Глава 13 Хроника войны, декабрь 2014 года
Защитник донецкого аэропорта:
«Если ДНР и ЛНР оставят в покое, тогда армия Украины восстанет»
На самом деле, Максиму не очень нравится, когда его называют «киборгом». В его понимании киборги – это украинские воины, оборонявшие оба терминала.
А отряд нашего собеседника базируется неподалеку – на территории 156-го зенитно-ракетного полка, который в мирное время обеспечивал прикрытие донецкого аэропорта «буками»: «Если у вас есть Google Earth, гляньте – там характерная синяя крыша. Была когда-то. Как уже нет казарм, и техники. Все сгорело к чертям», сообщает Lb.ua.
Крымский зенитчик не захотел оставаться «под русскими» и в мае покинул родные места. Поясняет: «Мне было предельно стыдно сдаваться и переходить на сторону россиян». Позже он подал рапорт и добровольно поехал в зону АТО.
Максим – не совсем стандартный военный. Если откровенно – в толпе вы его вряд ли выделите взглядом. При этом он очень легкий в общении, а его речь богата простыми оборотами. В слове «киборги» он делает ударение на второй слог. Впрочем, жителям ДНР вбивают в голову, что в аэропорту засел польский спецназ: «Мы же смотрим их телевидение. И вот рассказывают, что в ядерном бомбоубежище из последних сил отбиваются остатки польского спецназа. Мы, как это услышали, так со стульев и попадали… А потом принципиально оставили польский флажок на куртках, которые нам привезли волонтеры».
– Наши позиции вдавлены в позиции противника. Дня четыре вообще были в окружении, потом в полуокружении. В Авдеевку – либо на танке, либо на БТРе. Первые две недели к нам волонтеры вообще не могли приехать. Первым был Игорь из Днепра. На обратном пути его бусик расстреляли, он чудом остался жив. Но потом снова приезжал.
Еда была всегда. У нас было 3 тонны тушенки, но когда ты ешь тушенку, сгущенку, кильки в томатном соусе и галеты «Поход» в течение недели, то… А галеты «поход» бросаешь на сутки в сгущенку, достаешь – а она не размокла. Когда Днепропетровск стал возить нам сухие борщи в пакетах – это было Счастье.
Есть старый, новый терминалы и башня (контрольно-диспетчерский пункт). Те, кто там держатся, это и есть «киборги». А есть два места, которые обеспечивают это «удержание» – это Пески и еще одно маленькое «учреждение» – высота 228.8. Я там пробыл три месяца. Журналисты к нам не доехали ни разу. Один раз собирались – попали под минометный обстрел, развернулись и поехали обратно.
Высота закрывает подход к аэропорту с севера, что не даёт сомкнуть кольцо окружения, обеспечивает контроль кольцевой дороги и дороги Авдеевка-Донецк. По последней люди даже под обстрелами ездят через линию фронта в Донецк – утром и вечером по 3-4 маршрутки проезжают. У нас это сначала вызывало шок.
Мы также обеспечиваем наведение артиллерии, оповещение войск о запуске «Градов». Из Тоненького, Песков и Авдеевки увидеть это невозможно. А мы – видим. Очень хорошо видим. Сразу начинаешь кричать в рацию: «Пошла пачка сигарет!» или «Пошло полпачки сигарет!». И у людей в Тоненьком есть 5-12 секунд, чтобы спрятаться в убежище. «Град» чем страшен: он летит быстрее звука и летит бесшумно. Ты его слышишь, когда он уже падает. Еще в сентябре, когда наша колонна стояла достаточно глубоко в тылу, сначала прилетел беспилотник, а через 15 минут – «грады». Это было незабываемое «зрелище». Мы только пришли, а нас так встретили. Это было уже после «Минских соглашений». Бои были такие, что уши заворачивались.
Если высота такая ключевая, почему вас оттуда не выбьют?
Очень хорошая позиция. Ближе, чем на 400 метров, скрытно не подойдешь – там поле вокруг. Плюс в сторону Спартака – ложбинка.
Накрыть «Градами», артиллерией – сровнять с землей.
Нас ровняли с землей – толку-то. Дня без обстрела я не помню. И «Грады» по нам били, и «Ураганы», и САУшки. И прямые попадания были. Моё убежище, например, пробило бронебойным «Градом» – мы потом в эту дырку в потолке «буржуйку» вывели. Обстрел – штука страшная, конечно, но, если всё сделать правильно, тебя «накроет» только прямым попаданием. А прямое попадание – это такая большая редкость…
Случайность.
Такие вот «случайности» у нас, конечно, случались. Но мы не уставали улучшать защиту наших блиндажей. В итоге они выдерживали прямое попадание 120-миллиметровой мины. Проверено нами. Правда, потом два дня ходишь контуженный и трясешь головой.
А если на вас танки бросят?
Ну, у нас есть «Фаготы», СПГ. У нас даже танки были. Вернее так – полутанки.
Один не едет, второй не стреляет?
Так и было. В один танк попали РПГ, и он стал ездить только прямо и направо. Его нам и оставили. Ну, мы его немного освоили.
Шалили пацаны?
Да, а чего и не пострелять…
Как крыша на войне, едет?
Не у всех, и по-разному. Никто не может сказать заранее, как он себя там будет вести. Были люди, которые впадали в ступор сразу, но выходили из этого состояния. Были такие, у которых «крыша ехала» потихоньку. В итоге человек просто отказывался выходить из убежища. Впрочем, это не массовое явление. В отношении некоторых я начинал думать, что они с войны не вернутся никогда. Именно потому, что они все время боялись. А вторая крайность – безбашенность. На войне надо бояться, но не надо – трусить.
Вы же Туда не за участком земли и не за званием внеочередным поехали?
Те, кто поехал за званиями, очень быстро сдуваются. На войне же всё видно. Долго притворяться не получается.
Почему я поехал? Во-первых, как это ни «странно», я считаю, что профессиональные военные должны Родину защищать. Страна меня 20 лет кормила, поила, одевала. Пускай плохо, но тем не менее. В конце концов, я принимал присягу. И становился военным не для того, чтобы 20 лет просидеть на жопе, затем выйти на пенсию и рассказывать сказки о том, как мне тяжело служилось. Я, становясь военным, понимал, что такая ситуация, как сегодня, может наступить. Второй момент связан с Крымом. Мне после тех событий было бесконечно стыдно. Это трудно объяснить гражданскому и вообще трудно объяснить невоенному… Меня разоружили, на моих глазах сняли флаг. Это… Я, наверное, 21-го марта буду каждый год напиваться до комы. Потому что большего позора в своей жизни я не испытывал. Это позор и унижение. Я знаю, что у меня никогда в жизни никто ни при каких обстоятельствах больше из рук оружие не заберёт. Никогда! Если я буду в состоянии дышать. Я вышел из Крыма в мае месяце и с тех пор все время жаждал…
Отмщения?
Не совсем верное слово… Я лишился дома, малой родины, я уходил в никуда. Но я хочу туда вернуться. И не туристом. А для этого нужно сначала закончить на Востоке. Это счет, который пока не оплачен. Я его немного уравнял, конечно. Я хорошо воевал. А полностью оплачу, когда верну свой флаг на свою часть. Как-то так…
Справедливо говорить, что в Крыму наши военные саморазоружились?
Это слишком упрощенное понимание… 28-го февраля в обед они к нам приехали – зеленые человечки, а 21-го марта мы спустили флаг. Свой флаг я снял сам, дожидаться прихода сраных казачков, которые начнут сдирать его, не собирался.
Когда был переломный момент? Когда те стали командиров наших покупать. Вначале нас попытались взять нахрапом – не получилось. В первых числах марта надежда на лучшее еще сохранялась, сопротивление было. Сопротивлялись, прежде всего, командиры. Чтобы вы понимали: ситуация была критической с самого начала, потому что нас предал начальник Генерального штаба – Ильин. В ночь на вторжение, 27-го февраля, он прислал телеграмму в войска: резервные группы распустить, дежурной службе оружие сдать, в случае попыток захвата сопротивление не оказывать. Он это дело сделал и лег в госпиталь в Севастополе якобы с инфарктом.
Командир моей части этот приказ выполнять отказался. И когда к нам приехали «зеленые человечки», наше поведение их удивило. И после этого они стали работать с командирами частей, подразделений и кораблей. И удачно. Чтобы купить нашего командира, хватило $200 тыс. и 3-комнатной квартиры в Москве. Это, на самом деле, не так много. Сдать артиллерийскую часть за такие деньги – это немного. А он реально сдал. И это он забирал из моих рук оружие.
А еще 28-го числа он послал русских куда подальше.
Он сопротивлялся числа до 18-го.
Это в нем говорил патриотизм или офицерская честь?
Скорее, второе. Но оказалось, что у многих была своя цена. Командирам кораблей приносили в чемоданчиках по полмиллиона долларов.
У меня как у гражданского в марте была внутренняя уверенность, что наши стрелять все равно не станут.
Дали бы внятную команду – стреляли бы. Только – нормальный приказ. И я так скажу: если бы нашелся хотя бы один командир из солидной части, который открыл бы огонь…
Я вам скажу, что возможностей 36-й бригады береговой обороны в Перевальном хватило бы, чтобы отогнать русских подальше аж бегом. Ничего «тяжелого» у россиян на тот момент не было. "Тигры"? Это смешно.
А почему не нашелся?
А у нас в армии, блин, в течение 23 лет замечательно проходила отрицательная селекция. Армия нужна была, чтобы 24-го числа помаршировать на параде. А еще её можно было «подоить». В итоге у нас появилась огромная прослойка офицеров нижнего и среднего звена, как я их называю, «сантехников в погонах». Которые 20 лет посидят в армии до пенсии, а потом пойдут в охранники и станут рассказывать, как им тяжело служилось. Плюс появились решалы – бизнесмены в погонах…
Мне было предельно стыдно сдаваться и переходить на сторону россиян. Если бы я это сделал, наверное, уже вздёрнулся бы. У меня столько друзей погибло за последние полгода… У нас же армия маленькая, на самом деле. Все друг друга знают. Вот настоящий кибОрг, который даже попал на знаменитый календарь, это бывший зенитчик с евпаторийской бригады.
Вы сейчас с предателями, которые в Крыму остались, общаетесь?
Разорвал все отношения. Если еще в марте, когда это всё делилось, еще была попытка их как-то понять/простить… Они сами себе искали оправдания, мы искали им. Но после того, что произошло потом в Украине… Когда то оружие, которое мы сдали, начало всплывать на Донбассе, когда стали гибнуть люди – как после этого разговаривать с теми людьми?! Они, кстати, очень обижаются, когда их называют предателями или «власовцами».
Весь же Крым был переведен на контрактную основу. А контрактники на 95% были местные. Но это солдатско-сержантский состав.
Но вы же – тоже крымчанин.
Среди офицеров деление по линии «местные/неместные» не было основополагающим. Влияло, но не более. Есть часть в Украине сейчас, где весь высший командный состав – или крымчане, или имеют жён оттуда. Зато Там остались львовяне, полтавчане, винничане.
Им же обещали огромные тысчи.
А потом поставили штамп «склонен к предательству».
Не так. Это легенда. С ними поступили иначе – изъяли украинские паспорта и вшили первым листом в личное дело. Это вечное клеймо.
Уже миновал критический момент, когда армейцы могли восстать против военных решений гражданских?
Армия восстанет, если сейчас попытаются заморозить конфликт. Если армии не оставят надежду, что… Если ДНР и ЛНР оставят в покое, вот тогда, скорее всего, армия восстанет.
Погибшие товарищи не отпускают с войны?
И это тоже. Часто говорят: вот, усталость от войны. Не знаю. На фронте усталости от войны у тех частей, которые действительно воюют, нет. Сейчас наладили ротацию – два месяца там, месяц отдыхаешь. Люди готовы воевать. И таких еще очень много. Только не надо это путать с понятием «не навоевались». Мы не доделали дело. По этой причине я и хочу туда вернуться. И я это сделаю. Я хочу закончить начатое. Я хочу, чтобы над Донецком, над Луганском, над Должанским, где полтора месяца сражался мой бывший солдат-срочник, развевался украинский прапор. И чтобы это говно, которое всё это устроило, заплатило свою цену.
Вы бы их рвали, да?
Рвать – нет, убивать – да.
А Моторолу ненавидите, наверное?
Моторолу я слушал в прямом эфире. Моторола – глупый, необразованный чудак. Пускай и храбрый. Но когда у человека три слова и два мата… Видно, что там мозги не ночевали. Чтобы вы понимали: руководит боевыми действиями в том же аэропорту не он. Пускай он туда и приезжает, выходит в эфир и даже ставит какие-то задачи.
Соблюдение правил радиопереговоров – не для этих идиотов. Мы там такого наслушались. Например, как они себе на пост заказывают «белого» на пятерых.
Я там был 2-6 октября, когда Моторола пытался командовать людьми, и я видел, как он положил в аэропорту тысячи полторы убитыми и ранеными. Это реальные цифры!
Они пять дней подряд пытались с одного и того же направления прорваться к новому терминалу. И их из артиллерии просто крошили. Это была какая-то шизофрения. И когда на пятый день они снова туда полезли, я уже ничего не понимал. А это Моторола «командовал»… Но когда 7-го октября они не вышли на штурм, мы поняли, что у них просто люди закончились. А потом мы уже узнали, что «ментовский» батальон вообще отказался идти на штурм. Они там положили казаков, там абхазов легло немеряно, осетин.
Скажите, а много военных, которые считают, что будет предательством оставить всё, как есть?
Да. Я не скажу, что их большинство, но это активные люди. Проблема для власти не в их количестве, а в качестве. Если эти 5-7 тысяч подымутся и придут в Киев – их никто не остановит и поперёк дороги не станет. Власть с этим вынуждена будет считаться, и она уже считается. Я именно с этим связываю нежелание формировать добровольческие батальоны или отряды. Даже у нас в армии людей, которые страстно желают поехать в зону АТО, не берут. На одно место в нашем сводном отряде лежит по 4-5 рапортов. И я понимаю командование: у человека, который побывал Там, психология меняется. Человека, который сидел под минометным обстрелом, уже трудно будет запугать нарядом вне очереди.
О вас же фильмы снимать будут. Может быть, даже не один. И возможно, даже в Голливуде.
Лучше не надо. Хотя блокбастер был бы… На аэропорт даже со стороны смотреть страшно. Нам тяжело было, но хлопцам там… Снять фильм – не знаю, но игру компьютерную об обороне аэропорта точно сделать надо. Там абсолютно реальные локации с реальными задачами – там и выдумывать ничего не надо. Когда ты в бинокль видишь, как по этой взлётке несутся три БТРа и лупасят из всего чего только можно, и когда по ним лупасят с расстояния 150 метров…
Глава 14 Мудрицкий в машине
22 апреля, 2000 год
Ехать Мудрицкому предстояло, разумеется, с Николаем Дмитриевичем.
Проверяют, экзаменуют, тестируют – именно поэтому к шефу и прикрепили, – догадался Феликс, поскольку считал себя человеком достаточно умным.
Из микроавтобуса вышли еще несколько человек, это были пилоты с «прикрепленными пассажирами», и Мерседес с остальными операторами, а также с «судьями-организаторами» уехал.
Портативную камеру гоу-прошку Феликс закрепил на левом переднем крыле Lancer Evolution Николая Дмитриевича – почти у самого зеркала. Картинка на экране показывала и часть желтого капота, и метров сто перспективы перед машиной – как раз то, что нужно. Мудрицкий не без оснований (и вполне закономерно) считал, что в машинах он разбирается, но какого именно поколения Лансер был у Николая Дмитриевича, он не имел никакого понятия – то ли шестого, то ли седьмого, да и какая разница.
Хотя, впрочем, надо бы выяснить!
На голову Мудрицкому надели шлем, внутри которого оказались наушники. Феликс знал, что шлемы пилота и штурмана в таких машинах сообщены между собой специальным переговорным устройством, но – то ли кто-то чего-то не так сделал или не в тот разъем воткнул, то ли случилось что-то еще, Феликсу не совсем понятное, но его голова тут же наполнилась радиопомехами и хриплыми незнакомыми ему голосами. Разобрать что-нибудь было совершенно невозможно.
В ковшеобразном пассажирском кресле Феликс поместился без особых проблем, поскольку позволяла комплекция, а точнее – ее отсутствие. Но после того, как его усадили-пристегнули, а после этого ещё и туго притянули ремнями к спинке кресла, только тогда он ощутил насколько это кресло неуютное – твердое и совершенно некомфортное. Потом подали в руки камеру, подняли оконное стекло и с грохотом захлопнули железную дверь. А когда тронулись, и жесткая подвеска стала потряхивать Мудрицкого, словно засохшую муху в спичечном коробке, он понял, в каких условиях ему придется сегодня работать.
Хотя на самом-то деле – в каких именно условиях – он даже еще не догадывался!
Желтый Митсубиси Лансер Эволюшн вез Феликса на заправку за Мотелем в так называемом штатном дорожном режиме, но Феликс (на всякий случай) обмотал ремень камеры вокруг своей левой руки, как это делают снайперы со своими винтовками. Феликс видел это в каком-то кино, и когда гонка началась, то понял, насколько правильно и предусмотрительно он это сделал.
Не долгих, а по настоящему «вечных» двадцать минут, пока они неслись с заправки ТНК на поселке Калинкино до Донецкого аэропорта, его колбасило так, что «мамка не горюй». Словно некий великан ухватил Мудрицкого своей огромной рукой за ноги, и все эти двадцать минут, не уставая и не останавливаясь, отбивал его об угол стола, как это делают любители пива с сухой таранкой. Шлем не позволял работать через окуляр объектива, поэтому Феликс откинул дисплей, но что-либо разглядеть на этой пляшущей картинке было невозможно. Поэтому он просто старался держать камеру по ходу капота.
Несмотря на то, что половину своей профессиональной жизни он снимал автомобили, он так и не стал «исступленно заядлым» автомобилистом. Он всегда относился к машине, как к устройству, которое доставляет человека из одной точки пространства в другую. Как к прибору, который исполняет обыденные человеческие потребности.
Быттехника!
Но – нужно отдать должное – хорошая и, главное, дорогая быттехника.
Дорогая и престижная!
Мудрицкий за свою жизнь снял немало автомобильных гонок, но внутри этого вселенского ужаса оказался впервые. Когда все закончилось, вконец ошалелый (а точнее сказать – ошалевший, он так и не подобрал правильного слова) Феликс тупо дал забрать у себя камеру и отстегнуть ремни. Он не сопротивлялся и никак никому не помогал, пока его вынимали из бездонного и такого негостеприимного жёсткого кресла. Он начал воспринимать окружающих лишь после того, как с него, наконец-то, стянули шлем, и наступила – оглушительная тишина, иного слова не подберешь. После гавкающей, шипящей, лающей и квакающей радиокакафонии, которая и сейчас грохотала в его голове, окружающие лишь открывали рты, но он не слышал ничьих голосов. Мимо проехал троллейбус, и он не услышал воя его электродвигателей и щелчков его тяговых реле, он лишь почувствовал раскаленный воздух, которым его обдало от огромных троллейбусных колес, прокатившихся в сантиметре от локтя.
Кто-то дернул его за другую руку, но Мудрицкий даже не разглядел смеющегося лица.
В себя он пришел только на Театральной площади, когда Мерседес Спринтер мягко припарковался у Танка. Он охапкой поднял к груди сумку с камерами, выбрался из микроавтобуса и побрел через гудящую разноцветную площадь к своему зеленому Ланосу. Ему казалось, что у него переломана каждая косточка в скелете, что все мышцы и мускулы – словно побывали в каком-то адском отжимочном автомате. Открыв машину, он попытался вспомнить, а все ли камеры он забрал, все ли до единой они у него в сумке? Он не помнил, снял ли он с желтого крыла портативную Go-Pro? Мудрицкий открыл багажник, тяжело опустил в него сумку, расстегнул молнию и заглянул внутрь: обе камеры, а также все ремни и все железяки крепежа были на месте.
Зазвонил телефон.
К мобильникам Мудрицкий относился так же, как и к автомобилям (как холодильникам и пылесосам), у него был старенький Нокия с вытертыми кнопками и поблеклым дисплеем – звонит и ладно. А сейчас Феликс был еще и не в состоянии (и не в настроении) что-либо разглядывать на полуслепом экране. Он просто нажал кнопку и поднес аппарат к левому уху:
– Да, я слушаю.
Это был Подскребаев:
– Вернись к автобусу, – коротко сказал тот и положил трубку.
Мудрицкий грустно опустил крышку багажника и медленно пошагал через цветастую шумную толпу людей и автомобилей.
Подскребаев сидел на пассажирском сидении того самого Мерседеса, дверь была широко распахнута, и к этой двери стояло нечто вроде очереди из нескольких человек. Но когда он дошел до машины, рядом с Федором уже никого не было.
Подскребаев поднял голову от листа бумаги, увидел Мудрицкого, обернулся куда-то назад в салон и достал небольшой полиэтиленовый пакет.
– Вот держи, это тебе.
Феликс заглянул внутрь – это были видеокассеты, и было их там десятка полтора.
– И что мне с этим делать?
Подскребаев улыбался:
– А ведь и правда, у тебя такой вид, словно тебя только что вынули из пустого железного ведра.
Феликс промолчал.
У Федора в руке была пачка денег, это были розовые двухсотки. Подскребаев отлистал две купюры, потом подумал секунду, добавил еще одну и протянул Мудрицкому: общим итогом – шестьсот гривен.
– Обычно за такую работу мы даем операторам по полтиннику, самое большее – по сотне, но тебе Николай Дмитриевич распорядился подкинуть. Остальное – гонорар за работу, которую ты сделаешь к завтрашнему утру.
– Какую работу? – спросил Феликс без всякого интереса и энтузиазма.
– Нужно слить эти кассеты, – Подскребаев показал своим тупым подбородком на пакет в руке Мудрицкого, – и нарезать диск, чтобы мы могли посмотреть гонку на компьютере. Файлы назовешь так, как подписаны кассеты. Все понятно?
– Назвать файлы так, как подписаны кассеты, – повторил без эмоций Феликс.
Подскребаев поднял было руку, чтобы сделать движение кистью, которое могло бы означать «свободен», но потом вдруг взял Мудрицкого за плечо и придвинул к себе поближе.
– Хочу дать тебе совет. Если ты вот из этого, – он еще раз «кивнул подбородком» на пакет, – если ты из всего этого смонтируешь какой-нибудь симпатичный ролик-сюжет, и он нам понравится, то твои шансы получить у нас работу существенно возрастут.
И отпустил плечо:
– Иди, отдыхай…
Через полчаса Феликс вошел в квартиру. Прямо в коридоре он опустил с плеча на пол тяжелую сумку, доплелся до кухни, положил перед Жанной (она пила чай из кружки) веером три розовые купюры и тяжело опустился на стул.
– Вот, я сегодня заработал…
Жанна была крупноватой степенной женщиной, с добрым круглым лицом и всегда печальными глазами, Феликс рядом с ней смотрелся худеньким юношей-озорником.
Она поставила на стол чашку, взяла верхнюю лакированную до блеска розовую купюру, грустно повертела ее между пальцами и положила на место.
– Оставь себе, у меня еще есть немного. Кушать будешь?
– Нет, – ответил он и опустил голову на стол, упершись лбом в столешницу.
Жанна положила ему на затылок свою широкую теплую ладонь, словно хотела погладить по головке своего маленького мальчика, который к вечеру, набегавшись и намаявшись, вернулся со двора.
Всю ночь Мудрицкому снилось то самое железное грохочущее ведро.
Глава 15 Киевлянин съездил в ЛНР
Хроника войны, февраль 2015 года. Киевлянин съездил в ЛНР
"Между миром и войной. Донбасс, где еще Украина. Недавно вернулся из подконтрольного Украине поселка на Луганщине. Ощущение войны, в отличие от сытого и вальяжного, пока лишь слегка напуганного, Киева, чувствуется уже в вагоне поезда, идущего на Восток.
Все разговоры случайных попутчиков неминуемо скатываются на тему «как сейчас НА ТОЙ СТОРОНЕ?» и «что происходило, когда ты был ТАМ в последний раз». Шепот, настороженные взгляды, напряженность в выборе слов и фраз. Спокойная отрешенность возвращающихся домой и жадный интерес едущих на Донбасс впервые после начала войны. Достаточно быстро соседи притираются и становятся откровенней. Бойкая пенсионерка-«соцтуристка» возвращается после переоформления пенсии «вне зоны АТО», столичные гастарбайтеры едут домой на праздники, молоденькая пара волонтеров с жаждой помогать и наивной верой, что «все еще можно исправить, мы, простые люди, должны поверить друг другу, договориться и снова все будет хорошо». Их вежливо слушают, даже соглашаются, но вздыхают и отводят взгляды. Горечь в улыбках, пепел в глазах. Обыденно-отчужденно, отчего особенно жутко: «Брата и невестку накрыло прямо в доме. Уже сорок дней было». И на вопрос: «Кто?» снова взгляд в пол: «Кто? А какая теперь разница?..».
Первое купе плацкарта занимают четыре воина, возвращающихся «з видпусткы в часть». Жидкая щетина на молодых щеках, громкая возбужденная речь, на камуфляже – шевроны «Укроп». У одного остатки «оселедца» посреди отрастающей шевелюры. Все изрядно навеселе, один уже спит на голой полке, поджав ноги в грязных берцах. Проводница: «Трое контрактников, один – из добробатовцев. Им же едва по двадцать лет, спрашиваю: «куда лезете?», в ответ: «А шо дома робыть?» Садятся уже пьяные и не просыхают всю дорогу. Поначалу петушатся, потом плачут. Сердце болит за дураков, своего такого же отправила к тетке на Кубань, от беды подальше». Воины всю ночь гудят, носятся, гремя берцами, по спящему вагону. Несколько раз проходят линейные менты, пытаются их увещевать, но как-то робко, без нажима, даже по-панибратски.
Станция назначения, некогда тихая и захолустная, бурлит: привокзальные магазины открыты, несмотря на ранний час, в них тарятся камуфлированные мужики разного возраста и небритости, в глазах пестрит от нашивок. Возле тентованного «Урала» братаются с водителем солдаты, слезшие с нашего поезда, из кабины орет «Океан Эльзы» о том что он «нэ здасться без бою». У двух «скорых» поодаль суета, санитары выгружают тяжелые носилки, попутно матерясь с двумя офицерами.
Бывший машинный двор превращен в воинскую часть, в ангарах, судя по всему, казармы. Техника не помещается во дворе, прямо у дороги вдоль забора стоят БТРы, грузовики и легковушки гражданской наружности, небрежно маркированные белой краской. С удивлением замечаю, что маркировка военной техники такая же, как и на захваченной или сожженной «терорристическо-российской» на видео и фото из украинских СМИ.
Кстати, об укроСМИ. Отношение к ним колеблется от равнодушно-презрительного до яростно-проклинающего. Дело в том, что, в отличие от остальной страны (да и ЛНР с ДНР, где отключены укроканалы), здесь вещают все украинские, а из-за близости границы, даже на обычную антенну, обеспечен хороший прием основных российских телеканалов. Поэтому у людей есть замечательная возможность сравнивать новости, которые транслируют обе страны, с рассказами беженцев, родственников и соседей, работающих «на той стороне». В большинстве случаев укроСМИ проигрывают эту информационную войну. Очень распространенное мнение: «В какой-то момент просто лопнуло терпение наблюдать этот беспредел с экранов. Украинские журналисты приезжают, снимают и записывают одно, а потом в эфире дается картинка с противоположным комментарием. Мы-то знаем, что подбитая техника на самом деле не российская, что отличие от сводок, где потери три человека, видим два реальных «Урала» с погибшими солдатами ВСУ у больницы. Что нет никаких колонн российской армии на нашей территории».
Элементы ландшафтного дизайна желто-голубой раскраски не столь разнообразны, как в столице. Здесь это в основном автобусные остановки и лавочки в общественных местах. На мой вопрос, когда здесь произошел взрыв увлечения патриотической живописью, следует ответ: «Да нет, это коммунальные службы делают. А началось все после референдума».
Здесь очень многое делится на «до» и «после» референдума 11 мая. «Тогда голосовать вышли все. И пусть в Киеве утверждают, что никакого референдума не было, а цифры дутые, для нас это был праздник. Так на выборы ходили при Союзе. Площадь была забита до отказа, ехали из сел, потому что там участков не было. Все радовались, ждали, когда привезут бюллетени и мечтали. Надеялись, что будет все, как в Крыму: придут «вежливые люди» и мирно уладим «развод» с Украиной. Но пришли нацики…».
Да, да, те самые «сказочные» нацисты и бандеровцы, которых в упор не замечает Киев. Они не несут портреты Гитлера во время своих факельных шествий, на них – Бандера, а вместо «Deutchshland über alles» они орут «Украйина понад усэ». Но красно-черное знамя нацистов Третьего Рейха («Blut-und-Boden/Кровь и Земля») они бережно сохранили. Обожают свастику, стилизуя ее под славянские коловраты, не стесняясь «зигуют» и пишут где ни попадя «1488». На Майдане-2 эта дикая смесь составила основу «сотен самообороны» и получила свой шанс на реванш.
Боевики-ультранационалисты из «Патриота Украины», «Тризуба», «Белого молота», «ОУН» и прочих объединены в «Правый Сектор».
Футбольные «ультрас»-скинхеды, которые сейчас составляют ударный костяк «патриотычных» акций в их родных городах по всей Украины. Кроме, что очень символично, Донбасса, где огребли в самом начале своего пути и тихо рассосались.
Винегрет из укросвидомитов: русскоязычные жидо-бандеровцы, заезжие националисты из бывшего СССР и Европы, галычане, целыми селами гнездившиеся на просторах майдана, разбавленные столичным офисным планктоном и студентами.
Лишние постепенно отсеивались, остались лишь объединенные искренней ненавистью к москалям и Путину, за то, что не пускают нэньку-Украину в рай «Еврохалявы». Начали с захвата зданий, избиений неугодных депутатов и чиновников. Потом был штурм Кабмина и Администрации Президента, когда они почуяли безнаказанность, избивая безоружных ВВшников. Пользуясь бездеятельностью власти, которую евродемократы всех мастей ежедневно заклинали не трогать «мырных протестувальныкив», устроили в столице хаос, когда даже милиция боялась появляться на улицах. Попутно разъезжали по областям, устраивая бунты с расправами и захватом местной власти. И, наконец, после провокации с расстрелом «небесной сотни», устроили госпереворот с шабашем в парламенте, который окончательно добил идею единой Украины.
Теперь эти боевики майдана после учебки на армейских базах – основа батальонов наци-гвардии и «добровольческого украинского корпуса» – наиболее ненавистных на Донбассе за зверства и террор по отношению к мирному населению, пытки и казни военнопленных, варварские артобстрелы городов. Они пришли сюда очистить «ридну землю вид москалив» для «тытульнойи нацийи». Как их предки, устроившие «Волынскую резню» семьдесят с лишним лет назад.
На Донбассе до сих пор нет ни одного памятника Бандере, георгиевская ленточка – все так же символ доблести наших дедов, а 9 Мая – Праздник Великой Победы. Здесь чтут все, что было достигнуто за время Союза, а русские и украинцы – братья, которым нечего делить, как впрочем, и другим народам, населяющим эту землю. Потому что они вместе поднимали, после отстаивали, а потом и отстраивали ВМЕСТЕ свой родной край. Вместе голодали и выживали в трудные годы (в то время как Западная Украина входила в состав других государств). Именно поэтому народ Донбасса отвергает и противостоит новым реалиям «вэлыкой едыной соборной Украйины».
Здесь ненавидят Турчинова с Яценюком, презирают Порошенко, не выносят даже упоминания имени Януковича и крепко обижены на Путина, за то, что он Донбасс не стал спасать, как спас Крым. И хотят лишь одного: чтобы завтра не начали бомбить их дома. «Конечно, жить с «нациками» не хотим, но страшно повторить судьбу Станицы-Луганской, Счастья, Попасной, Лисичанска и многих других разрушенных городов и сел».
«Нациками» называют далеко не всех украинцев, даже тех, кто приходит сюда в составе подразделений ВСУ. Это пренебрежительная кличка бойцов добровольческих батальонов, которые, по сравнению с голодной и плохо одетой регулярной армией, отлично экипированы спонсорами и волонтерами. Да и вооружены они до зубов, и снаряжены по последнему слову, в отличие от солдат ВСУ. «Армейцам, что ни дай, продадут «на ту сторону» все подчистую. А нацикам доверяют, они идейные, – говорит местный милиционер, – сами говорят, что уходили прямо с майдана целыми «сотнями» в тренировочные лагеря, а оттуда сразу на Донбасс «мочить москалей». У них оружия с собой немеряно, когда в отпуск едут из зоны АТО: патроны, гранаты, гранатометы даже… И мы практически не имеем права их трогать, творят, что хотят. Они нам в лицо говорят: «Додавим сепаратистов, а потом за вас возьмемся, вы тут все предатели до одного». Стоим на блокпостах и не знаем, откуда скорее пуля прилетит: «с той стороны» или в спину от нациков».
Еще один случай, который ярко характеризует отношение нациков к местному населению, рассказанный тем же ментом. Принес как-то мужик заявление: «военные отобрали трактор, разберитесь, верните». Мы ему: «Ты ж понимаешь, военное время, особая ситуация…» А он: «Какая там ситуация, юрист сказал, что военное положение не введено, это обычная уголовщина, значит, разбирайтесь!» Поехал наш начальник к нацикам в расположение, вернулся ни с чем. Они его просто послали, пригрозив «взять над нами шефство», если нам жизнь малиной кажется. Трактор потом вернули, но в таком состоянии, будто на нем по минным полям ездили. Полный беспредел. У киевских присланных начальников, как и у нациков, на языке одно: «шо ж вы такие бедные, шо и отобрать нечего?». Отжимы личного транспорта, грабежи и похищения с целью выкупа стали нормой. Процветает доносительство. Свидомое меньшинство, которое здесь делят на «майданутых» (заразившихся майданными скачками»), «юльков» (поклонников талантов Тимошенко) и «бандеровцев» (выходцев с Западной Украины, некогда здесь осевших), стучит взахлеб, отыгрываясь за прошлое. Сдают активистов, проводивших референдум, ополченцев и их родственников (поэтому зачастую «в Москве на заработках» на самом деле значит «на той стороне»), просто сводят старые счеты. Но почему-то стыдятся лично участвовать в «свержении» советских памятников, просто создают улюлюкающую массовку, пока заезжие нацики их валят.
Ко мне, приехавшему из Киева, отношение тоже изначально было холодно-настороженным, даже одноклассники не решались откровенничать. Поняв, что «свой», удивлялись: «как так, ты в столице уже столько лет, и до сих пор «наш», а другим хватает раз на майдан съездить и мозги уже чужие?!» Правда, замечают характерную особенность: чем больше человек падок на «халяву», тем менее устойчив к заразе «майданутости».
К местным свидомым отношение на удивление спокойное, как к городским сумасшедшим, зато заезжие «актывисты», журналисты и даже артисты, за редким исключением, вызывают хорошо маскируемую, но вызревшую ненависть. За вранье, ханжество и двуличие. «Они в глаза сочувствуют, даже плачут, обещают обо всем рассказать всей Украине, а потом уезжают и там снова заводят про чеченцев, русские танки и наркоманов-террористов. Мрази.»
Для полноты картины приведу несколько услышанных из первых рук историй, без купюр, от первого лица.
«Родная сестра живет «на той стороне», созваниваемся каждый день. Обстрелы ежедневно. У нее муж – лежачий больной, когда начинает бахать, остается в доме. А сестра уже пенсионерка, ноги больные, пока доковыляет до подвала, уже и стрельба заканчивается. Так она теперь просто становится под стенку и молится, пока все не стихнет… Снаряды летят со стороны украинских войск, перепутать невозможно. Ополченцы тушат пожары вместе с мирными жителями, так как пожарные не справляются. Если верить украинским новостям, они сами себя бомбят, а после прибегают тушить, так получается?!»
«Подруга ушла помогать ополченцам после гибели сына. Он был врачом, застрелили прямо на улице, не понравился чем-то нацикам. Отправила невестку с детьми в Кривой Рог, а сама пришла в комендатуру и попросила дать любую работу».
«Раньше работал на заводе «на той стороне». Как-то после артобстрела сильно пострадала жилая пятиэтажка по соседству. Мы работали на расчистке завалов бригадами, помогали спасателям. Вынимали людей мертвых из кроватей целыми семьями. Здоровые мужики рыдали как дети. На следующий день с завода уволились сразу 130 рабочих и ушли в ополчение».
«Привозят к нам в больницу украинских солдат, «тяжелых»: раненых, обожженных. Выхаживаешь такого, а у самой одна мысль: он же выжил, а значит кого-то из «наших» убил. А ненависти нет, жалость только. Они потом благодарят и не понимают, почему нас так от их благодарности воротит».
Так и живут. Каждый день ходят на работу, лечат раненых, стоят на блокпостах, учат детей по украинским учебникам, платят налоги в украинский бюджет. А потом помогают, как могут «своим»: шлют деньги, вещи и продукты «на тут сторону», где укровласти оставили их родных без средств к существованию и отказали в праве на жизнь. Принимают беженцев и делят с ними кров и стол, ездят «туда» хоронить убитых близких. Боятся, что придут нацики «освобождать» и их. И ждут. Мира. Чтобы Украина просто оставила Донбасс в покое.
Знаете, в чем они все солидарны? и сепаратисты-большинство, и нейтралы, и укролояльные? Все, как один (учителя, фермеры, госчиновники и менты) говорят: полное ощущение, что Украина нас списала и уже не считает собственными гражданами. Из местного бюджета выжимаются последние крохи, инфраструктура рушится, дороги раздолбаны, предприятия банкротятся, люди массово выезжают. Люди постепенно становятся изгоями в собственной стране: даже если они рассказывают правду о жизни на Донбассе, им не верят. Многие просто перестали общаться с родственниками и друзьями из Центральной и Западной Украины – «это вам Путин-ТВ» мозги промыло, – говорят они». Так значит, наша кошмарная действительность для вас всего лишь «картинка с ТВ?!»
Взаимная ненависть стремительно растет, с каждым сваленным памятником, отжатым трактором, с каждым искалеченным пьяной солдатнеёй. В какой-то момент количество перерастет в качество и уже не сработает страх бомбежек, зачисток и фильтрационных лагерей. Значит, снова смерти.
Но самое страшное даже не это, а то, что на остальной «едыной украине» до сих пор не поняли, что помогая деньгами укроармии, волонтерствуя и отправляя друзей и близких убивать на Донбасс, они сами добивают уже издыхающую в нацистских тисках "нэньку", некогда бывшую богатой и процветающей Украиной.
Развитой. Промышленной. Аграрной. Курортной. Морской. Научной. Космической. Ядерной.
Сами продлевают правление упырей, которые в угоду собственным амбициям и алчности грабили эту страну двадцать с лишним лет, а теперь по обкатанным американцами и евродемократами шаблонам «цветных» революций» устроили напоследок бойню собственного народа вместо безболезненной федерализации. Каждый день на Донбассе гибнут под бомбежками дети, умирают от голода старики, стираются с лица земли города и села. И это не картинка с ТВ, это реальность, в которой сегодня живет Донбасс.
Как достучаться до вас, граждане Украины, как заставить открыть глаза и души?! Как заставить вас увидеть в сегодняшнем кошмаре на Донбассе ВАШ ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ? И как бы это горькое прозрение не наступило слишком поздно…
Глава 16 Выписываемся из больницы
Весна, 1972 год
Удивительная штука – окружающий мир.
Бред не закончился и после обхода – ушли люди в белых одеждах с их вопросами и опросами и сразу за ними появились в накинутых халатах давешняя полноватая молодая женщина и тот самый высокий мужчина.
Сегодня он был не в джинсах, а в строгом темно-сером костюме и синей рубашке с темно-серым же галстуком. Слегка вьющиеся волосы были уложены и…слегка отливали влажностью, что ли? Нет, волосы были чем-то намазаны, как же оно называлось?
Брюки слишком узкие, не по моде, подумалось мне, и пиджак в плечах уж очень просторен, а книзу уж слишком узок – также не по моде.
– Мишенька, – проговорила женщина и наклонилась надо мной, чтобы поцеловать в щеку.
Меня накрыло приторным облаком удушливых духов, и она опустилась на стул у кровати.
Мужчина целоваться не полез, коротко кивнул:
– Ты как?
Я толком не помню, что и как я отвечал, поскольку ответы мои были односложными, а в голове вихрями носились самые разные бредовые и невероятные вопросы.
Мои короткие и невнятные ответы снова расстроили женщину, ее глаза заблестели. Кончики пальцев (с бочонком-кольцом на безымянном и большим рубиновым перстнем на среднем) привычно коснулась полноватых губ.
Но одета она была со вкусом: шерстяная кофта ярко багрового цвета на синюю блузку под багровую же юбку. Казалось бы, классическая эклектика, но – всё гармонично. Похоже, что это она одевала и своего кучерявого красавца-мужа.
Моего отца?
