших чемодана и оглядывала окружающий пейзаж, от вида которого сбивалось дыхание и начинало печь в солнечном сплетении.
Горы тяжело нависали надо мной. Ветер закручивал дорожную пыль в шаловливые вихри. Вершины с ещё зелеными, но уже кое-где рдеющими багрянцем, шапками деревьев напоминали мне о бренности всего сущего на Земле, и о своём бесконечном величии. Я с детства помнила эти горы и густые узорчатые малахаи лесов, украшающие их. Казалось, ничего не изменилось, таким родным и тягучим был зов гор. Самообман, осекла я себя. Конечно, всё вокруг изменилось, и прежде всего я сама.
Я подошла к приземистому добротному дому. Сердце отозвалось тонкой щемящей болью. Вот оно, жилище моей бабушки, место, где я проводила летние каникулы: бесконечные, счастливые и беззаботные. Лай соседских собак заставил поспешить. Я подошла к калитке, просунув руку в небольшой зазор, легко приподняла щеколду. Вошла в некогда аккуратный дворик, сейчас густо поросший высокой травой. В лучах закатного солнца она казалась особенного салатового цвета и от этой нежности почему-то хотелось плакать.
Слёзы были близко по многим причинам. Одна из них – главная: бабушка умерла. Я редко приезжала к ней в последние годы, но знание о том, что она жива и здорова, оказывается, обеспечивало меня тем уровнем спокойствия, которое было жизненно необходимо. И вот теперь я лишилась надёжного причала. Одиноко и сиротливо стало на душе. Бабушка пережила моего отца, своего зятя и мою маму, свою дочь. Сначала тяжело заболел отец, оказалось, опухоль мозга на последней, четвёртой стадии. Потом, как-то очень быстро вслед за ним ушла мама после сердечного приступа. А бабушка моя, Минигуль, оставалась такой же крепкой ещё долгие годы.
Смерть родителей я переживала очень болезненно, но всегда чувствовала мощную энергетическую поддержку от бабушки и… Мне становилось намного легче. Я хотела, чтобы она была рядом, звала её, уговаривала и даже плакала. Олэсяй ни в какую не соглашалась жить со мной в столице.
– Иэх, не смеши мои галоши, – махала она рукой, – какая-такая Москва?! Как стану там жить, так и помру сразу от тоски. В гости ещё могу приехать, на пару недель.
Она, действительно, приезжала. Гостила, как и обещала, пару недель и вновь отбывала в свой крепкий, с новым ремонтом, домик. Я до конца лелеяла надежду, что смогу уговорить олэсяй остаться у меня. Но всё было напрасно, бабуля рвалась в свой дом, где была её жизнь, её горы и леса. А теперь бабушки нет. Я прерывисто вздохнула, как будто прорыдала весь день, хотя не проронила ни слезинки. Это душа моя плакала, тоскливо и тонко, как скулит, оставшись один пёс, покинутый хозяином.
Очнувшись от воспоминаний, поднялась по деревянным ступеням ко входу. Достала ключи. Современная железная дверь легко открылась. Внутри дома стало ещё хуже. Пустота вызывающе смотрела на меня изо всех углов, кричала из аккуратно заправленной постели, фыркала из минималистичного убранства двух комнат. Пересилив себя, я наскоро выпила чашку чая, постелила на диване. Нашарила в опускающихся сумерках пижаму в чемодане и улеглась спать.
Спала долго, без сновидений, как будто провалившись в темный подпол. Утром встала, чувствуя себя бодрой. Взглянула в окно и вздохнула. Погода испортилась. Вчерашний теплый вечер наутро обернулся промозглой осенней сыростью.
Сентябрьский дождь зарядил на весь день: нудный и тоскливый. Глядя на непогоду, разыгравшуюся за окном, я растопила печку, потому что вдруг озябла, напилась горячего чая с травами, которые в изобилии сушились у бабушки в сенях и натянула теплую пижаму. Порадовалась, что взяла её с собой. Больше всего мерзли ноги. Покопавшись в шкафу, я выудила вязаные шерстяные носки. Примерив, обрадовалась: они оказались впору. Такое ощущение, что бабуля ждала меня и связала носки. Не её были точно, потому что размером ступней бабушка могла посоперничать разве что с Дюймовочкой или лесным эльфом. Сразу же ноги согрелись и потеплело на душе.
Слушая весёлое потрескивание горящих дров в печке, я совсем приободрилась. Включила для фона телевизор и забралась с ногами на диван. Я вспоминала беззаботные дни, явственно слышала звонкий смех мамы, родные голоса папы и олэсяй.
Во вместительной бабушкиной комнате была большая кровать, на которой спала она сама и диван для меня, когда я приезжала. Но чаще, в летние ночи, мы с бабушкой укладывались в сенях: здесь было прохладно и свежо, не то, что в нагревшемся за день доме. Стояла широкая двуспальная кровать. В жаркие дни мы с бабушкой выносили во двор матрац, раскатывали его на две старинные раскладушки и сушили, потому что он быстро отсыревал.
Спать в сенях было хорошо до тех пор, пока не наступал рассвет. Вместе с солнцем появлялись скопища мух. Возбуждённо жужжа, они бесконечно садились на оголённые части тела и яростно кусались. Можно было отмахиваться сколько угодно, это не помогало. Был единственный выход: натянуть на лицо сетчатую накидку, которой олэсяй накрывала подушки, когда заправляли кровать. Остальные части тела во избежание атак со стороны навязчивых насекомых прикрывались одеялом.
Потом, повзрослев, после прогулок до утра (а точнее, ночных подростковых посиделок возле костра), я тихонько прокрадывалась в дом. Укладывалась спать там, несмотря на духоту, чтобы бабушка не засекла, во сколько я вернулась. Не учитывала я только одного: старушечий сон чуток, и бабуля всегда бдит.
По утрам она обычно делала невинные круглые глаза и восклицала:
– Ай-бай, Ильвира, вставай, сколько можно спать?! Уже девять часов!
Я с трудом разлепляла ресницы и – несмотря на прогулки до пяти-шести утра, мгновенно вскакивала на ноги. То ли юность была тому виной, то ли благодатный горный воздух, но тело тут же наливалось бодростью и спать не хотелось ни капельки.
В соседней комнате на раскладном диване располагались мои родители, когда мы бывали втроём. Впрочем, если мама с отцом приезжали, то ненадолго. Погостив пару дней, они укатывали в Москву. Или на море, если у них был отпуск. Я на побережье была пару раз, но почему-то мне там показалось скучно. Гораздо больше мне нравилось в Аютау, в окружении деревенских ровесников и каждое лето я рвалась именно сюда.
Больше внуков и внучек у бабушки не было. Сама она являлась для этого селения пришлой: из далекой глухой деревушки где-то в горах, а потому и родственников, кроме мужниных в Аютау у неё не было. Про то, родное поселение олэсяй рассказывать не любила. На мои любопытствующие расспросы отвечала односложно: «Она развалилась, все разъехались…» Почему я вспомнила о ней сейчас? Не знаю. Возможно, виной всему была погода, лениво думала я, ныряя в дремоту. Самое то для погружения в пучину ностальгии.
Какое-то мимолётное движение во дворе заставило меня вскинуться и потереть глаза. Померещилось? Нет. Дверь, которую я по деревенской привычке никогда не закрывала на замок (только на ночь), заскрипев, открылась.
Вскочив с дивана, я с замирающим сердцем подошла к ней. Облегчённо вздохнула. Медленно, низко согнувшись в комнату входила соседка, бабка Галия, опираясь на палку. Господи, сколько же ей лет, вспоминала я, глядя на сгорбленную спину. Вслух же поздоровалась по-башкирски:
– Хаумыгыз, Галия-абей. Как поживаете?
– Внученька, Эльвира, здравствуй! – проскрипела бабка, протягивая мне две руки. Я торопливо пожала их. Чуть не забыла об этом национальном обычае: с теми, кого очень уважаешь, здороваться обеими руками, – как поживаем? Доживаем потихоньку. Вот и бабушки твоей, Минигуль, не стало.
Она подняла голову и спокойно посмотрела на меня яркими, совсем не выцветшими от времени, карими глазами. Может быть, потому что постоянно смотрит вниз, ведь скрюченная совсем, мелькнула неуместная мысль. А сама я уже бегом включила электрический чайник, заварила крепкий напиток. Таков обычай: без чая никакие вопросы здесь не решаются. А уж, тем более, если человек просто в гости зашёл.
Мы чаёвничали долго, обстоятельно, старушка чинно опустошала пиалы вприкуску с городскими вкусностями, коими, впрочем, в деревне давно никого не удивить. Вспоминала про мою олэсяй, рассказывала различные истории и, странное дело, разговоры о бабушке не вызвали обычной жгучей тоски, похожей на нестерпимую изжогу, а лишь тёплое щекочущее глубоко в ноздрях чувство лёгкой грусти. Я даже перестала обращать внимание на раздражающий скрипучий голос, слова вливались в мою душу подобно лечебному бальзаму.
– Я чего заходила-то, – после того, как я в четвёртый раз налила воду в чайник, поднимаясь с места, произнесла старушка, сухими ладошками как будто омыв лицо. Чаепитие окончено, поняла я. – Ты дом продавать будешь?
Я растерялась от бесхитростного, в лоб, вопроса.
– Даже не знаю, Галия-абей, – неловко улыбнулась я, – как-то не задумывалась. Только в наследство вступила, да с работы уволилась. Поживу немного, может быть, до зимы. А потом решу.
– Я ведь чего спрашиваю. Правнук решил здесь дом купить. Посмотрели на ваш: почему бы и нет. Участок хороший. Переезжать сюда собираются с невесткой. А строить не хотят пока. Газ проведён опять же, хоть с этим не заморачиваться, – скрипела она своим невыносимым голосом, заставляя меня невольно морщиться, когда особенно болезненно саднило по нервам.
– Я подумаю. Обязательно подумаю и дам ответ в кратчайшие сроки, – глупо, по официальному брякнула я, тут же пожалев об этом. Бабка надолго замолчала, очевидно переваривая мои слова, а потом произнесла:
– Да уж, если решишь продавать, не забудь про меня, – она тяжело вздохнула, – я бы отписала свой дом им, раз так хотят, только уже дарственную на сына сделала… На старшего, Айрата. А то после моей смерти переехали бы. Недолго мне уж осталось.
– Ну что вы, Галия-абей! – пылко возразила я, – не говорите так!
– Эх, Эльвира, – покачала головой бабуля, поднимаясь с места, и, по привычке, глядя в пол, – никого уже не обманешь. Твоя бабушка самой долгожительницей в селе была. А за ней – моя очередь.
После её ухода я ещё долго вертела в руках обертку от конфеты, уставившись в окно. Дождь и не собирался заканчиваться, наоборот усилился. Серая мгла накрыла село. Я размышляла о соседке, Галие-абей, которой наверняка совсем не много осталось. И в то же время, эта женщина думает о других, до конца. Как моя бабушка. О внуках, о детях. Где мне взять столько мудрости, чтобы перестать мучить себя пустыми вопросами и просто наслаждаться жизнью?
Светлый отрезок суток промелькнул незаметно. Включив телевизор, огромную плазму, которую подарила бабуле на день рождения, я валялась на диване, обдумывая, как быть дальше. Дом был полон старых вещей, если хочу его продать, от них надо будет избавиться. Сонно моргая под гулкий говор телепередачи, я размышляла над своим приездом.
Почему-то у меня возникло такое ощущение, что мне здесь совсем не рады, причём даже погода. Вот и бабка Галия прибежала наутро, чтобы поговорить о продаже дома. Совпадение, конечно. Но чувство, что не рады мне – осталось.
Надо бы сходить в магазин, купить продукты, подумала я, нехотя поднимаясь с нагретого местечка. Кроме конфет и разных пирожных, которые я по привычке привезла с собой, еды в доме не было. Вековые заготовки и консервы я раздала соседям, после похорон олэсяй. Посмотрев в окно, на беспросветный дождь, заливающий белый свет, передумала. Схожу завтра, сегодня устрою разгрузочные сутки. С конфетами, пирожными и чаем. Отличная диета.
Так и пролетел незаметно мой первый день в деревне. Уснула я рано, в полубессознательном состоянии небрежно ткнув пультом в экран телевизора. Мне снилось детство, жаркое лето, полное беззаботных весёлых игр, беготни и криков.
На берегу небольшой речушки с оригинальным названием Ия мы с ребятами часто загорали. Тогда водоём был более полноводным и в нём даже водилась рыба. На мели, сквозь прозрачную воду видно было камни и ракушки. Войдя в то место, где степенное течение переходило в бурливое и быстрое, можно было почувствовать, как таинственно перешёптываясь, Ия бежала вперёд, нетерпеливо толкаясь, словно сердясь, что опаздывает куда-то. В жаркие дни на речке мы проводили целые дни: купались, рыбачили.
А на обрывистых берегах, медленно, но неуклонно съедаемых эрозией, иногда прямо над водой, в норках вили свои гнёзда ласточки. Мы ложились на животы, так, что только лохматые головы торчали над обрывом, отражаясь в зеленоватой воде. Затаив дыхание, наблюдали, как стремительно вылетали из своих норок птицы, взмывая высоко в небо.
На этих же берегах временами собирались целые пастбища бабочек. Для нас, детей, казалось великой тайной, как огромное количество этих прелестниц может неподвижно сидеть весь день, как будто приклеившись к обрыву. Можно было протянуть руку и спокойно взять бабочку, которая даже не трепыхалась, как будто находилась в глубоком сне.
По вечерам мы собирались на небольшом пустыре неподалёку от пекарни, от которой шёл одурманивающий запах свежеиспеченного хлеба. Жадно вдыхая сытный аромат, разливающийся в вечернем воздухе, мы играли в наш, деревенский волейбол.
– Элька! Лови мяч! – я проснулась от звонкого голоса мальчишки, Ильяса.
Несколько минут лежала, прислушиваясь к той бездонной тишине, которая могла царить только в деревне. Казалось, крик мальчишки ещё звенит в ушах. Чего-то не хватало. Глубокая ночь окутала всё вокруг тишиной, лишь луна ярко светила прямо в окно, придавая, окружающим предметам особый, мистический оттенок.
Встав с дивана, я тяжело вздохнула, чувствуя себя выспавшейся. Зря, рано легла, теперь сон пропал. Я нашарила на столе телефон, взглянула на часы. Половина четвёртого. Положила гаджет обратно, размышляя о том, что все равно придётся улечься на место до утра. Часы! Вот чего не хватало в этом доме. Сколько помнила себя, у бабушки всегда тикали старинные ходики. Сейчас они молчали. Оно понятно, часы остановились, ведь подтягивать гирьки было некому.
Я вздохнула, прислушалась к звенящей тишине. Какая-то нехорошая она была, напряженная, как чересчур надутый шарик, готовый лопнуть в любую секунду. Шагнув к выключателю, я замерла. В соседней комнате раздался скрип досок, как будто чьи-то босые ноги осторожно переступали по полу.
Замерев, я прислушалась. Ощутила, как неприятно холодит кожу спины мгновенно промокшая от ледяного пота, пижама. Задерживая дыхание, на цыпочках прокралась к двери, ведущей в комнату бабушки. Скрип стал ещё отчетливее, как будто ходивший приближался ко мне. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать, я, затаив дыхание, заглянула в соседнюю комнату. Лунный свет заливал всё вокруг, выхватывая из темноты каждый волосок. Прямо передо мной стояла бабушка. Такая, какой я её помнила: с заплетенной жиденькой седой косичкой, в ночной сорочке. Я смотрела на неё, онемев от ужаса, молча.
– Внученька, не слушай никого, не уезжай, – неожиданно мягко проговорила бабушка и…
Я проснулась. Села на диване, на этот раз реально взмокнув до нижнего белья. Чертыхаясь, переоделась и прошлепала на крыльцо, ощущая босыми ногами прохладу деревянного пола. По пути заглянула в соседнюю комнату. Но было уже совсем не страшно. Только нестерпимо душно, протопленный дом гнал меня на улицу, вдохнуть глоток свежего воздуха. Сверчок где-то за печкой наяривал так, что создавалось ощущение, метит в джазовые музыканты. Та напряжённая, страшная тишина во сне не имела ничего общего с реальностью.
Дождь закончился, небо очистилось от туч и больше ничего не напоминало о непогоде. Выйдя на крыльцо, я невольно залюбовалась огромными, сияющими звездами, вспомнив, как давно не видела такого неба. С юности, если быть точнее. В Москве я никогда не обращала внимания на звезды. То ли их там не было видно из-за постоянно затянутого тучами и смогом темного неба, то ли я не стремилась глядеть наверх, задавленная вечными проблемами. Здесь же хотелось смотреть на них бесконечно, невзирая на ломоту в шее, впитывая их красоту, записывая на подкорку головного мозга.
Не было больше страха. Исчезла печаль, успокоилась душа, тихо поскуливающая уже полгода с тех пор, как я похоронила бабушку. Только я и гигантские светящиеся другие миры, утягивающие в свое бесстыдное великолепие. Стало вдруг очень легко, как будто моя плоть обратилась в невесомую. Казалось, взмахни сейчас руками и полетишь к звёздам, воспаришь ввысь легко, как пушинка. Не знаю, сколько времени я провела так, наслаждаясь безграничным небом, одурманенная холодным сиянием далёких созвездий.
Очнулась, когда темнота потеряла глубокую черноту, приобрела едва уловимый темно-синий оттенок. Светает, поняла я. Тут же заломило затекшую шею, а глаза стали слипаться. Почувствовалась и свежесть, тонкими ледяными пальцами вползающая за шиворот пижамы. Почти без сознания я вошла в дом и заперла дверь. Прошлепала замерзшими ногами к дивану, такому родному… Сон утянул в пучину мгновенно, больше не явив никаких кошмаров.
Наутро я проснулась бодрая и отдохнувшая. Подошла к ходикам, запустила. Невольно отметила про себя время, когда часы остановились. Без пяти четыре. Бабушка умерла рано утром. Не тогда ли перестал тикать механизм, вместе с сердцем олэсяй? Я потрясла головой, вытряхивая странные мысли и прогоняя мистический холодок, скользнувший по спине.
Яркий солнечный свет заливал комнату, озорно прыгал зайчиками, отражаясь от воды в ведре. Все удобства давно были проведены в дом. Но набрать из колонки на улице, ощутить вкус другой, ломящей зубы ледяным холодом, вкуснейшей живительной влаги! Я не смогла устоять и принесла ведро волшебной жидкости из колонки на улице. Умом я понимала, что это ровно та же вода, что льётся из крана в доме. Та же, да не та. Не знаю, в чем хитрость, но эта, из колонки была настолько приятной, что хотелось приникнуть к ней и не отрываться. Так было и в детстве, когда я шла с полным ведром по улице, не выдерживала, припадала прямо к посудине, аккуратно касаясь губами покрытую рябью поверхность и пила, насыщаясь. Пока не начинало ломить зубы, а рот переставал ощущать что-либо из-за холода, как после анестезии. Вот и сейчас, бодро соскочив с дивана, я припала к ковшику.
Секрет здешних вкуснейших блюд – горы, а точнее, артезианские ключи, подумала я. Жидкость из подземных источников придаёт любым блюдам и напиткам неповторимый сказочный привкус. Возможно, здешние бабули и пьют чай вёдрами, потому что вода здесь волшебная. Воздав таким образом, оду святилищу – горам, я порылась в чемодане, откопала тапочки. Надев их, совсем повеселела. Ногам тепло – и настроение другое, бодренькое. «М-да, Эля, стареешь», – мелькнуло в голове. Ощущение согревшихся ступней – настоящее счастье.
Глава 5. Черный друг
Надо было сходить в магазин, в доме из продуктов: только пучки засушенных трав, развешанные по стенам, да конфеты с пирожными. Ночные страхи растаяли с утренними лучами сентябрьского солнца. Я быстро привела себя в порядок и вышла во двор. Высокая трава напомнила о том, что её надо скосить. Лениво потягиваясь под нежащими лучами солнца, я постояла во дворе, привыкая к слепящему свету. Потом неспешно отправилась в центр села.
Деревенский покой изредка нарушался детским смехом, квохтаньем кур и гордым петушиным криком. Я накинула модный жакет, надела туфли на каблуках и теперь жалела: здесь эта одежда смотрелась неуместно и даже нелепо. Надо было надеть куртку и кроссовки, которые привезла с собой. Неясная тревога вкрадчиво вползала в душу, предчувствие неприятных событий мешало наслаждаться роскошными видами, окружающими меня. Непонятно было, откуда взялись эти ощущения, и я старалась убедить себя, что все странности гнездятся лишь в моей голове.
Подойдя к магазину, я заметила черного пса, одиноко лежащего в пыли у дороги. Он понуро опустил голову на лапы и смотрел безрадостными глазами, которые оказались светло-голубыми, совсем как у хаски. Такая расцветка почудилась негармоничной: я всегда считала, что черная шерсть предполагает темную радужную оболочку. Собака привлекла внимание, и я решила обязательно купить колбасы, накормить бедолагу.
Войдя в типичный сельский магазин, где в одном углу гнездились прозрачные целлофановые пакеты с крупами, а в другом – живописно были развешаны платья гигантских размеров и кофты весёлых расцветок, я сразу наткнулась на тяжелый взгляд продавщицы, стоявшей за прилавком – дородной смуглой женщины.
– Здравствуйте! – я поздоровалась по-башкирски.
Я ощущала себя неловко, не понимая в чем кроется причина недружелюбия. Продавщица молча кивнула, продолжая сверлить меня глазами. Невольно осмотрела жакет: нет ли новых дырок от взгляда-дрели.
– Мне пожалуйста вот эту колбасу, масло, сыр, – я показывала на желаемое, не обращая внимание на неприветливость женщины. В конце концов, это могла быть банальная зависть к моему внешнему виду. Набрав полный пакет продуктов, я потянулась за кошельком и замерла, прикипев к деревянному полу каблуками туфель.
– Понаехали тут! – рявкнул хриплый голос, полный ненависти.
Я медленно повернулась к источнику шума, который до этого не заметила. Рядом со стендом, на котором крепились рулоны с клеёнкой, стоял мужик. Небритый, опухший и страшный, он смотрел на меня налитыми кровью глазами и слегка покачивался.
– Не обращайте внимания, – затараторила продавщица, вмиг растеряв свою колючесть, – Азат недавно в Москве был, на заработках. Обидели его там, деньгами обделили, – она засуетилась, быстро щелкая клавишами большого калькулятора.
Оплатив озвученную сумму, я торопливо подхватила пакет и направилась к выходу.
– Уезжай отсюда! – вновь прогремел зычный выкрик, заставив меня подпрыгнуть.
Выскочив за дверь, я кинулась прочь почти бегом. С таким ускорением, что по инерции едва не пронеслась мимо пса, который даже не поднял глаз. Что-то остановило меня. Я оглянулась. Собака лежала, безучастно глядя перед собой. Сердце защемило от жалости. Я медленно вернулась, присела на корточки рядом с бедным животным. Он посмотрел на меня, и я увидела в слезящихся голубых глазах такую пронзительную тоску, что на минуту потеряла дар речи. Дрогнувшей рукой достала из пакета колбасу, с трудом отломила большой кусок и положила рядом с псом. Он понюхал без интереса, равнодушно отвёл глаза в сторону, вновь опустил голову на вытянутые лапы.
– Ну что же ты? – мой голос прозвучал хрипло, – или тебя колбасой закормили? Это хорошая, только понюхай.
Я понимала, что дело не в голоде. Животное выглядело исхудавшим, но еду игнорировало. Так бывает, когда…
– Хозяин у него умер с неделю тому назад. Одинокий старик. С тех пор пёс здесь дежурит каждый день. Как будто ждёт. Они всегда вместе в магазин приходили. Пса Кара Дус зовут, – я обернулась. На крыльце, скрестив руки, стояла продавщица из магазина. Страшного мужика не было видно.
– Послушайте, – я подошла ближе, – почему-то у меня такое ощущение, что людям в деревне не нравится моё присутствие. Может быть, расскажете, что знаете? Бабушку здесь не любили?
Женщина вдруг смутилась, отвела глаза:
– Если вы про Азата, то он сегодня перепил с утра. Вот и бесится.
Сказать на это было нечего. Не начнешь же объяснять про свои неприятные ощущения и смутные предчувствия. Кивнув, я вернулась обратно. Присев на корточки, погладила пса по голове. Он поднял слезящиеся глаза. Я выпрямилась:
– Ну что, Кара Дус, чёрный друг, значит. Жаль, что не хочешь поесть, – я медленно пошла по направлению к дому.
Что-то ткнуло меня в ногу сбоку. Испуганно посмотрев вниз, я удивленно остановилась. Это был Кара Дус. Он стоял рядом, в умных глазах светился немой вопрос.
– Хочешь ко мне? Пошли, если так, – я развела руками, поняв его взгляд по-своему.
Двинулась вперёд, но пёс не тронулся с места. Пожав плечами, я нерешительно направилась дальше. Мне вдруг показалось, что обитатели улицы, по которой я шла, дружно прильнули к окнам и следят за мной десятками пар глаз. Невидимые мне взоры были полны напряжения и злобы, а иногда откровенной ненависти.
«Плохо дело, Хамитова. Похоже на паранойю», – я пыталась посмеяться над собой, но чем дальше шла, тем более явственным и жутким становилось ощущение слежки. Стараясь убедить себя, что всё происходящее – лишь плод моего возбужденного воображения, я всмотрелась в дом, мимо которого шла. И едва не вскрикнула в голос, потому что занавеска на одном окне совершенно отчетливо дёрнулась, задетая неосторожной рукой. В следующий момент я отпрыгнула в сторону, почувствовав сильный толчок в ногу. Открыв рот, чтобы громко закричать, я взглянула вниз. Передо мной стоял пёс Кара Дус, с зажатым в пасти куском той колбасы, что я дала ему возле магазина. Хвост его чуть заметно вилял.
К дому я подходила быстрым шагом, больше не вглядываясь в окна окружающих строений. Ощущение слежки не исчезло с появлением Карика, так я тут же стала называть бедного пса. Войдя в дом, я оглянулась на остановившегося гостя:
– Карик, заходи! – сначала не поняла, почему пёс мнётся, как будто не решаясь переступить порог жилища.
Потом осознала. Деревенские собаки обычно обитают на улице и в дом их пускают редко, если только на дворе сильный мороз. Так было и у бабушки, когда у неё жили четвероногие друзья. Но я решила забрать Карика в Москву, если придётся возвращаться, а в том, что это событие не за горами, уже не приходилось сомневаться. Казалось, глухая неприязнь буквально выпирала в мою сторону из каждого двора, и я никак не могла понять, что такого натворила наша семья? Конечно, если это не игра воображения. Решив выяснить при удобном случае, почему моя персона вызывает такой негатив, я нетерпеливо махнула Кара Дусу:
– Заходи, не стесняйся! Привыкай жить в комфорте!
Карик вошёл, да так и остался стоять возле двери. Я не стала настаивать. Первым делом, разобрала продукты из пакета, поставила на зажженную конфорку плиты чайник. Потом устроила место для нового друга: у бабушки было полно разных подстилок.
– Будешь спать здесь, Карик! – я показала на пару объёмных ковриков, которые были безжалостно изъяты у кресла и идеально подошли на роль собачьего места.
Поставила на кухне две глубокие металлические миски, благо этого добра в бабушкином доме хватало. В одну налила воды. Пес тут же подошёл, положил в пустую посудину колбасу и начал есть неспешно, часто останавливаясь. Чтобы не смущать его, ушла в комнату, в задумчивости встала у окна, выходившего на улицу.
Мой мозг, как автомобиль, привыкший к чёткому движению по ровной дороге аналитики, сейчас забуксовал в глубокой колее недоумения. Поведение продавщицы – раз, орущий пьяный мужик – два, и самое главное – стойкое ощущение провожающих меня десятков пар внимательных глаз. Все эти странности никак не хотели складываться в единую картину, точнее, непонятная мазня получалась вместо четкого рисунка.
Я попыталась убедить себя, что почудившаяся мне неприязнь окружающих – всего лишь плод моего утомлённого воображения. Продавщица банально облилась завистью при виде столичного гардероба. Мужик по имени Азат явно болел с перепоя. А взгляды… Так это деревня, милочка, здесь каждого провожают глазами. Особенно, если идёт женщина в костюмчике от французского кутюрье и туфлях на каблуках. Почти убедила себя. Но… Гнетущее ощущение неприязни, льющейся буквально из каждой щели забора, встречающегося на моём пути по дороге домой, не отпускало. Возможно, на самом деле пришло время посетить психолога, что и решила сделать после приезда домой.
Громкий свист, сопровождаемый лаем, вывел меня из задумчивости. Чайник надрывался, исходя паром, а Карик весело гавкал, призывая меня. Закрыв краник газовой конфорки, я залила в прозрачный заварочный чайник кипяток. Листья набухали, разрастались в объёме, окрашивая воду в густой тёмно-коричневый цвет. Я устало встряхнула головой, отгоняя внезапно возникшую дурноту. День только начался, а меня уже одолевала тягучая сонливость.
Я решила присмотреться повнимательнее к жителям деревни. Уж очень не нравилось мне отношение сельчан. Надо будет расспросить продавщицу в следующее посещение магазина. Покончив таким образом с насущными проблемами, я постаралась отсечь напрочь тяжёлые мысли, и отправилась пить вкусный чай с аппетитными бутербродами.
После завтрака, взяв себя в руки, вышла во двор. Настроила газонокосилку, которой в основном пользовалась я, когда приезжала в гости. Бабушка говорила, что не может справиться с этой громадиной. Возможно, так и было. Даже мне приходилось прилагать немалые усилия, чтобы косить траву с помощью этого адского агрегата.
Пока воевала с высокой травой, приняла решение. Меня заинтересовало, что за тайны окружают умершую бабушку. Из-за чего мне мерещится, что деревенские испытывают неприязнь? Поэтому не уеду, пока не узнаю, в чём дело.
Приведя в порядок двор, я с удовлетворением оглядела результаты своей работы. Замечательно. Ровно подстриженная трава теперь могла посоперничать с ухоженным газоном какого-нибудь сноба в Англии.
Потом уютно подогнув ноги, я бездумно смотрела на экран телевизора, где шёл слезливый сериал. Карик пристроился внизу, положив морду на лапы. После плотного обеда, состоящего всё из тех же бутербродов, меня сморило. Свернувшись калачиком, я натянула на себя плед и погрузилась в сладкую дрему.
Звонок в дверь заливистой трелью ворвался в мой сон. Взметнувшись с дивана, я перепуганной птицей порхнула к выходу. На пороге топталась высокая сутулая фигура. Я невольно вздрогнула, потому что узнала соседа, живущего через пару домов, Ильдара-агая. Стало не по себе, в памяти вдруг отчётливо всплыл кошмарный сон, который явился накануне отъезда в деревню. Встряхнув головой, я отогнала видение и улыбнулась:
– Салям, Ильдар-агай!
– Привет, Эльвирка! – искренне обрадовался он. – Слушай, я зашёл тебя повидать… Ты же пару дней, как приехала?
С каждым словом из его рта вырывался стойкий, ничем не перешибаемый аромат принятого вчера внутрь, и я невольно поморщилась, отступая в глубину дома. Потом в голове забрезжила мысль. Успев ухватить её за кончик, я вспыхнула от радости и кивнула соседу:
– Да буквально позавчера. Проходите, что на пороге стоять? – мысленно пообещав себе, что впредь буду закрывать дверь днём. Жутью повеяло от неожиданного визита.
Сняв у порога резиновые галоши (самая универсальная обувь в деревне), Ильдар-агай тяжело протопал сразу на кухню. Неловко присел на край табурета, приглаживая крепкой ладонью с узловатыми пальцами непослушные каштановые волосы, с многочисленными неряшливыми вкраплениями седины:
– Да вот услышал, как у тебя тут тарахтелка работает, думаю, дай зайду, поздороваюсь, – откашлявшись, хрипло заговорил он, источая вокруг тяжёлый дух.
Я поняла тонкий намёк. Стараясь держаться на расстоянии, полезла в шкафчик, где у бабушки всегда на такой случай была припасена бутылка. Да не какой-то там водки – коньяка. Достав рюмку, я щедро налила пахучую жидкость.
– Лимона нет, – рассеянно проронила я, двигая поближе к нему вазу с конфетами и тарелку с бутербродами. Сосед сверкнул глазами, оценивая обстановку, пробормотал:
– На хрен лимон…
Мгновенно опрокинув порцию алкоголя, Ильдар-агай довольно крякнул.
– Чего сказала? Не расслышал, – он невинно посмотрел ожившим взглядом. Я засмеялась и налила ещё. Осторожно присела напротив:
– Спросить хотела…
– Хотела – спрашивай! – бодро согласился Ильдар-агай, раздевая конфету и хитро косясь на бутылку. Взглядом он очертил уровень оставшегося напитка и повеселел ещё больше.
– Как вы тут вообще? – я не нашла спросить ничего умнее, не забыв налить третью.
– А нормально! Работы здесь нет, но почти в каждой семье мужики ездят на вахту. Выкручиваются. Уезжать никто не хочет, любим наши края. И не пьёт теперь народ, прямо скукота. А я вчера помогал картошку выкапывать, да вот переусердствовал, – совсем радостно воскликнул сосед, откусив от конфеты, как птичка клюнула.
– Хорошо, – я замешкалась, ничего не придумала и спросила в лоб. – Не знаете, что случилось? Все на меня косятся, прямо такое ощущение, жаждут, чтобы я поскорей уехала.
Посмотрев на сияющее секунду назад блаженством лицо, я поразилась мгновенной перемене. Сосед стал абсолютно серьёзным, даже опухшая физиономия вытянулась, обрела строгие очертания. Желваки взбугрились. Он поднялся, выдохнул, омыв меня влажной волной перегара и с сожалением покосился на бутылку:
– Эльвир, ты эт… Плесни напоследок, да пойду я. А то жена прибежит ещё, ревнивая она у меня.
– А как же? – я не договорила, прикусив губу. Наполнила рюмку, так что перелилось через край. Раздражённо стукнув донышком, убрала посудину обратно в шкаф.
– Ты не обижайся на людей, не злые они, просто… – Ильдар-агай запнулся, влил в глотку финальную дозу и спиной попятился к выходу.
Я не стала даже провожать мужчину. На глазах закипали жгучие слёзы обиды. За что?
– Эльвира, ты лучше уезжай! – вместе со звуком хлопнувшей двери, донеслись слова соседа.
Сквозь мутную пелену слёз я увидела темное приближающее пятно и в тот же момент обнаружила в ладонях мокрый холодный нос. Подойдя ко мне, Карик доверчиво уткнулся мордой в мои руки. Смахнув слёзы, я почесала за ухом чёрного друга. В душе, подавляя обиду, росла злость. Теперь я точно ни за что не уеду, пока не разберусь, в чём дело!
Глава 6. Вот тебе, бабушка…
На следующий день мне представилась такая возможность. После прогулки с Кариком, вкусного завтрака и контрастного душа, я решила сходить к Галие-абей. Обдумав как следует странности, которыми оказался окружён бабушкин дом, я поняла, что самым простым и логичным будет продать его. Конечно, я постараюсь всё разузнать, но вряд ли какая-либо информация переменит отношение деревенских ко мне. Значит, так тому и быть.
Надо было уточнить у бабульки условия сделки. Небезосновательно решив, что старожилка Галия-абей в курсе всех сельских передряг, я придумала разузнать у неё всё, что будет возможно. Вместе с Кариком подошла в калитке бабушки. Занавеска в окне вздрогнула, просигнализировав, что меня заметили и через некоторое время соседка появилась на крыльце.
– Эльвирочка, дочка, проходи! Молодец, что пришла! – обняв меня, приветливо защебетала старушка, но взгляд её карих глаз на мгновение смутил меня.
Она заглянула в моё лицо с изучающим выражением, как будто пыталась прочитать ответ на свой невысказанный вопрос. Впрочем, тут же на смену ему пришла радушная гостеприимность. Оставив пса у крыльца, я прошла вслед за хозяйкой. Похоже, она была дома одна. Разлив по чашкам ароматный чай, она плюхнула в каждую посудину молока. Затем женщина уселась напротив.
– Галия-абей, я хотела поговорить про дом, – начала я, после всех положенных бесед о здоровье и погоде, – я решила, что буду продавать его.
– Ой, молодец! – вспыхнули радостью глаза бабушки, – готовы купить хоть завтра!
От внимательного взгляда не укрылся взор старушки, которым она украдкой вновь исследовала мою физиономию. Как будто воровато пощупала: не поняла ли я, в чём дело?
– Завтра? Ну что же, – я пожала плечами, глотнула горячий напиток, подбирая слова, – не пойму, что происходит. Люди как-то странно косятся на меня, а то и в открытую говорят, чтобы уезжала. Вы ведь знаете, в чём дело. Мне тоже очень хочется понять. Расскажите, прошу. И потом без лишних разговоров решим, когда и за сколько. Деньги возьму по минимуму, раз всё равно мне здесь жить не судьба.
После моей горячей тирады, глаза бабки растерянно заметались по комнате.
– Ну что ты, Эльвира. Кажется тебе, – неубедительно начала она, но я жёстко перебила её.
– Нет, Галия-абей. Я чувствую, что-то происходит. Объясните, в чём дело! Ни для кого не секрет, что олэсяй многим помогала. Что такого произошло? Иначе назло не уеду, а так и буду здесь жить, пока не выясню, какая бешеная муха перекусала местных!
Бабка испуганно вскрикнула и прижала руки ко рту. Я удивлённо вскинула на неё глаза. Кажется, угроза остаться подействовала!
– Эльвира, дочка, не обижайся. Не любят у нас приезжих. Не будет тебе здесь спокойной жизни, – совладав с собой, продолжила упрямая бабка.
Объяснение показалось малоубедительным, о чём я и поведала:
– Полная ерунда! Я не обычная приезжая, с детства многих знаю!
– Всё равно чужая. Бабы боятся, что ты у них мужей будешь отбивать. Да, вот поэтому и косятся. Лучше всего продать дом и уехать, – продолжала талдычить своё бабуля. Я вздохнула:
– Хорошо. Сделаю вид, что поверила. Здесь просто не любят приезжих и ревнивые женщины. Я о другом ещё спросить хотела. Там, в доме много всяких вещей бабушкиных. Я их не буду трогать? Молодые ваши разберутся, выбросят или оставят.
– Лучше сразу всё выкинуть! – торопливо сказала Галия-абей, – хочешь, завтра пришлю к тебе правнука, он поможет всё собрать и отнести к мусорному трактору.
Я кивнула, невольно улыбнувшись. «Мусорным» назвали трактор одного из соседей. Туда, с разрешения хозяина сносили весь крупный хлам, а потом водитель увозил содержимое тележки на свалку за небольшую плату.
На том и порешили. Я приберу дом, а потом мы оформим сделку. Естественно, глупое объяснение меня не убедило, только ещё больше разожгло любопытство. Ну да ничего, решила я, вышагивая по улице по направлению к своему дому и снова ощущая на себе несколько пар любопытных и очень неприветливых глаз. Взгляды почти физически прожигали мою одежду. Ничего. Скоро я всё выясню. Карик беззаботно семенил рядом, принимая на себя львиную долю человеческого негатива, который (я чувствовала это кожей!) лился из всех щелей. Спасибо, милый чёрный друг.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
