– Что мне делать? Дай совет, – нервно выдаю я, держась одной дрожащей ледяной рукой за голову.
– Ты же просил тебя оставить без них? – припоминает сказанные мной ранее слова.
Я шумно выдыхаю воздух, кладя руки перед собой.
– Ладно-ладно, не пыхти, – с долей неискреннего юмора бросает он, но во взгляде не смягчается. Но его ответ на событие, перевернувшее мою жизнь, остр. – Говоришь, Тайлер должен был оповестить о новых изменениях?
Я киваю:
– Но звонка от него еще не поступало.
– Будем дожидаться его ответа, – чуть подбадривает он. – Есть какие-то мысли, как ты собираешься спасать героиню своих грез и мою любимую сестренку?
Питер возвращается в свою личину.
– Тайлер предоставил нам съемную квартиру на время, в отдалённом месте. И пробираясь с Миланой туда, я маскируюсь, дабы никто не усек. Но этого мало, Брендон может нанять человека, чтобы он следил за мной или уже нанял. От него никуда не спрячешься. Тайлер согласился быть рядом с Миланой, как водитель, телохранитель, но этого мало… Я сообщил ей, что мы уедем в Нью-Йорк после защиты проекта, может, хоть там я смогу укрыть её на время.
– Сестренка моя настрадается с тобой еще, – шипит он. Эти слова подпитывают мой разъяренный гнев.
– Питер, не надо! – восклицаю я.
– Сам поразмысли, что от того, что вы уедете?
Трудно признать, но он прав.
– Питер, но там отец и…
Он мотает головой:
– Мы же не сможем укрыть её в подвале, чтобы к ней не притронулся Брендон! Глупая затея. И как отреагировала Милана на эту поездку?
– Была недовольна и возмущена.
– Ха… Еще бы, бросить модельное и уехать, ты сам хоть думал, что ей предложил?
– Питер, она в опасности! – бешено говорю я, ставя кулак на стол с незначительным стуком.
– Модельное агентство – её второй дом и… Ну ты, – усмехается нервно он, – не думаешь головой совершенно!
– Питер, раз ты такой умный, помоги найти ответы подвергнувшемуся нападению.
– Джексон, все ответы в твоем сердце и в твоей голове, – заверяет он. – Для начала разруби ложь, признайся честно Белле, каким бы ни был исход и скажи Милане обо всем, что ты сказал мне. – Не опрометчиво ли это? – Не губи её любящее сердце.
– Питер, только не Милане. Зачем её травмировать? Я слишком сильно люблю её, чтобы возлагать на нее такой груз.
Болезненная сентиментальность сотрясет ее душу. Эта девушка приходит в замешательство от любого пустяка.
– Вспомни, что было со всеми нами когда-то, вспомни, что молча, не открываясь никому, каждый из нас чуть ли не погиб. Нужно действовать крайне осторожно и какой бы не была правда её нужно открыть…
Но мужество во мне иссякло.
– Ты прав, но Милана, она же…
– Она любит и поймет, – перебивает он меня. – Безмерно любит, поспеши с правдой. И ты не сможешь спасти её ото всех страданий, это жизнь и каждый по-разному воспринимает те или иные события. И я обещаю молчать, но попробую что-нибудь придумать. Секундочку, звонит любимая, – вставляет он, отвечая на звонок. – Что? – слышу я от него. – Вот это новость, конечно, идем! Сейчас передам Джексону. Мы в кафе.
– Джексон, – в веселом духе проговаривает он, – скоро состоится аукцион-маскарад в королевском месте каком-то! Миланка взяла приглашения на всех.
Не об этом ли писал мне Максимилиан?
– Слышал, – бурчу я и задумчиво тру подбородок. «Не до маскарада, сам иной раз считаю себя королем, которым им станет в случае, если возьмет королеву в жены, примет наследство, пройдя фальшивый процесс коронации». Цель Брендона – подкупить меня любыми средствами.
– Проведем время вчетвером на таком мероприятии! Заодно я до этого времени что-нибудь придумаю.
– Рискованная затея идти на маскарад… но и отпустить её одну туда. Я ужасно напуган, что там будет…
– Был бы ты мне не был братом, вмазал бы, как следует, – разгорячено произносит он и выдыхает, молча с минуту. – Но теперь мы в расчете.
– Каком?
– Когда-то и я тебя невольно втянул в свои темные дела, и ты мог из-за меня… – отчаянно произносит он.
– Питер, этот противник сильнее… – подмечаю с грустью я.
– Справимся! Мы – Моррисы не сдаемся! И добиваемся своего потом и кровью! – Его оптимизм искусственен.
Пообщавшись еще немного с Питером, надев на себя аксессуары прикрытия, я еду домой среди алого края небес.
Звонок от Тайлера. Я замедляю движение на дороге, притормозив у обочины.
С гулко бьющимся сердцем, отвечаю, упершись одной рукой в руль:
– Да. Говори.
Мое тревожное дыхание слышится в трубке. Напрягшись, я с замиранием сердца жду его ответ.
– Джексон… – начинает сдавленным, надтреснутым голосом. Порой голос человека выдает сам за себя, человек ещё и не доложил того, что намеревался высказать, но душа познается и в безмолвии.
– Тайлер, я слушаю, – волочу языком на грани смятения, вытирая вспотевшую ладонь о колено. – Какие мы имеем результаты?
Сердце бьется быстрее прежнего, готовое вырваться через глотку. Напряжение пронзает плечи.
Несколько секунд молчания, и он заявляет беспокойным тоном, что придает его словам глубокий смысл:
– Не торопись к такому выводу.
Щеки вспыхивают жарким огнем, и я увеличиваю мощность кондиционера, пронзающий ледяной воздух которого врезается в мое лицо.
– Брендон не принял наших адвокатов. – В голосе не звучат жизнерадостные нотки.
Воспламенившаяся кровь в жилах заставляет бешено пульсировать жилку у ключицы.
– Не принял? – переспрашиваю чуть шевелящимися губами, распахнув глаза от услышанного. – Чем мотивировал отказ?
Тайлер высказывает с тревожностью:
– В документе, который ты собственноручно подписал, указано, что «расторжение договора допускается при обоюдном согласии двух сторон за два месяца до его исполнения. В ином порядке отхождение от условий договора одной стороной влечет наложение санкций». В твоем случае не соблюдены условия расторжения. И он сильнее разозлился, когда узнал, что вместо тебя, пришли мы… – В трубке заметен обеспокоенный выдох, изнуряющий меня больше, чем высказанная им мысль.
Тайлер – человек, который на всё и всегда находил выход, относился безэмоционально к каждой, казавшейся для меня, проблеме, выруливал из любой расплывчатой жизненной головоломки. Он относится к тем, кто умеет владеть собой в любом положении дел. Знание психологических основ позволяло ему взращивать контакты с теми, кто с трудом шел на уступки. Будучи тридцатипятилетним мужчиной, (чего не скажешь по его внешнему виду, который дает ему все сорок пять-пятьдесят лет, так как на его темно-русых коротких волосах прослеживается седина, вследствие выработки невысокого пигмента меланина), являвшийся знакомым моего отца, у которого он как-то работал в компании, в службе охраны, он стал моей «правой рукой», «дружищем», дававший на каждые случаи моей жизни мудрый совет. Разница в возрасте при общении с ним не чувствуется. Хоть я для него по факту – наниматель и в его деятельности по отношению ко мне заключается работа, за все эти годы мы стали хорошими приятелями, которые доверяют друг другу. В жизни каждого человека капля таких людей, кому можно рассказать всю подноготную и нисколько не пожалеть об этом. И от этого они сравниваются с нами во всем, поэтому возраст или другой тип телосложения, с виду контрастно гармонирующий с нашим, не имеет никакого значения. При обмене насущными событиями друг с другом происходит переплетение душ и другой человек приобретает особую для нас ценность.
Жизнь Тайлера когда-то значительно претерпела крушение, поэтому бог его знает, что позволило ему сделаться таким, каким он являет собой сейчас. Может, это тоже повлияло на то, что при общении он кажется опытным, прозревшим мужчиной старшего возраста? А такова была его судьба. Он принадлежит к числу тех, чьи родители с самого детства решают за детей их путь. Он мечтал быть охранником или пожарным, спасать людей, охранять их кров, но его отец, доктор филологических наук, а мать, доктор педагогических наук, настояли на том, чтобы он поступил на психолога и отрицали все желания сына. Следуя все подростковые годы их прихотям, который были противоположны его интересам, он, познакомившись с девушкой, в университете, на той же кафедре, влюбившись с первого взгляда, сделал ей предложение. Это ввергло в шок и страшный ужас его родителей, следивших за каждым его шагом. Он отвернулся от них, разорвал семейные копья, к которым был привязан и решил, что с этого дня будет сам творить свою жизнь. Женившись в девятнадцать лет, когда, казалось, на первом месте у человека учеба, переплетавшая нас, как ветки колючего терновника (но Тайлер все равно продолжал обучаться на психолога, независимо, что это было настоянием его родных, так как в конце концов он посчитал эту специальность важной для его жизни), он познал все «прелести» жития человека. Супруга, Анфиса, внешность которой имеет цыганские корни, чернобровая девица с темными, вьющимися, до пояса волосами и карими глазами, в которую невозможно не влюбиться, как рассказывал Тайлер, через год забеременела, но ребенок скончался при родах, так и не испустив первый жизненный крик. Оба переживали, страдали, каяли себя, что погубили дитя, так как частенько позволяли себе находиться в курящих университетских компаниях и в итоге через пару лет решили развестись, поняв, что отношения обречены на провал, так как никаких чувств друг к другу уже не испытывают. Сам еще являясь ранней вольной пташкой, он хоронил ребенка, поэтому и черные страсти с демонскими страхами умело поместились внутри него.
Тайлер, чтобы не замыкаться на пережитом, поступил на кафедру оперативно-розыскной деятельности, получил лицензию телохранителя, работал в разных компаниях, одна из которых была моего отца, где я и познакомился с ним.
Спустя через семь лет, Тайлер понял, что совершил ошибку, не общался с родителями столько времени и решил их навестить. Матушка считала, что он предал их, опорочил семью и отвернулась от него, впрочем, как и отец затем. Тайлер был единственным сыном и то родившимся тогда, когда его матери и отцу было по сорок лет. Приехав в родное гнездо, он никого не нашел. Обратившись к соседям, ему передали, что мать скончалась три месяца назад от того, что так и не дождалась сына, а отец совершил самоубийство через сорок дней после смерти супруги, сорвавшись с жизненной нити. Изнуренный в свои молодые годы перипетиями, с тяжелой душой, с мыслью, что не простит себя за то, что довел близких до смерти, он поехал к ним на могилу, попросил прощения, рассказал о том, как жил все эти годы. В нем горело утверждение, что его ребенок умер от того, что он отмахнулся от своих родителей и Господь Бог наказал его за это, за его ненависть и гордыню. Помимо учебы и работы, он сделался верующим человеком, ходил в церковь, вымаливал прощение за грехи, чтобы душа его, покрывшаяся черной мглой, чуть оживилась.
Тайлер, хоть и кажется на первый взгляд закрытым человеком, но… он душевен, справедлив, честен, общителен. Он смог побороть негативные чувства, сидевшие в его грудине. Тайлер ежегодно оказывает благотворительную помощь, является инициатором различных акций и создает собственный благотворительный фонд, который в скором времени начнет свою жизнь, в Америке. Разузнав мою историю жизни, он безоговорочно предложил быть телохранителем, на что я без сомнений выразил положительный ответ. Будто душа его грешная находит искупление, когда тот помогает другим.
Какие могут быть судьбы… Снаружи он предстает взору человеком, не знавший жизни, молчаливым, скрытным, но внутри постоянно борется с адскими муками и эмоциональными триггерами.
Изменившись, этот недурной на внешность мужчина, на котором оставляют взгляды милые дамы, пытается найти ту, что, как тогда, когда он был мальчишкой, собьет его с колеи, заставит сердце биться быстрее прежнего и разделит с ним жилище, родив со временем детей, которых бы он воспитывал так, чтобы те не чувствовали себя взаперти и были вольны в выборе своей дороги жизни.
Это тот человек, который спокойно воспринимает любые трудности и при разговоре убавляет сердечную тревогу.
«Иисусе!» – раздается безжалостный крик подсознания.
Брендон умело всё продумал. Я разверз в пропасти. Запутанный путь.
– Но… – коротко срывается с губ Тайлера. По голосу он немыслимо всполошенный. Минута – стук сердца.
– Что «но»? – подхватываю я, включая на всю громкость телефон и откладывая его в сторону. Мысли мешаются, ладони потеют.
– Он выдвинул два условия на выбор. – Я катаю эту фразу на языке, пока Тайлер ищет способ процитировать мне их, шелестя бумаги, переданные ему Брендоном. – Первое. Зачитываю: «Пять лет жизни с моей дочерью, пока мы не найдем высокопрофессионального лечащего врача. У тебя будет счастливая жизнь. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Даю обещание, что по истечении этого периода времени к тебе не будет ни единого упрека, и после ты заживешь свободной жизнью. К твоей развратнице мы не прикоснемся и пальцем». – Слова будто врезаются в меня стальным клинком. Кровь прихлынула к сердцу. Если это первое требование, то какое будет второе?! Несмотря на холодный воздух, мне будто снегом трут лицо, пот градом катится с моего лба. – Второе: «Ты полностью отказываешься от встреч с той распутной девицей. Я лично найму охрану, чтобы проследить за этим и как только тебя заметят с ней, отдельное наказание будет предназначено для неё. Советую проявить к ней сострадание, уготованной участи она не избежит, собственно, как и ты. Ты составляешь со мной договор, продаешь свой бизнес с филиалами мне («Успех равно Счастье») и уезжаешь к себе на родину так, чтобы о тебе никто не слышал и не видел». – От грозного сердечного стука темнеет в глазах. Я ломаю руки, уставившись в окно. Дневной свет гаснет, как и моя поблекшая душа. – При этом: «Если ты отойдешь от одного пункта того или иного условия, которого ты обязан выбрать, будешь отвечать по-крупному. С уважением, Брендон Гонсалес».
Шокированный, я медленно растягиваю слова во всеуслышание:
– Позволь уточнить, если я не выполню ни одно условие, ни один пункт, то?..
– Джексон, ты понимаешь, о чем ты говоришь? – В первый раз Тайлер говорит таким громким голосом. – Нужно выбирать, иначе не миновать последствий, которые он мне лично лишь обозначил.
Раскаленный мыслями, я не верю своим ушам, что это произносит Тайлер, человек, знающий, что я не поступлю не по своей воли и добьюсь справедливости, чего бы мне этого не стоило.
– Брендон не достигнет этого! – высказываю я, повышая голос от отчаянной злобы. – Я заручусь свидетелями, я сделаю все, чтобы его, Иисусе, поймали и погасили его планы!
«Он чудовище из преисподней».
Чувство терзания подступает к горлу, грозя задушить.
– Джексон, полно! Эмоции в сторону. Если ты в ближайшее время не выберешь одно из двух, то сядешь в засаду, – предупреждает он.
Он же никогда не сдавался.
– Тайлер, да что с тобой?! Ты же сам твердил, что мы во всем разберемся и докажем, что документ подложный?! – дрогнувшим голосом произношу я.
– Слишком многое нужно отдать, чтобы сделать это. Опрометчиво идти таким путем.
– Не понял. Ты хочешь сказать, что?..
– Джексон, мы проиграем, даже если пойдём на это, обратимся в суд, подключим людей… Все обвинения окажутся бездоказательными. Он не тот человек, с кем безопасно судиться.
– Ты хочешь сказать, что я должен подчиниться его требованиям? – кричу я от бессилия.
Проходит пять минут вселенской тишины.
Покореженный в душе, я не удерживаю себя в состоянии спокойствия:
– Есть то, что еще возможно предпринять?
Тайлер отвечает спустя минуту упавшим голосом:
– К сожалению…
Какие угрозы он высказал ему, что телохранитель так впечатлился?
– К сожалению? – говорю так громко, что оглушаю самого себя.
– В противном случае натиска лишений не избежать, – изнурительно, будто действительно я оказался в таком поле, где нет выхода, изъясняет он. – Совет: выбери первое условие. Оно более жизненно и менее угнетенно. Как эти годы пройдут, ты сможешь жить своей жизнью, с Миланой, но… – Слыша это, я не в силах вымолвить и слова, как и подумать о том, что будет, если я соглашусь на его отвратительный ультиматум. – Желательно рассказать ей обо всем как можно быстрее, иначе Брендон прибегнет к угрозе и сделает роковой удар по той, что важна для тебя. Ты невольно выносишь смертный приговор вам обоим. – Создается странное ощущение, что трудности будто намеренно подкарауливают меня. – Также он добавил, что у нас есть время до окончания проекта. После – ты обязуешься выбрать одно из двух.
Голос внутри продолжает орать:
– БОГ ТЫ МОЙ! ТАЙЛЕР, ЧТО ТЫ ТАКОЕ ГОВОРИШЬ! НИ ЗА ЧТО Я НЕ ПОВЕДУСЬ НА ЭТО! ЭТО ВЫЗОВ, НО Я НЕ СДЕЛАЮ НИЧЕГО ИЗ ТОГО, К ЧЕМУ ОН НАСИЛЬНО ПРИЗЫВАЕТ МЕНЯ! БУДУ ПЛАТИТЬ СВОЕЙ КРОВЬЮ, УВЕЗУ МИЛАНУ, ТУДА, ГДЕ ОН НАС НИ ЗА ЧТО НЕ НАЙДЕТ. – От злости я подаю звуковой сигнал автомобильной сиреной, исходящей от руля.
– Дружище, мне понятны твои чувства, но… ты не спрячешь Милану, он рано или поздно отыщет вас. Это тот тип людей, который идёт напролом. Поразмысли. – Я злобно, резко покачиваю головой в стороны, дрожа от негодования. – Я попробую связаться со знакомыми в оперативной деятельности, но шансов ничтожно мало… В запасе еще десять дней.
Неделя. Боже. У меня десять дней на то, чтобы выбрать один из двух путей, руководствуясь либо условиями, которые предложил Брендон, либо своей разработанной стратегией по уничтожению документа тревожного расстройства.
В поток нового оборота мыслей вмешивается возвещатель указаний Властителя:
– Скажи обо всем Милане и…
Зависнув в мыслях, я отключаю смартфон, сказав с трудом лишь одно:
– Позже.
Я приму огонь восстания и буду грудью встречать препятствия.
Созвонившись с Питером, докладываю ему сущность разговора, на что он приходит в устрашающее оцепенении и предлагает рассказать об этом Милане, чтобы всем быть начеку в случае непредвиденных обстоятельств и связаться с отцом, Джейсоном.
Мозг нашептывает: «УВЕЗИ ЕЕ ПОСЛЕ ПРОЕКТА, СРАЗУ ЖЕ, НЕ ДОЖИДАЯСЬ РЕШЕНИЯ ЖЮРИ. ЕСЛИ БРЕНДОН ПОДГОВОРИТ ЛЮДЕЙ, ТО НУЖНО ПОМЕНЯТЬ ПАСПОРТА И УЕХАТЬ ТУДА, КУДА ЕМУ НАС НЕ ДОСТАТЬ».
Поправив козырек кепки, осмысливая слова Тайлера, я еду не спеша к любимой, с полной тоской и грузом собственных мыслей. Я найду то место, где смогу огородить её. «Смогу ли я сказать ей обо всем?»
Злобный ночной ветер исходит от кронов деревьев и обжигает лицо. Сама природа накрывает себя страшным обличием, считывая обстоятельства жизни. Что-то ужасающее взирает из беспредельности и обуревает меня проникновенным взглядом надзирателя.
Милана уже спит и я, часок еще посидев на балконе, крадучись, укладываюсь рядом и долго-долго взираю на это создание, пока не засыпаю…
Глава 17
Джексон
В утренние часы мы условились с любимой, что вечером отдадимся вальсированию, после того, как я закончу работу в офисе, а она проведет репетицию и сходит на открытие бутика, сулящий показать миру новый бренд одежды, названия которого я не запомнил. Во избежании многолюдности и излишних взглядов любопытных горожан и злого ока, я зарезервировал террасу в отеле «NH Collection Madrid Suecia», где мы спокойно, в уединении, побываем под открытым небом Мадрида.
Откровенно говоря, из меня танцор, как из обезьяны учитель. Когда-то умением медленного танца меня смогла наделить Милана, но его-то и пляской не назовешь. Покачиваешься на месте, как маятник, но медленнее в десятки раз и, давая себе возможность поглотиться в музыкальных нотах, перекатывающихся, как лодка на реке, под неощутимый ветерок, и исчезаешь из мира. По правде – я давненько хотел овладеть этим навыком. «Когда увидел Питера с Миланой, которых каждый раз, стоило собраться нашими семьями вместе за одним столом, просили станцевать», – подсказывает мозг, раскрывая шкатулку воспоминаний. Завидовал. Ревновал. Чего уж греха таить. Не без этого. Человек же я в конце концов. Выставлю я себя на посмешище, как только начну двигаться. Гены между мной и Питером поделились так: кто-то танцует, а кто-то поет.
– Да, – отвечаю на звонок, параллельно паркуясь.
– Джексон, я проверил задание. Есть пара вопросов к тебе.
Взглянув на часы, я откладываю разговор с профессором на другой день. Увидев такси, заказанное мной Милане, я, не минуло и десяти секунд, оказываюсь на улице. «Она появляется и в мыслях исчезает все, что не имеет к ней прямого отношения». Дама в белом приталенном до колен платье, прилегающем по её бедрам, и со сверкающими босоножками с завязками, элегантно оплетающими её стройные ноги, снимает чёрные солнечные очки и оправляет чуть примявшийся сзади от сидения наряд. Неотразима! Одно сливочно-белое плечико обнажённо, а другое покрывает рукав – длинный, широкий, расклешенный, с изящно пришитыми по краям перышками, подобно крылу лебедя, которые от движений красавицы пляшут вверх. Её шелковистые пряди собраны заколкой с жемчужными вставками, короткие завитки, не вошедшие в общую массу, нежно обрамляют женское личико. На ушах красуются, безупречно переливаясь, висячие серьги – звезды. Сама ангельская звезда спустилась с небес. Она – мягкая поступь ночи. Воздушная фигура плавно скользит, мерцая, дыша страстной нежностью. Утопающая в бликах солнечных лучей, свежая чистая душою белая хризантема расправляет плечики. Обольстительные выгибы ключицы сверхновой звезды, освещенные пожаром зари, пленяют меня до безумства. Ее тонкая шейка, поворачивается то направо, то налево. Стоя у машины, проведя рукой по волосам, я растягиваю улыбку и жестом приподнятой руки подзываю к себе этого Божьего посланника. «В новых одеждах Джексона Морриса трудно распознать». Блестя глазами, она спешит мне навстречу. Мой взгляд на нее поднимается выше и останавливается на ее губах, раздающих улыбку каждому встречному, деревцу, листику, небу, солнцу, пылинке… Увлажнив языком свои губы, я задаюсь вопросом, на который все никак не могу найти ответа: «Чем так прелестна эта светящаяся девушка, растопляющая мои кости раз за разом?» Истинный безумец я! Безумец, который всё не может напиться сладчайшим соком, дарящим этой душой. Как сумасшедший, я хотел бы так плотно сжать ее тельце и вклеймить в свое и разорвать к черту, бродящие за мной повсюду тени ожиданий Гонсалеса, с которыми я живу, пусть и не в согласии с ними, но они никогда, никогда не будут преобразованы в жизнь. Никогда. Пока подвергаюсь травле – буду отвечать на нее грандиозной ложью. Откинув в ближайшую помойку последние мысли, я поддаюсь той искре, что несколько мгновений назад воспламенила меня.
– Модница в очередном новом платье от кутюрье? – протягиваю с интонацией восхищения, на французский лад, сделав глубокий бархатный баритон. Подхожу ближе, нависая над ней. – Вы ничего не перепутали? У нас не съезд планет, – подшучиваю я.
– В новом, как вам, сэр? – Корчась от смеха, она, смеясь, кружится вокруг себя, будто взлетает, воспаряет… подготавливаясь к полету в небеса.
– Я в восторге! Как вам, сеньорита, подходит этот цвет!.. Мой ангел!
Протянув руку, я касаюсь тоненькой пряди волос и тыльной стороной ладони провожу по ямочке.
Она улыбается и с тонким упрёком женщины, недополучившей поток желаемых комплиментов, кокетничает:
– И всё? Это всё, что ты можешь сказать на это сверхмодное платье? – И с внезапно бурным вдохновением, она тонет в потоке слов: – Оно было в единственном экземпляре, выставленном на манекене. Размер самый маленький. Если бы ты только знал, каким сложным путём оно попало в мои руки. Его сначала захватила какая-то особа, в возрасте, наивно предполагая, что на её шестьдесят с лишним килограмм, она натянет его на себя. И тут, Джексон, я подхожу к примерочной, одеваю и… – ее голос отрывается от земли, – понимаю, что я влюбилась в него. Влюбилась так, что готова была отдать всю премию, которую нам перечислил Максимилиан, лишь бы заполучить эту «лебёдушку». Что я и сделала.
Её не остановить. Описывает свой рай. Рай, где существуют только наряды, наряды, наряды, которые она страстно любит… «Лебедушку»?
– Свет мой, ты дала ему имя? – Я не могу не бросить смешок, но потерянная в своём раю и не слышит меня:
– А ещё, ещё я приглядела зауженное по фигуре, красное, с большими рукавами-фонариками платье, длина его мини. Я ещё схожу и примерю его. Вдруг подойдёт… Ах-х… – Едва не теряет сознание от бурного влечения к одежонке. – Оно дождётся Миланы. Дождётся, мой «красный тюльпанчик». – И пускается в подробности, жестами выражая свои пылкие эмоции: – Если ты спросишь, мерила ли я ещё что-то помимо платья, то я тебе отвечу – нет. Не поверил?! Я же там на три часа могу пропасть, но сегодня настоящий рекорд. Час и я на месте. И успела заехать к нам домой, прогладить платюшко и вот! Теперь перед тобой «лебедушка». Не понимаю, чего ты молчишь! И вообще, такое платье – это большая удача, которую Милана словила собственными руками.
Какой же трепет жизни вызывает в ней любовь к швейным изделиям! Глядя на нее, смело предположишь, что человек толкует о ком-то живом, дорого любимом.
– То есть рыбалка удалась? – подкалываю её я, усмехаясь, как мальчишка.
– Дже-е-ексон! Какой же ты есть! Носишь вон только одни идентичные с виду костюмы и не знаешь, что такое покупка наряда, который отличен от другого.
– Отличен? В твоем собственном бутике похожее платье есть.
– Подобное?! – Вспылив, она вылупляет на меня зелёные смеющиеся глазики, призывая опровергать мои суждения. – Это с перышками, белое. И замечу, это единственное белое платье в моём шкафу…
– Который скоро разломится, как Титаник, надвое, – посмеиваюсь над своей модницей.
– Не разломится! И платьев много не бывает, понятно?! – делает вид, что обиделась, и чтобы ярче это показать, помимо нахмуренного лица, словесно добавляет, – взял бы и ты что-то себе прикупил. Несколько брюк, несколько рубашек, несколько летних и несколько утепленных вариантов. Посмотришь, столько парней любят наряжаться, а ты…
Не выношу эти сравнения.
– Я предпочитаю однообразный классический стиль, но за редким исключением могу и носить спортивную одежду. Модель Милана Фьючерс, может, прекратим нашу оживлённую дискуссию и поднимемся уже на террасу?!
Она делает удивлённые глаза, продиктованные незнанием – я не сказал ей, где мы будем, чтобы поразить ещё одним красивым местом города.
– Что-о-о-о? Террасу? А сам мне что-то про студию танцев говорил, которую хотел на вечер арендовать.
– Позволь мне объяснить. Не могу же я такую безумно красивую девушку – модель, предстающую сейчас ангелком, позвать в какую-то потрепанную некрасивую студию. Прошу идти за мной, – произношу медоточивым голосом.
Ещё минуту назад злившаяся девушка, несётся впереди меня, потакая рвениям своего любопытства.
– А меня вы, мисс, подождать не хотите?
Мы поднимаемся на одиннадцатый этаж. Заходим в момент, когда солнце повисает на горизонте и, замерев на мгновение, оно медленно начинает расплавляться, ускользая в глубинах неба, смешиваясь с лазурью. Словно чудом края небосвода окрашиваются сиренево-розовыми полосами от вершины соития светила и небесного свода, возрождая многочисленные лепестки ирисов, размножающиеся и размножающиеся, обволакивающие всю твердь. Лицезреешь – над головою сотни лиловых живых соцветий. Вдыхаешь и представляешь, как карамельно-пряный, пудровый аромат от расцветшего сада цветов заливается внутрь. Бурное переплетение лучей и небесов выпускает новые нити, плавно меняющие свои цветовые оттенки на пастельные, застилая ими сферу, как покрывалом, – праздничным, дарящим радость. Распростершиеся по центру терпко-малиновые дали раскидываются над столицей. Как переменчиво настроение природы и как волшебно!
Посередине террасы располагается бар под небольшой крышей. Концы площадки, окаймленные полукруглыми негромоздкими диванами, которых преображают толстобрюхие, набитые пушистым наполнителем, подушки, со светло-розовой обивкой, и которые в союзе с развешенной над головой гирляндой, лампочками, составляют домашний комфорт. Я попросил, чтобы на время убрали стулья и столики, освобождая большее пространство для познания мною хореографического искусства.
– Это… это… – Она оглядывает место, упивается над видом, но больше всего её сердцу приходятся ее любимые огоньки. У меня и не было сомнений на этот счёт, я и намеренно подыскал такой уголок. – Как чудесно здесь всё благоустроенно, но мы…
– Мы будем здесь одни, не беспокойся. До полночи эта терраса в нашем распоряжении. И… я снял нам номер, здесь, на десятом этаже.
В восхищении, она чуть ли не прыгает на месте и заключает меня в объятия, целуя всё лицо: и в лоб, и в щечки, и в нос, и в подбородок.
– Люблю, люблю, люблю, – и продолжает целовать.
Она так счастлива, как ромашка, благоухающая жизнью, раскрывающая свои белые лепесточки, что я забываю про всё, трепеща и сам от её счастья.
Женские глаза пристально рассматривают обстановку, виды. И я, вспомнив, что читал об этом месте, поясняю:
– Как указывают исторические данные, отель был первоначально открыт в 1956 году, но построен в 1950-е годы, и хорошо известен как дом Эрнеста Хемингуэя, когда он посещал Мадрид. Во время попытки государственного переворота 1981 года это был один из знаковых отелей, где укрывались многие политики и местные жители.
«И я следую примеру этих политиков».
– Занимательно!
– И как символично для тебя, моя писательница!
Соглашается она и взирает вдаль. Всматриваюсь сбоку и вижу в её прелюбопытных глазах отражение огненно-рыжего светила, садящегося над нами. Последний солнечный луч, ложащийся на наши плечи, обнимая, заворачивает нас в золотую пелену тепла – манящую, ласкающую, что тело, сияющее янтарными оттенками, дарованными светилом, замирает в неге.
– Как хорошо!.. – сам того не осознавая, я выражаю то, что испытываю в эти минуты и продолжаю уже с предложением: – Можем заказать вкуснейшие блюда и…
– Джексон, нет! Сперва танец! Тебя учить долго, так что давай начинать, – посмеивается она и так звонко смеётся, что я не могу пополнить внутреннее наслаждение от её смеха. И воображая танец, с грацией танцует по кругу, напевая какую-то мелодию. Перышки на её платье вздымаются ввысь, как и само живущее внутри нее милое существо – маленький, радостный-прерадостный ребенок – воспаряющей душою стремится к небу.
Милана Фьючерс обладает особым чувством юмора, не тем, что переполнен пошлостью, оскорблением, укором и язвительностью. В нём лишь совершенно одно – добро.
– А чего это меня долго учить, – протестую я, растирая ладошки, подавая сигнал о готовности. – Я враз станцую! Стоит только мне показать, – я делаю важный вид, расправляю плечи, но уже в следующую секунду сам смеюсь.
– Враз?
Она не верит в меня?
– Что вы! Что за удивление? Или вы сочли меня нерадивым учеником? – Ловко умеет эта звездочка спугнуть мою серьезность и дать волю свободословию.
– Ну что ж, посмотрим, – с вызовом подчеркивает она.
– Валяйте, мисс Фьючерс. Музыку, пожалуйста! – диктую я, как артист, вышедший на сцену.
– Сначала научимся без неё. Проверим-ка ваши умения и опыт в медленном танце прежде чем перейти к вальсу.
Уверенно в своих силах, я резко привлекаю её к себе, пробуждая прошлые воспоминания. «Двор. Лето. Наш первый танец».
– Сэр, не так резко!.. – шутливо смущается она от моего страстно-стремительного рывка.
– Смущаетесь?
– Нисколько!
Положив руку на моё плечо и нежно приподняв голову, мы скрещиваем взоры. Она тянется к моим губам, и я, прильнув к ней, желая коснуться, ощущаю, что целую воздух. А Мисс Ямочка хохочет до истерики и припевает:
– Разыграла, разыграла!
– Плутовка! – Ее смех настолько заразителен. – Не ждите пощады за такое поведение!
– Вы коварны! – восклицает, умничая, она.
– А вы просто невозможны!
– Разговорчики! – прикладывает палец к моим губам. – Останавливаем поток бессмысленных фраз! – учит меня женщина и преподаёт лекцию об отличиях медленного танца от вальса. Показывает движения, указывая, какие нельзя допускать ошибки, и я повторяю, но и первая, и десятая попытки заканчиваются провалом – я наступаю на её ножки.
– Джексон! – хохочет она до истерики. – От твоего «враз все получится» прошло уже…
Я перебиваю её:
– Пробуем ещё раз!
И снова у меня не выходит. Я беру себя в руки и пытаюсь заставить свое тело не уводить мой мозг от заданной цели и перестать бесконечно думать о семейке Гонсалесов.
Она вновь и вновь проговаривает:
– И раз, два, три, и раз два три, – мы делаем образно квадрат. У меня виден начальный прогресс. «Уж не такой я и нерадивый». – А теперь кружимся, кружимся. И по кругу делаем движения.
Последующий час мы упорно доводим движения до плавности.
Темнеет. Вечерняя прохлада, напоенная еще не остывшими знойными частичками, умиротворяет нас.
– Может, отдохнём? – предлагаю я, потакая очертаниям проявившейся усталости.
– Но только пять минут. И затем всё то же самое, но под музыку.
Покорившись учителю, мы усаживаемся на диван.
– Нам в таких нарядах прямиком под алтарь можно.
«Я так сказал необдуманно, будто говорил о чём-то банальном, житейском».
Потрясено застываю, встречаясь со взглядом ярко-зелёных глаз, смотрящих на меня милым созданием. Неспешная улыбка освещает её лицо.
– О чем вы толкуете?! – с преувеличенным видом незнайки восклицает она, склонная к хитрости женщина. – Я не понимаю. – Робеющая девушка, со вспотевшими ладошками, выдающими проявившуюся застенчивость, от случайных слов, что спонтанно вышли из моих потайных ящичков души, плавно делает ответ в сторону неподлинного недоумения, прикидываясь легкомысленной, далеко не умной женщиной.
– О чем я толкую, спрашиваете, милый ангел?! А вам ни единого слова не понятно?
Эта тема настолько кажется простой, но мы еще не дожили до той поры, когда свободно можем говорить об этом, без упреков нашей совести. Ночами, полными страсти, наши разговоры сводятся к минимуму, а ощущение недосказанности в нас обоих за потерянные годы, проведенные поодаль, не сокращается.
– Поверенный моих тайн детства, я перестала вас понимать, когда ваша речь перешла на высоко интеллектуальный уровень.
– А мои тайны, мадемуазель, раскрыты не все, – завлекаю ее ради создания интриги. Она знает почти всё обо мне.
Я не отхожу от заданной ею игры – словесной потехи в стиле 19 века.
– Как?! Вы обязаны мне сообщить, о чем никогда не упоминали! – Положив ногу на ногу и наклонившись вперед, поддерживая кулачком подбородок, она раскрывает ушки, чтобы слышать, что я ей хочу сказать, но я думаю, она прекрасно знает это.
– Признаюсь, мадемуазель, что… – начинаю я.
Скажи девушке поверхностную путающую её фразу, и она примется за работу над дурными мыслями.
И утратила она прежнее веселое расположение духа, хватаясь за подкидывающие ее подсознанием иллюзорные догадки:
– Измена? Новая девушка?
Ее глаза и святая невинность улыбки вызывают у меня приступ смеха.
– Это верх вашей скудной фантазии!.. – Я пытаюсь проявить прежнюю серьезность и сказать первоначальную мысль, пока она не накрутила себе десяток смутных предположений. «Неужели ее до сих пор не покинули глубокие сомнения о принадлежности к ней моего сердца?»
– Когда мы стали достоянием репортёров, я был тому рад, что все в округе обсуждали нас с тобой. Не кого-то там, а Морриса и Фьючерс.
Она закатывает глаза и с недовольной гримасой восклицает:
– Когда я думала, что Максимилиан меня выгонит, он был рад. Невежда! Может, именно поэтому вас прозвали «тираном без сердца»?
– Милка, Милка, веришь ты всякой новостной чепухе. Но то чтобы я был «без сердца»… – размышляю несколько секунд, – хотя отчасти был. Ни одна из дам меня не задевала. Любовь отогревает… а без любви я был ни кем иным, как холодным мрамором. И казался Каем, похищенным Снежной Королевой. Я нагляделся на столько фальшивых улыбок – большая доля женщин видели во мне внешность и статус. Никто не касался моих струн души, оттого и не хотел я ни одну из них не оберегать, не лелеять, не идти на риски ради нее…
Ей приятны мои слова, выражение ее глаз выдает это.
– Ни одну из них? – переспрашивает она, пальчиком касаясь моей ладони и быстро убирая его, но я успеваю захватить ее ладошку и твердо подтвердить:
– Ни одну. – И я понуждаю ее снова встрепенуться: – Но ты не знаешь, что…
– Безжалостный! – слабо сердится она. – Все-таки была одна?!
