Через неделю Малое Яйцо отправилось на другой континент, а стену сокровищницы мистера Эттуэла украсило творчество неудавшегося мастера живописи и тирана всей Европы.
Три года спустя
– Я же говорил, что открою, – Роджер, тринадцатилетний сын мистера Эттуэла распахнул дверь в сокровищницу перед своими друзьями – пятнадцатилетней Мод и её одногруппниками Россом и Хадсоном.
– Ну, давай, показывай, что твой папочка прячет от всего мира, – жуя жвачку, небрежно сказал Хадсон, шагая первым в комнату и осматриваясь.
– Для чего эта фигня? – Росс выцепил взглядом первую попавшуюся вещь со стенда с яркими, кажется, музыкальными инструментами. – Курить траву?
Не стесняясь, взял в руки продолговатый предмет, то ли погремушку, то ли, действительно, курительную трубку.
Роджер подошёл к нему:
– Это вувузела, только африканская. На ней играл шаман одного племени. Он считал, что в вувузеле находятся духи местных божеств.
– Н-да? – Росс приложил к губам узкое отверстие и дунул. Громкий и протяжный звук заставил всех, включая Роджера, подпрыгнуть.
– Дурак! – буркнула Мод, в это время рассматривавшая яйцо.
– Пожалуйста, не надо играть на инструментах! Нас услышат! – взмолился красный от смущения и страха Роджер.
– Ладно, – согласился Росс, сделал вид, что ставит инструмент назад, а когда Роджер отвлёкся на Хадсона, пытающегося открыть загадочный сундук, сунул вувузелу в карман.
Мод гладила прохладную чешуистую, будто вылитую из тёмного металла, поверхность яйца. Её интересовало, чьё это яйцо и почему оно такое большое. Надо же, динозавра? Откуда у Роджера такая уверенность? И сколько лет этому яйцу? Всего полторы тысячи? Ха-ха! Всем известно, что динозавры жили много позже. Значит, это какая-то фуфловая подделка.
Мод отвлекала хозяйского сына, а её друзья тем временем прикидывали, какую дорогую мелочь можно стащить. Наивный Роджер, которому давно льстило внимание самой крутой компании Уоллонгонга, вежливо отвечал на вопросы, хотя смутное подозрение уже заставляло его лоб и спину покрываться испариной: как бы эта шустрая компания чего-нибудь не учудила. И выпроводить их сейчас – вызвать насмешки, и оставлять здесь опасно. Отец вернётся завтра, но если что-то здесь сдвинется с места всего на сантиметр, он обязательно заметит.
– Опа, музычка! – Росс заметил сразу три граммофона разных конструкций, от самой странной до привычной. Рядом с каждым инструментом находился шкафчик с пластинками. – Мод, потанцуем?
Девушка подошла к Россу, выбрала пластинку наугад и обернулась к криво улыбающемуся Роджеру:
– Род, пригласишь на танец, малыш?
Роджер на всякий случай прикрыл дверь, чтобы шум не просочился наружу, и подошёл к тем, кого считал новыми крутыми друзьями:
– Запросто!
Росс поставил пластинку, заиграла народная музыка африканского племени, однако Мод скривилась:
– Буэ! Только не это!
Покопавшись в скудном старом ассортименте, наконец выбрали рок-н-ролл, и Мод, потрясая юбкой, собранной в складки по бокам, соблазнительно покачивая плечами, пошла на Роджера эдакой испанской танцовщицей.
– Давай, Род! – поощрительно сказали хором Росс и Хадсон, а затем переглянулись.
Мод отвлекала глупенького Роджера, выплясывая с ним, и Росс подобрался к другому граммофону, выглядевшему старше прочих, прочитал на двух-трёх пластинках названия, подмигнул однокласснику и, не дожидаясь окончания танца Мод, включил звуки, похожие на барабанный бой.
Роджер дёрнулся было в ту сторону, чтобы выключить, но его развернула, смеясь, Мод к себе:
– Танцуй со мной, Роджер! Не будь нюней!
В спину красному Роджеру понёсся дополнительный вой вувузелы. Росс дул изо всех сил, старался. Хадсон же, найдя какую-то скрипку, водил смычком как попало, унижая инструмент жутким визгом, от которого, кажется, даже яйцо покачнулось.
– Прекратите! – не выдержал Роджер и закричал, но его вопль лишь распалил шутников, разыгравших сына высокомерного богача. Сына, не получавшего, между прочим, достойных своего статуса карманных денег.
Безумная какофония громких звуков просочилась за бронированную дверь, та распахнулась, и на пороге возник молодой человек лет тридцати восточной внешности, в светлом тонком, летнем костюме качественного покроя.
– Что здесь?.. Мистер Роджер! – воскликнул секретарь мистера Эттуэла, и компания обернулась на него. – Быстро все вон, если не хотите попасть в полицейский участок! Сработала сигнализация, и мне уже позвонил мистер Гарленд!
На первом граммофоне рок-н-ролл отыграл, и теперь аппарат шипел, ожидая следующих манипуляций с пластинкой. Зато второй продолжал глухо отбивать ритм.
– Всего хорошего вам, мистер Чанг, – поклонился Хадсон, пряча насмешку за демонстративным медленным поклоном, и вышел из сокровищницы.
За ним, сделав реверанс, также неторопливо выплыла Мод, и Росс подошёл к секретарю, протянул руку:
– Благодарю вас, мистер Чанг, за познавательную экскурсию.
– Пшёл вон! – сквозь зубы, игнорируя мальчишечью руку, сначала сузил в тонкие ниточки глаза секретарь, а затем вдруг распахнул их: яйцо на постаменте качалось, как будто его толкнули. И мистер Чанг бросился к нему.
– Э…э-то не мы, оно само! – Роджер покрылся пятнами, теперь местами бледнея.
Секретарь остановил маятниковые движения яйца, убедился, что оно сидит плотно в ложементе, выдохнул с облегчением, но вдруг он заметил трещинку на прежде идеальной поверхности, и сердце мистера Чанга ухнуло в желудок.
– Немедленно в кабинет, мистер Роджер! – рявкнул он подростку. Дождался, когда тот выйдет, и, закрывая дверь, задержался, чтобы поменять код на новый.
*****
Песнь матери внезапно оборвалась. Откуда-то издалека, впервые, донёсся шум, от которого по телу пошла вибрация. И он впервые почувствовал, как ему неудобно в этом положении: голова затылком упиралась во что-то твёрдое, подбородок – в грудь…
– Моа! – позвал он мать, пытаясь выбраться из тесной колыбели.
– Здравствуй, мой малыш! Я здесь! – ответил материнский голос странным образом, будто находился внутри головы. – Мой Арженти3, мой мальчик! Ты проснулся!
– Моа? – закряхтел он, ибо его попытки выбраться не увенчались успехом.
– Подожди ещё немного, ты должен успокоиться, мой мальчик. Слушай мой голос! Мир за пределами твоей колыбели опасен. Но я знаю, как тебе не терпится выйти из неё! Слушай же, мой мальчик!
Он недовольно закряхтел, а потом кто-то словно остановил его колыбель, слишком резко, запрещая раскачиваться, и это напугало Его: мать говорила об опасностях, предупреждала, и они уже ждали снаружи! Арженти затих.
– Мальчик мой! Когда ты выберешься, у тебя будет совсем немного времени. Я скрою тебя от чужих глаз, но это будет недолго. Поэтому ты сразу, как только окажешься вне колыбели, должен найти безопасное место, чтобы спрятаться и привыкнуть к новому миру. Милый, меня и отца рядом не будет, но я всё равно буду тебе помогать. Слушай мой голос, малыш! Мы с отцом тебя очень сильно любим… А сейчас, давай, толкни ножками!
Он начал задыхаться: теперь здесь было совсем мало воздуха. И поэтому стало ещё страшнее, но материнский ласковый голос успокоил, слёзы высохли, и Арженти изо всех сил упёрся головой в одну стенку колыбели, а ногами – в другую.
– Agor-y-fford4, – подсказала мать, и он повторил, как сумел. Колыбель нагрелась мгновенно и распалась на части. Не удержавшись на узком выступе, Арженти полетел вниз, вслед за обломками колыбели.
– Моа? – рыкнул он недовольно: падение оказалось болезненным. Хлюпнул носом, испытывая желание заплакать.
– Помнишь, о чём я говорила? Ты должен спрятаться, чтобы понять, как действовать дальше, мой мальчик!
Арженти заметался. Но если бы кто-то наблюдал со стороны, то увидел бы лишь еле заметное колебание воздуха после того, как на постаменте взорвалось яйцо и большей частью осыпалось на пол мелкой тёмной крошкой.
Сначала он затаился за креслом, но мать сказала, что недостаточно спрятать одну голову, и посоветовала посмотреть убежище за красной тканью, свисающей с потолка до самого пола в одном углу. Арженти последовал совету, припадая на одну лапку и волоча хвост.
– Умница, мой мальчик! А сейчас успокойся, отдохни и осмотрись. Ты должен понять этот мир, в котором находишься, и приспособиться к нему. Очень скоро, как только мы с тобой найдём первую пищу, ты примешь другой облик и станешь похож на местных. Ты не должен этого пугаться: и я, и твой отец когда-то были такими же.
Из-за портьеры, драпировкой украшающей одну из картин, наружу высунулась белая драконья мордочка. Ноздри втянули в себя воздух, но ничего вкусного не учуяли. И опасности тоже – комната была пуста от монстров, которыми пугала мать.
Но от попавшей в нос пыли захотелось, до болезненной щекотки под рёбрами, чихнуть – и Арженти сделал это. Вместе с дымком наружу вырвалась тонкая струйка пламени, лизнула портьеру и, незаметно для малыша, рассматривающего предметы, поползла вверх и вниз по бархатной сухой ткани
Мать, убедившись в отсутствии людей, разрешила покинуть убежище, чтобы найти пищу. Белый дракон, ростом с трёхлетнего ребёнка, шлёпая задними лапами по прохладному мраморному полу, обследовал комнату, стену за стеной. Но ничего съестного не нашлось. Правда, в одном месте были продолговатые предметы с чем-то красным внутри, и мать сказала, что это пока ещё ему рано, нужно искать другое.
Шли минуты, и рассматривать картинки на стенах, странные штуки, которыми была заполнена комната, становилось труднее – от угла, где Арженти прятался до этого, повалил дым, едкий и невкусный. От него зачесались глаза и захотелось непрерывно чихать.
Вдруг то, что больше всего походило на заваленный выход из пещеры, дрогнуло, заскрипело. Мать скомандовала:
– Прячься, Арженти! Не дай себя увидеть!
Он нырнул за кресло – больше было некуда. Впрочем, дым стелился такой по комнате, что Арженти не видел собственного хвоста!
Повеяло свежим воздухом, и, вместе с этим вспыхнули две картинки на стене. Какой-то человек, забежавший в пещеру, закричал, побежал куда-то, потом послышалось шипение, и на огонь повалил белый пар. Мать снова посоветовала найти выход, и Арженти ползком добрался до выхода из пещеры. За ней была другая, намного меньше и с большим ящиком в углу. Сюда приближались крики, пугая Арженти, поэтому он нырнул в новое, более удобное убежище – за ящик – и затаился там.
Долго, очень долго множество людей ходило туда-сюда, мимо него, так что он чуть было не сдался. И голос матери успокаивал, начал петь песню, баюкавшей его бесконечность, так что немного задремал. Но вот движение стихло, вокруг стало очень темно. Теперь можно было отправляться на поиски съестного. Правду говоря, кушать хотелось ужасно – даже животик сводило.
Осторожно, помня о вездесущей опасности, Арженти, выглядывая из-за каждого угла и принюхиваясь, переходил из комнаты в комнату, пока не повеяло вкусным. Тогда он отправился на запах, который привёл его в кухню мистера Эттуэла. В это ночное время здесь никого не было.
Ароматы поманили его сверху, и он вскарабкался на железный стол, и там его ждал обман. Однако следы людей, переносящих запах, всё же привели его к другому железному ящику, мерно гудящему. Попробовав и так, и эдак, он сдвинул боковую крышку, и та открыла взгляду множество освещённых полок, уставленных… Арженти ещё не знал, как это всё называется.
Взял зубами первое попавшееся – тёмные куски, от аромата которых пасть наполнилась слюной. Начал жевать и понял – как восхитительная пища, про которую говорила мать!
Он ел и поначалу не замечал метаморфозы, происходящие с телом. Всё было вкусно и интересно. Кое-что обожгло язык, Арженти пришлось попрыгать с ним, высунутым, но когда взял другое – кусок чего-то белого, – и язык перестало щипать. Потом крылья превратились в удобные конечности, которыми хватать разные предметы оказалось сподручнее. И дело пошло веселее. Скоро пол рядом с гудящим светящимся ящиком усеялся баночками, обёртками и тарелками.
В какой-то момент Арженти почувствовал: пожалуй, достаточно, больше в него не влезет. Он икнул сонно и сыто. Мать посоветовала теперь найти тёплую ткань, шкуру, стог сена, – что угодно, лишь бы не замёрзнуть, потому что человеческое тело было более чувствительным к холоду. Нужно было отдохнуть перед длительным путешествием в другое место, где Арженти будет расти под материнским присмотром.
Он нашёл на полу нечто толстое, большое и тёплое. Лёг, завернул на себя один край и беззаботно уснул.
Утром его разбудил испуганный женский голос:
– Санта Мария! Кто это сделал?..
Глава 2. В мире людей
Трёхлетний малыш с бездонными светлыми глазами и белыми распушенными волосами ниже плеч смотрел на Делфину испуганно и будто бы пытался защититься, выставляя перед собой половик. Но, главная абсурдная деталь, он был абсолютно голеньким, что сбивало с толку – как ОН здесь оказался и, главное, кто он такой?! Сейчас этот вопрос был важнее беспорядка на полу и потёкшего холодильника, дверь которого, судя по луже рядом, была открыта всю ночь.
– Моа? – вопросительно-испуганно произнёс малыш, не двигаясь с места.
– Где твоя мама? – Делфина шагнула к нему, и он заметно насторожился. – Как тебя зовут?
В эту минуту за спиной девушки, собирающейся присесть перед незваным гостем, появилось ещё одно лицо – смуглая, как и Делфина, женщина, очень похожая на неё, но постарше.
– Санто Диос! – всплеснула руками сеньора Исабель, кухарка мистера Эттуэла. – Делфина, кто это и зачем ты его сюда привела?! Санто… это он натворил?
– Ах, мадре, не знаю я, что это за мальчишка! – девушка захлопнула холодильник, успев отметить в нём перевёрнутую посуду. Не исключено, что придётся многое выбросить. Малыш от её резкого движения попятился, уткнулся спиной в стену, присел и сжался. – Я думала, ты знаешь. У мистера Чанга вчера были гости?
– Ты ещё скажи, что этого мальчишку подкинули полицейские! – сеньора Исабель сердито приблизилась к ребёнку, но он предупреждающе зарычал. – Санта Мария, он совсем дикий!
Единственное предположение, которое выглядело логичным, было связано с отдыхающими туристами, иногда приближавшимися к территории особняка мистера Эттуэла и пытавшимися полюбоваться внутренним ландшафтом. Обычно две келпи5 Барри и Найз с успехом отгоняли любопытных от забора, но вчера, в связи с пожаром в кабинете хозяина, собак пришлось закрыть. Возможно, суматоха в особняке привлекла внимание туристов, и чей-то ребёнок, оставшийся без присмотра, пропутешествовал через калитку с чёрного входа в дом, где и спрятался, бедолага, испугавшись незнакомой обстановки.
Не зная, как поступить, позвали мистера Чанга. Тому вчера по телефону влетело не меньше, чем младшему мистеру, устроившему пожар и испортившему ценные вещи. Мистер Эттуэл, улетевший в Европу, уже находился в пути, обещая оказаться дома на рассвете, и домашние с ужасом ожидали ураган, который, вероятно, повлечёт за собой увольнение половины штата, если не всего. И добавлять перца в намечающийся кошмар сеньора Исабель посчитала неразумным делом.
Не спавший всю ночь, мистер Чанг с осунувшимся лицом примчался в халате, даже не переодевшись в свой безупречный костюм. Быстро выяснил, что маленький гость, судя по всему, либо не знает ни одного из двенадцати языков, которыми владел секретарь мистера Эттуэла, либо ненормальный. Так по-звериному огрызаться на попытки схватить себя!
Какими-то неимоверными усилиями, ласковым притворством девятнадцатилетней Делфине удалось его одеть в старенькие футболку и штаны Роджера, завалявшиеся на чердаке. Напоить тёплым молоком, от которого мальчишка сразу подобрел и прижался к Делфине. А затем она же помогла отвезти его в полицейский участок.
Чтобы не добавлять скандала известному в Уоллонгонге имени, мистер Чанг объяснил так: он ехал в аэропорт встречать мистера Эттуэла и недалеко от спуска к пляжу увидел одиноко бредущего по дороге ребёнка. Мисс Делфина, по счастью, оказалась рядом, ибо ехала за покупками для кухни, она-то и помогла мистеру Чангу успокоить брошенного малыша.
– Не беспокойтесь, мистер Чанг, – заверил секретаря капитан, который провёл половину минувшего дня в поместье Эттуэла, разбираясь с причиной пожара, – мы найдём его родителей. Если в течение двух-трёх часов они сами не заявятся в полицию, то передадим найдёныша в приют… Благодарю вас, мисс Мартинес, за оказанную помощь.
Делфина на прощание обняла мальчика, так трогательно запрокинувшего свои ручонки ей вокруг шеи и что-то бормотавшем на своём непонятном языке, что не выдержала, прослезилась:
– Он такой милый, mi gatito6! Беспечные жестокие родители!
Малыш, вероятно, был очень привязан к матери или другой родственнице, потому что как только понял, что девушка его оставляет, разразился порцией неразбираемых криков, на которые сбежались все сотрудники, находящиеся на месте в это раннее время суток. Когда он немного успокоился, капитан попытался повторить подвиг секретаря мистера Эттуэла, с небольшой разницей – задать простые вопросы он смог лишь на пяти языках:
– Hey, Teddy! What is your name?.. Quel est ton nom?.. Wie heißt du?… Cómo te llamas?.. Как те-бья зовут?..
Четырнадцать лет спустя
– Может быть, вы, мистер Уйат, сможете дать исчерпывающий ответ по данному вопросу? – преподаватель английской литературы и искусствоведения мистер Уивинг с добродушной улыбкой смотрел в его сторону, и, разумеется, все начали оборачиваться.
Каждый раз, когда на уроках учителя Уивинга случалась подобная заминка, он обращался к помощи Тео, Теодору Уйату, своему лучшему ученику, как он говорил во всеуслышанье. Всё-таки взрослые почти никогда не понимают, что их хорошее отношение может стать причиной насмешек для сверстников “счастливчика”. Тео сжал зубы, прикусывая себе язык, чтобы понизить градус раздражения.
Минут пять назад ему передали записку: “Привет, а ты не похож на сумасшедшего. Приходи на задний двор после уроков. Буду тебя ждать”. Он попытался угадать автора красивого аккуратного почерка, но почти сразу наткнулся взглядом на ухмылку Бевиса, предпочитающего развлекаться во время занятий, и опустил глаза. Записка могла оказаться обычной ловушкой.
Кто бы её не написал, Тео не пойдёт в назначенное место, и пусть его называют трусом: слишком хорошо запомнилась последняя драка, в которой у Бевиса пошла кровь, как и у Тео. Но с небольшим нюансом – за драку Тео едва не отчислили (Спасибо приёмной матери, хорошо знакомой с директором!), а Бевису даже внушения не озвучили, словно не он оказался провокатором.
– Мистер Уйат? – повторил терпеливо учитель, до этого пытавшийся половину занятия раскачать интерес группы к эпохе французского Просвещения.
– Давай, Тедди, заверни философию! – послышался голос Бевиса, наслаждавшегося смущением самого странного одногруппника.
– Вы можете присоединиться к обсуждению, мистер Барред, – осадил шутника учитель, но его укол для Бевиса, умевшего не замечать пренебрежение преподавателей, не возымел результата. Будущий лидер преступного мира Сиднея только хмыкнул.
Тео с трудом оторвал тяжёлый взгляд от покрытой мелкими царапинами поверхности стола и ответил, сжимая ручку со всей силы, до побелевших костяшек.
– Сожалею, мистер Уивинг, но я не могу дать исчерпывающий ответ на ваш вопрос…
По классу понеслись смешки и весёлые переглядывания: ошибки зануды и зубрилы могли одинаково вывести из себя преподавателей или, наоборот, стать причиной для дополнительного задания “с целью исправления ошибочного мнения”. Как будто преподавательский состав не был в курсе диагноза мистера Уайта.
– … Я не согласен с философией Вольтера, которую тот поместил в своего “Задига”. О том, что теория божественной предопределённости рождает покорность судьбе. Мне показался странным тот факт, что подобная философия могла сочетаться с его представлениями о неотъемлемых правах человека и борьбой с религиозными предрассудками.
Кто поймёт этих повёрнутых на ямбах и хореях преподавателей словесности? Мистер Уивинг счастливо растянул губы в улыбке и принял более удобную позу, опираясь на стол:
– В чём же была его идея предопределённости? Если мне не изменяет память, пророчество относительно смерти Задига не оправдалось.
– Я имею в виду тот эпизод, в котором Задиг путешествовал с ангелом Иезрадом. Сначала Иезрад сжёг дом хозяина, приютившего их с Задигом, объясняя свой “благой” поступок тем, что под домом погорелец позже найдёт клад, и его сумма превысит потери…
– Прекрасно!
– Да, но затем Иезрад убивает четырнадцатилетнего племянника доброй женщины, говоря о том, что в его судьбе предопределены убийства близких. Задиг в ответ спрашивает, не лучше ли было вместо того чтобы утопить мальчика, сделать его добродетельным. На что ангел говорит: “Если бы он остался добротелен, то судьба определила бы ему быть убитым вместе с женой и сыном”. Далее идёт рассуждение о неизбежности зла, которое через злодеев испытывает праведников. И о невозможности существования идеального доброго государства только потому, что для совершенного порядка требуется верховное существо, могущее создать миллионы миров7…
Тео сглотнул лёгкую тошноту: в голове просыпалась знакомая тяжесть – приближался Голос.
– Превосходно, мистер Уайт! – распрямился учитель, обводя гордым взглядом небольшую аудиторию. – По данному модулю вы, бесспорно, получите наивысший балл, если продолжите так же вдумчиво относиться…
– Ты прав, милый, удержать власть ради всеобщего благосостояния, будучи добрым правителем, сложно, – произнёс Голос так называемой матери Авалы. – Поэтому очень важно пройти все испытания и закалить дух в невзгодах…
Теодор соскочил с места неожиданно, но, очевидно, это было не в первый раз, потому что его поступок не вызвал удивления – одна новенькая, сидевшая в одном с ним ряду, открыла рот. Не извиняясь, он выбежал из кабинета, прихватив сумку. В туалете дрожащими руками достал пилюльницу, с трудом открыл её и закинул в рот пару таблеток. Запил водой и некоторое время стоял, уперевшись руками в раковину, пока в голове не разлилась тишина и лёгкость.
Смочив лицо, он вышел на улицу и сидел на скамейке в ожидании звонка. Оставалось ещё одно занятие, пережить которое и не уснуть после приёма таблеток представлялось испытанием. А засыпать в последние дни было опасно вдвойне. Психотерапевт предполагала, что прекрасный бонус к шизофрении – сомнамбулизм – вероятнее всего связан с изменением гормонального фона: Тео рос, превращался в мужчину. Меж тем женский Голос, называвший его с детства Арженти, утверждал, что Тео не просто взрослеет, а “взращивает в себе вторую ипостась – драконью”, умеющую перемещаться в пространстве; и до тех пор пока он не научился делать это осознанно, бессознательное будет брать верх.
Драконы Алатуса, по словам ментальной матери Авалы, – суть природная магия, получившая физическое воплощение. Драконы строят порталы, как внутри своего мира, так между других миров. Как только Арженти научится создавать порталы на Земле, его возвращение домой, на Алатус, станет реальным.
Помимо ночных перемещений, в коллекцию добавилось ещё одно безумие – психотерапевт не знала пока о зрительных галлюцинациях. В минуты гнева на руках, тыльной стороне ладони, появлялся чешуистый рисунок. Который, разумеется, никто не видел, кроме самого Тео.
И, вдобавок к неоперабельным радостям, его начал круглосуточно преследовать зверский аппетит. Мать удивлялась, куда в Тео всё это лезет при его комплекции высокого худосочного парня. И только тело радовало – приобретало формы, словно Тео часами пропадал на тренировках, хотя на сёрфинг в учебные месяцы почти не оставалось свободного времени и сил, а в школьной команде по футболу он не играл из-за Бевиса. Тот руководил набором игроков, и полгода назад из своих каких-то соображений, возможно, чтобы посмеяться над неопытным Уйатом, пригласил через своего “шестёрку” заменить заболевшего игрока во второй команде лузеров, на которых отрабатывали новые стратегии.
Однако что-то во время игры пошло не по плану Бевиса. Теоретически знакомый с правилами игры Уайт неожиданно для всех показал хорошую форму; команда Бевиса проиграла со позорным счётом, пропуская голы в узкие ворота. А вспотевший Тео, по дороге в раздевалку, на ходу стянул влажную футболку, машинально следуя примеру других парней, на самом деле красующихся перед девушками-болельщицами.
В раздевалке Бевис прижал его к стене:
– Чтобы я тебя больше не видел здесь, моя прекрасная шиза!
– Что не так, чикито? – перекошенное от злобы лицо лидера школы насмешило Тео, против воли, и он чуть было не фыркнул. Кто-то из наблюдающих за склокой засмеялся, и Бевис, толкнув в грудь Тео, отошёл, сплюнул презрительно:
– Ты меня услышал! – обернулся к “шестёркам”. – Не хватает припадочных на поле!
Те заржали, но уже в поддержку лидера.
Заинтересованные и сочувственные взгляды одногруппниц скоро объяснились. Вилмер, единственный друг, лояльный к странностям Тео, считающий себя за компанию тоже немного фриком, по секрету пересказал девчоночьи сплетни. Если бы не пугающее порой поведение Уйата, за ним бы давно стояла очередь фанаток. Особенно после его раздевания на поле.
– А ты где так успел прокачаться? Неужели всего лишь сёрф? – мелко и быстро переставляя ноги, Вилмер шёл рядом с сердитым другом.
– Ем много, – буркнул Тео и невольно посмотрел на небо: не идут ли тучи, предвещающие хороший ветер?
Дома, по привычке осмысливая случившееся за день, признался себе: движение, скорость, оказывается, его успокаивали в целом, а не только во время сёрфинга. Полёт на волне всегда, с самого первого удавшегося раза, приносил особое, ни с чем не сравнимое ощущение настоящего счастья. Голос твердил: то заявляет о себе натура дракона. Психотерапевт, в свою очередь, объясняла: адреналин и сопутствующие ему гормоны счастья могут вызывать эффект, описываемый Тео. И, если Тео Уайту легче после занятий сёрфингом, то надо продолжать.
Он бы продолжал. Каждый день, утром и вечером. Но его личные желания не отменяли помощи матери – после занятий нужно было идти на подработку в отель или на курсы, за которые тоже нужно было платить. Оставалось полгода до окончания двенадцатого класса, и намечался сертификат четвёртого уровня с хорошим баллами. Но будущее пугало: кто знает, возможно, буллинг Бевиса – всего лишь цветочки до настоящих ягодок? Допустят ли Тео к обучению в колледже с рекомендацией психотерапевта, учитывая последние обострения семнадцатилетнего выпускника?
Прозвенел звонок, обрывая медитативное состояние Тео. Он закинул рюкзак на плечо и поднялся. Нужно было учиться, во что бы то ни стало. Ради своего будущего и надежды приёмных родителей.
*****
После занятий распрощались с Вилмером, у которого сегодня была встреча с репетитором по английскому. Вилмер планировал поступить в американский колледж через год, и его австралийский акцент нуждался в коррекции. Про записку от неизвестного отправителя Тео ему не сказал да и, по правде говоря, забыл уже об этом, переключившись на мысли “по расписанию”.
– Я так и знала, что ты не придёшь, – его догнал незнакомый женский голос, и Тео обернулся. Кажется, новенькую, принятую неделю назад, звали Мэй. Или Майли. Китаянка. До сегодняшнего дня поводов заговорить не было, хотя… во второй день она выронила стопку учебников и тетрадей прямо перед носом Тео, и он помог их собрать. – Привет!
– Привет, – Тео смерил её взглядом с ног до головы. Мэй или Майли сияла, словно сегодня был её самый лучший день. – Извини, я тороплюсь на работу. Если бы даже захотел, не смог бы ждать неизвестного автора записки.
Девушка рассмеялась весело:
– Я забыла подписать записку? Прости, отвлеклась. А куда ты идёшь? В смысле, где ты работаешь? – она засеменила рядом, прижимая к груди большую тетрадь, которая не влезла в маленький розовый рюкзачок за спиной.
– Отель “Blue Space”. Помогаю убирать номера, через день работаю крупье, – он усмехнулся промелькнувшей тени удивления на восточном симпатичном личике. – Моя мать там работает горничной.
– Мать? – задумчиво повторила Мэй-Майли.
– Приёмная, – поморщился Тео: все знали, что он приёмный, ибо усыновление было открытым. Могла бы и не уточнять, только вчера Бевис намекал на это во время перерыва. Мэй-Майли это слышала.
– Хочешь я тебе помогу? – внезапно спросила девушка. – У меня пока никаких занятий нет, только к дяде хожу на тренировки. Когда захочу. Он не настаивает. А вечером мы могли бы сходить в кино. Я приглашаю. Там две картины новые.
Тео остановился. Слишком резво одногруппница начинала знакомство.
– Ты приглашаешь меня на свидание? – хмыкнул он.
Мэй-Майли повела неопределённо плечом.
– Не вижу смысла скрывать свой интерес. Ну да, возможно, ты психанёшь, если я скажу, что мне интересны люди со странностями, – болтала она без умолку на чистом английском, без австралийского акцента.
Вот с кем Вилмеру нужно было свести дружбу и сэкономить на дорогих занятиях с репетиторами! Не обращая внимания на невозмутимость Уайта, девушка шла рядом, едва успевая за размашистым шагом парня:
– Ты не обижайся, я ничего плохого не имела в виду. И обидеть тоже не хочу. Дело в том, что я собираюсь поступить на факультет психологии в Квинсланде, собираю портфолио. Ну, ты сам понимаешь, что лучше что-то иметь на руках, чем провалиться на собеседовании.
Тео слегка разозлился. Вот только исследователя-недоучки ему не доставало для полного счастья!
– Нет! Спасибо, мне моего психотерапевта хватает.
Мэй-Майли остановилась, но он даже не оглянулся. Услышал, как она топнула ногой, издала звук, похожий на хныканье, и затем её пыхтение от попытки догнать оказалось по правую руку:
– Зато тебе явно не хватает общения с девушками! И свободного времени. А я тебе предлагаю и то, и другое. Общение со мной тебе поможет повысить авторитет в глазах одногруппников. А океан, который ты любишь, сможешь видеть чаще.
– Что? – Тео остановился, несколько мгновений рассматривал девушку и рассмеялся. – Ты собрала на меня досье?
– Нет, я просто умею наблюдать. Ты каждую свободную минуту смотришь в окно, на полоску океана… Ну, давай, Теодор Уайт, соглашайся! Я здесь всего на полгода, мы весело проведём время!
– А у тебя какой диагноз? – сдерживая улыбку, пошутил Тео.
Девушка показала ему язык:
– Упрямство и любопытство. Ну что, по рукам? – протянула ему руку, второй продолжая прижимать к груди тетрадь альбомного формата.
Тео неохотно протянул свою, и его ладонь обхватили тонкие, но на удивление сильные пальчики:
– Я привык быть один. Тебе будет со мной сложно. Мэй?
– Мэйли. Ничего, я как-нибудь потерплю. В конце концов, ты мне будешь рассказывать много интересного. А про своё обещание я помню!
Они пошли рядом, теперь Тео чуть замедлил шаг, чтобы Мэйли успевала за ним. Разговаривать с ней оказалось на удивление легко. Напускная ли беспечность девушки или её открытая натура помогла растопить лёд недоверия. Даже личные вопросы, которые она задавала с искренним детским любопытством, не раздражали Тео, потому что Мэй тут же переключалась на похожие истории.
Например, тот факт, что её новому другу приходилось закрашивать седые волосы, её не смущал. Наоборот, она предложила свою помощь, так как разбиралась в красках. О себе рассказала, не таясь: приехала она по приглашению дядюшки, у которого здесь свой спортивный бизнес, и ради скуки и океана, о котором много слышала и всегда с интересом смотрела передачи про другие страны.
Увлечение Тео сёрфингом её восхитило, и она напросилась посмотреть, как укрощает волны Уайт. Заметила, когда он в диалоге поморщился и мотнул головой, сжимая губы, спросила, угадывая:
– Опять голос?
– Угу, – Тео справлялся с подступившей тошнотой. Укрощение голоса всегда давалось нелегко.
– Что сказал, если не секрет?
– Какая разница?
Мэйли в ободряющем жесте взялась за его локоть и сказала убеждённо:
– Я твой новый друг, ты забыл? Хочешь, дам клятву никому не рассказывать? Мне просто интересно. Ну, как будущему психологу…
– Она сказала, что общение с девушкой мне пойдёт на пользу, – криво улыбнулся бледный Тео. – Я не контролирую голос. Он живёт сам по себе, как моя нянька, которая всегда вместе со мной. От рождения.
Мэйли улыбнулась:
– Не вижу пока в этом безумия. Я тоже часто разговариваю с кем-то внутри меня. Советуюсь, какое платье надеть или куда сходить. Говорят, это всего лишь тень нашего разума.
– Угу, только у меня он почему-то женский, – проворчал Тео, пропуская в дверях Мэйли и кивком здороваясь со швейцаром.
На ресепшене Тео поприветствовал знакомых, взял ключ от комнаты матери и повёл туда девушку, где обычно переодевался в униформу и обедал. Там Мэйли осталась сидеть на стуле в ожидании Тео, который для начала отправился принимать душ. Раскрыла свою большую тетрадь и аккуратно начала записывать первые впечатления о близком знакомстве с “Т.У.”, имеющим диагноз: “Шизофрения”. Девчонки в группе охотно рассказали про его голоса, от которых Уйат то и дело подпрыгивал во время лекций или ругался с ними. Про его два обморока, случившихся совсем недавно. Прямо во время занятия. И про свежие слухи о том, что его видели выходящим рано утром в пижаме из дома на соседней улице… В общем, личность Уайта была крайне интересна для изучения.
Её нехитрое занятие прервал стук двери – в комнату зашла женщина лет тридцати, в униформе, миловидная и явно уроженка Латинской Америки, с разносом, на котором стояли две высокие миски, одна плоская с жареными хлебцами и большим бокалом. Увидев повернувшуюся к ней девушку, хозяйка комнаты замерла на секунды две, узнавая гостью, и удивлённо спросила:
– Мэйли? Что ты здесь делаешь?
– Добрый день, миссис Смит, – Мэйли закрыла тетрадь, – а… Теодор ваш… сын?
Делфина улыбнулась, ставя разнос на стол:
– Мир тесен, не так ли? Я давно не видела твоего дядю. Как дела у мистера Чанга?
Глава 3. Мир Алатуса. Наши дни
Из-под железного отвала, требовавшего заточки, неохотно выворачивались пласты блестящей, весенней влажной земли. Пока око Алатуса не иссушило почву, нужно было поторапливаться. В это время пропустишь день – один месяц в году будет голодным.
Нависая над вгрызающейся в землю частью тяжёлого плуга, шёл крестьянин Хирам, полуседой мужчина лет пятидесяти, босой, в плотных холщовых штанах до колен и тонкой рубашке, но с меховым кожухом поверх, ибо здесь, на поле, гулял ветер, и с трудом выздоровевший после зимней простуды крестьянин боялся теперь свалиться в самое неподходящее, пахотное, время. Дома всё ещё покашливала младшая пятилетняя дочь и жена – женщины слабее мужчин. Слава богам, двое сыновей болели реже. Один из них, девятнадцатилетний Теобальд, сейчас шёл впереди, тащил за собой вола и лошадь; второй, десятилетний Дарден, пас на зелёной опушке, неподалёку от границы поля, двух коз и пять овец.
Время от времени Тео, тоже босой, менялся с отцом местами, и треть поля была вспахана на первый раз. Тягловым животным дали передохнуть дважды: с лошадью и волу работалось легче.
Приближающийся свист первым услышал Тео, хотя и шёл, напевая себе под нос песенку. Обернулся, метнул тревожный взгляд на отца, затем на брата и закричал, маша руками подобно мельнице в ветреную погоду:
– Дарден! Уводи в лес! Уводи в лес!
Младший сын услышал сразу, соскочил с пригорка и метнулся к козам, ушедшим ближе к пашне, где возле рва трава казалась им выше и сочнее. Когда крылатая тень только показалась из-за зубчатой кромки леса, видя, что не успевает, Дарден бросился на одну из коз, сбивая её с ног. Но упрямое животное брыкнуло и вырвалось, уносясь в сторону и не слыша проклятий в свой адрес, тогда как овцы послушно шарахнулись к спасительному лесу. Дардену удалось ухватить вторую козу за рога, толкнуть её в тот же зелёный овражек и накрыть своим телом.
На первом драконе летел глашатай. Вместо слов и объявлений – развевающийся белый плащ за его спиной, что означало призыв всех, без исключений, глав семейств в столицу для Народного Сбора и объявления воли Либериса Третьего. Второй дракон летел следом, порожний. Был он в два раза мельче первого и казался ребёнком.
Блеяние животных внизу мгновенно привлекло его внимание, и дракон-подросток ринулся вниз, схватил непослушную козу, на лету разорвал её и в два приёма закинул себе в пасть, роняя мелкие куски внутренностей на землю. Затем снизился, рассматривая волнующуюся крупную добычу – вола и лошадь, – но утащить такое пока ему было не под силу. Кроме того, один из людей махал на него палкой, гневно крича, и дракон, не натренированный нападать на двуногих, издал предупреждающий клёкот да поспешил за матерью, рассудив, что впереди ещё попадётся легкодоступная пища.
Драконы улетели, и Хирам с Тео бросились к младшему, поднимающемуся с земли и ревущему от несправедливости: дракон утащил стельную козу.
– Чтоб они все подавились! – в сердцах послал проклятие Тео, помогая брату отряхнуться. – Безмозглые твари, каждый раз одно и то же! Я тебе говорил, Дар, чтобы ты следил за козами получше?
Отец поднялся с колен – он рассматривал животное, которую спас младший сын. От неловкого падения у козы выбило сустав. Хирам вправил его, но обмотать ногу здесь было нечем. Приказал сыновьям возвращаться домой с небольшим стадом, без козы, которую привязали под надёжным растительным шатром – в кустах под деревом. Бывало, что глашатай совершал и второй круг, поэтому рисковать Хирам не намеревался. На обратном пути Тео принесёт лоскут, ногу козе плотно перетянут и отправят её к остальным на постой в домашний хлев.
Жить без коровы или козы-кормилицы, когда в семье столько ртов, невозможно. Да и молоком лечить простуду легче, а болеют постоянно – то один, то второй. Сегодня, по счастью, отощавшую за зиму корову оставили дома. Во дворе и рядом было немного молодой травы, а вытаптывающих всё подряд овец и козу решили взять с собой, на нетронутую поляну.
Теперь, конечно, Дарден будет с утра до вечера с сестрой рвать первую зелень, где только возможно, лишь бы не рисковать последними животными. И то, одну овцу придётся Хираму везти завтра в город – в качестве первой дани. Так-то он должен пять за полгода, но поскольку у телеги сломался сердечник, а ехать на Сбор надо срочно, поэтому Хирам возьмёт одну, самую тощую. За зиму жир сбросили все, сена едва хватило, а последние дни вообще очистками кормили, лишь бы сэкономить последнее. И пока овцы да баран не наберут массы, о случке и речи быть не может… Лишь бы сборщики подати не заявились, ведь до крайнего срока ещё несколько месяцев.
Через пару недель сыновья отправятся на заимку, в глубокий лес, где ветви старых деревьев смыкаются настолько тесно, что драконы сверху не видят происходящего внизу. Там можно будет откормить животину, дождаться окота и, наконец, выплатить дань старыми овцами. Который год так делали – по-другому не получалось увеличить хозяйство даже до двадцати голов. То мимо пролетающие драконы утаскивали тушу, бывало, что и две, то сборщики свирепствовали. Хирам давно подумывал уйти в лес окончательно, но ведь найдут. Не драконы, значит, свои доброхоты помогут: кому охота платить налоги за пропавшего соседа? По этой же причине не возникало желания совсем сбежать из Алатуса – через лес, горы – в Алатерру к другим драконам, где, говорят, простым жилось ещё хуже.
До заката успели вспахать чуть больше половины поля. За ужином (сварили похлёбку из найденных останков погибшей козы, которые сбросил дракон) посовещались. Столица находилась всего в полудне верховой езды, а из дальних уголков будут добираться не менее двух суток. Оглашать волю Либериса, пока все не соберутся, не станут. Поэтому у Хирама имелось ещё полтора дня в резерве. За это время успеют допахать поле, и, пока глава семейства и лошадь будут отсутствовать, сыновья с волом взборонят землю, благо та будет мягкой после первой пахоты. А если погода начнёт портиться, то сразу и посеют зерно – как раз перед ожидаемым сезоном дождей.
Ну а Хирам привезёт из столицы грудных трав и снадобий – для жены и дочери да на будущее, корнеплоды на посадку, может, отрез дешёвой ткани: малым пора обновить износившееся исподнее, смотреть на них неловко. И если останется какая копейка, то по мелочи сладостей и прочих радостей себе с женой и ребятне.
Предвкушение подарков обрадовало малых и немного утешило Дардена, чувствовавшего себя виноватым в пропаже козы, хотя после слов Тео на поляне никто его больше не попрекал.
Через день, отмывшись от земляной грязи, пообедав и взяв с собой лёгкую котомку с половиной каравая, козьим сыром и бутылкой молока, Хирам попрощался ненадолго с родными, сел на лошадь. Тео, жена и Дарден втроём помогли закинуть блеющую овцу наверх, привязать её, чтобы случайно не соскользнула, и Хирам выехал в сторону Аалама.
Лошадь, поняв, что сегодня больше ей не придётся таскать за собой плуг, радостно перешла в лёгкий галоп, стоило хозяину ткнуть ей под выпирающие рёбра. И худой хозяин, и его такая же тощая овца, заметно были легче упрямой, слежавшейся за зиму земли.
*****
Заметное движение в одном направлении проявилось, когда Хирам доехал до первого распутья и повернул на главную дорогу, ведущую с юга на север, к Ааламу. По ней тащились такие же одинокие крестьяне, как и он сам, кое-кто с овцой через седло; были и позажиточней. Последние перемещались на повозках, их поклажа (если была) находилась в условиях, о которых бедной жертве Хирама оставалось только мечтать – в копнах сена. Один из южных крестьян (он смутно показался Хираму знакомым, и Лютер напомнил, что они познакомились прошлой весной возле Палаты Податей) предложил переместить овцу к его пятерым, находящимся на телеге в окружении сухой прошлогодней травы, словно в гнезде.
Хирам не заставил себя упрашивать и тем более обрадовался собеседнику, с которым можно было скоротать несколько десятков вёрст до столицы. Распустил путы, сковывающие покорную тощую овцу, свалил её на сено, рядом с упитанными экземплярами, флегматично жующими свою пищу, – и, кажется, даже лошадь Хирама громко вздохнула с облегчением. Счастливая овца, получившая всё, что хотела от этой жизни – компанию и еду – сию же минуту принялась за угощение. Никто её не попрекал. Даже на лошадь, успевшую урвать клочок сена, ни Лютер, ни его пятнадцатилетний сын не обратили внимания, словно бесплатная раздача корма входила в их обязанности.
Разговорились. Лютер выехал сразу, после призыва, ибо жил он в Межземелье, области между лесом и горами, граничащими с Алатеррой – как чувствовал, не отвёз в прошлом месяце дань, а тут подходящая оказия! Не любитель путешествий и тем более столичной суеты и политики, Лютер радовался, что не пришлось дважды мотаться в Аалам. Оттого у него всю дорогу было хорошее настроение. И среднему сыну впервые выдалась возможность познакомиться со столичным духом, а заодно встретиться со старшим братом: Лот-безымянный заканчивал первый курс Драконьей Академии, за деньги, разумеется, а не по праву элитарного статуса.
Хираму было очень интересно, как Лютер вырвался из нищеты, но гордость не позволила задать этот вопрос, и приходилось из недосказанного и мелких деталей выстраивать своё представление. По всему выходило, что Межземелье было богато – уверения ратников “несколько” преувеличивали. Климат там был теплее, трава зеленела три четверти года, оттого крестьяне успевали не только приготовить сена про запас, но и дважды высевали урожай, а землю удобряли ненужной соломой (неслыханная роскошь для северян!) и мергелем8, который копали в предгорье.
