Ева Савина
Сказки Зачарованного леса
Присказка
У одной сказочницы жила-была необычная колода карт Таро. Волшебные картинки с волшебными существами на них. И название соответствующее: «Таро Зачарованного леса». Тихо-тихо карты шептали свои сказки, пока сказочница не услышала их и не стала записывать. Так родились они – сказки Зачарованного леса.
Ровно семьдесят восемь сказок, по числу карт в колоде. Но от Таро здесь только названия. Ничего более. Никаких предсказаний, никаких гаданий, ничего, кроме сказок. Они – разные, короткие и длинные, волшебные и отображающие обыденную реальность, с названиями и без. Но все про жизнь, про нас и тех, кто рядом.
Как их читать, решать тебе, читатель. Ты можешь сделать из них сказку дня и читать по одной в день, с утра пораньше. Или прочитать все сразу, невзирая на то, что за окном: светит ли ещё солнце или уже наступила ночь. Можешь открывать на случайной странице, отдаваясь на волю сказочного провидения – пусть оно подскажет самую нужную тебе сейчас историю. Или читать по порядку, строго следуя намеченному пути.
И да, ты, конечно, можешь найти ту самую колоду и сверяться с картинкой, что несёт та или иная карта. Или вытаскивать каждое утро новую карту и читать её сказку. А можешь дать себе волю и «нарисовать» все сказочные сюжеты самостоятельно в своём воображении.
Выбор остаётся за тобой. Но помни, сказки Зачарованного леса могут изменить тебя и твою жизнь, вытащить из мутной пелены привычности, исцелить больное и ноющее, и развеять апатию и тоску, будто их и не было. Они способны напомнить тебе, о том, кто ты на самом деле, и подтолкнуть в твой собственный путь.
Пора отправляться. Потому как это была присказка, а сказка, как водится, впереди. В добрый путь!
Старшие арканы
0 – Белый олень, сказка дня
Когда в жизнь приходят неожиданные перемены и ломают привычное и нажитое, не спрашивая нас, на короткий миг кажется, что всё пропало. Мир затягивает серая, а то и чёрная пелена, слёзы щедро льются на свежие раны, заставляя их болеть ещё сильнее. Там, впереди, больше не видится светлое, красивое, хорошее. Только мрак и глад, только ужас.
Не важно, что именно происходит. Уходит ли дорогой, любимый человек только от тебя или насовсем из жизни, за грань, из-за которой не возвращаются. Рушится ли на самом последнем этапе то, что долго и упорно строил. Кончаются ли последние силы у твоего тела и оно ложится навзничь, не способное больше двигать и жить.
А может просто подламывается каблук на новых туфлях или недобро зыркает продавщица в магазине в ответ на невинную просьбу, что становится последней каплей для погружения в серое, беспросветное отчаяние. Отчаяние, из которого сложно выбраться.
Ведь там внутри тепло и уютно. Оно нашёптывает тебе, как жесток и беспощаден мир к его созданиям, как немилосердно он с ними играет и меняет в угоду своим прихотям. Как жестокий ребёнок, отрывающий руки и ноги куклам. Боль снова и снова скребёт чёрными когтями душу, располосовывает грудь и вытаскивает сердце. Тычет им тебе в лицо, шипит: «Помни, помни!»
Не давая ни на мгновение забыть о том, что случилось.
Хотя забытьё тоже может прийти. Как спасательная капсула, как шлюпка, в которой ты уносишься по волнам безразличия ко всему, и к себе в том числе. Там нет ничего, никого, в этом забытье. Ни голосов, ни лиц, тишина и покой. Мертвенный, но покой.
Тому, кто познал эту сторону нежизни, кто стоял на грани, раздумывая – а стоит ли продолжать? – становится не страшным многое из того, что пугает других. Душа его, окунувшись в мёртвое море забвения, уже никогда до конца не возвращается в привычный мир, наполненный движением, яркостью, голосами. Всегда наготове маленькая лодка, в которой можно оттолкнуться и исчезнуть из этого мира. На какое-то время или навсегда: каждый раз решается заново.
С одной стороны, это страшно. Какой-то частью души оставаться на грани, помнить о том, что жизнь хрупка и конечна, оборвать её ничего не стоит. С другой…
С другой, эти люди становятся особенно бережны к другим, к их жизням и душам. Именно потому, что жизнь хрупка, а человеческие души и тела так легко ломаются. Их можно починить, но что делать со шрамами? Особенно невидимыми, но болящими.
Такой человек может казаться странным и слишком мягким. Он не будет спорить и зря тратить силы, не станет переубеждать того, кто настойчиво лезет в самое пекло, и не пойдёт спасать всех вокруг. Но к нему можно прийти просто помолчать, принести свою боль, недоумение, горечь. Он выслушает и поймёт. Примет тебя таким, какой ты есть. Исцелит молчаливой поддержкой и вниманием.
С ним нет нужды притворяться и расшаркиваться, оправдываться и пытаться быть лучше. Ты можешь принести себя настоящим. Того, кто плавал по мёртвому морю забвения, сложно чем-то удивить, возмутить, вывести из равновесия. Он принимает жизнь и мир вокруг во всём его многообразии, даже том, что далеко выходит за пределы очерченного человеческими нормами и моралями.
Являясь сам, по сути, хранителем равновесия, проживая свою жизнь на грани между ней и тем, что за ней, он сохраняет хрупкое так, как умеет, исправляя то, что можно. Исцеляя иногда одним своим присутствием. Потому что точно знает: там, за гранью, ничего нет и допрожить то, что ты откладываешь, уже невозможно никогда.
1 – "Волшебник", сказка дня
Живёт в краю далёком Волшебник. Дом его заставлен книгами и разными странными штуками. Висят пучки трав, стоят стеклянные колбы с таинственными веществами внутри, а из глубины полки сверкают жёлтым совиные глазищи.
Творит Волшебник всякое-разное, экспериментирует. Раскладывает на столе сухие корешки, ключи и ножи, черепа мелких зверьков, поливает светящимся зельем из очередной колбы или посыпает травным порошком, водит руками. И струится из ладоней серебряный свет, падает на стол, рождает загадочное, таинственное, волшебное.
Много путей пройдено Волшебником, много опыта за его плечами. Книги, тетради, записи – в них только малая толика накопленного. Да и что те книги, бумажная, чужая мудрость. Заимствованная. Любит Волшебник всё проверить, попробовать на зуб, сотворить то, что ранее никто не делал и не пытался. А накопленное мастерство покажет те грани, что не следует преступать в порыве творчества и любопытства.
Приходят к нему всякие, манят, заманчивое обещают. Сила накоплена у Волшебника немалая, вот на ту силу и облизываются. Только знает Волшебник, что вместе с силой нужна ответственность и всегда рядом их держит. Не заманишь его на тёмную сторону, не соблазнишь никакими печеньками. Усмехнётся в белую бороду и уйдёт к своему дому, полному уютных запахов – книг, трав, волшебства.
Он уже точно знает, куда нельзя, куда можно. И в этом «можно» готов бесконечно исследовать и расти вширь, а в «нельзя» уж слишком непомерна расплата за секунду удовольствия. Не готов Волшебник на такой размен.
Так и живёт: изучает, исследует, пробует. Точно знает, кто он и что стоит. Не страшится признать того, что не знает и знать не хочет. И начать изучать то, что пока неведомо, но интересно.
«Какая разница, – думает Волшебник, – столько тебе лет, где ты живёшь и каков ты внешне. Никогда не поздно начать, никогда не рано закончить, если понял, что больше не надо. Главное: научиться слушать себя и следовать своей душе, а не чужой мудрости».
Приходят к Волшебнику люди, несут свои горести, свои болячки. Выслушает тот просящих, кому даст колбу с зельем, кому отсыплет трав, а кому сразу откажет, дескать, нет у меня лекарства от твоей беды и никто тебе не поможет, кроме тебя самого.
Не обращает внимания Волшебник, что говорят люди за его спиной, хвалят или ругают. Он точно знает, кому помощь возможна, а на кого и сил тратить не стоит. И не будет: уговаривай – не уговаривай, хоть золотые горы ему посули. На то он и Волшебник, что видеть такие вещи сразу.
Потому как не страшно отказать, страшно взяться за непомерное, сил своих правильно не рассчитав, по причине глупости ли, жадности ли, тщеславия ли. Взяться и сломаться от ноши той непосильной. Не везде человеку вмешиваться полагается, и спорить с тем, что его сильнее, Волшебник не собирается.
Ну а коли случай незнакомый, но интересный, затеет Волшебник эксперимент. Обещать ничего не будет, скажет «попробуем» и начнёт пробовать то и другое, творить волшебство новое, совершенствовать своё мастерство. Глядишь, человеку поможет и сам в опыте подрастёт. Погладит бороду довольно, запишет очередное знание и дальше живёт, творит волшебное.
Каждому то волшебство подвластно, если не бояться менять и меняться. Да на возраст и внешнее не особо оглядываться. Стать Волшебником своей жизни – самое главное волшебство.
2 – "Ведунья", сказка дня
Рядом с лесом в маленькой избушке с резным крыльцом живёт Ведунья. Летними днями она неутомимо ходит по полям и лесам, собирает травы, веточки, камешки и косточки. Чего только нет в её большой суме.
Зимними же, долгими вечерами Ведунья топит печь, жжёт свечи, заваривает терпкий чай из летних трав и ставит на стол вазочку с малиновым вареньем. Тому, кто пришёл к ней за помощью.
Выслушает молча, не перебивая, не уточняя. Дождётся, пока человек выговорится, перестанет бросаться словами, пока слёзы прекратят литься сами собой. И подвинет поближе вазочку, подольёт чай. Скажет:
– Пей, милая, пей. Хороший чай и варенье хорошее.
Трещит огонь в печь, подрагивает огонёк свечи на столе, покачиваются тени в углах комнаты, мягкие, уютные, как кошки. Придёт оттуда большой чёрный кот, потрётся о ноги Ведуньи, муркнет коротко и снова спрячется где-то в тенях.
Раскладывает Ведунья на столе карты. Старые, потрёпанные, от времени края уже расходятся. Да и картинки кое-где еле различимы. Ложатся карты с шорохом, рассказывает тихий голос историю тому, кто сидит напротив. И чувствует он или она, как отпускает боль в сердце, как проясняется будущее и появляется внутри огонёк надежды, веры в лучшее.
Просидят всю ночь, проговорят. А утром, лишь забрезжит над лесом рассвет и яркое огненное солнце, потягиваясь, выглянет из-за зубчатой линии горизонта, Ведунья проводит гостя или гостью. Выдаст мешочек трав и плетёный оберег в придачу. В том обереге нити по кругу связаны, меж собой узелками скреплены. В узелках чего только нет – и травки сухие, и веточки, и косточки мелкие затесались.
С виду никакого порядка в том переплетении, а приглядишься, ан нет, вот же оно, тянется тропиночкой главная нить. Ровно, как жизнь человеческая, со взлётами и падениями, с удачами и невзгодами. Кто-то идёт по тем горкам легко, отпускает и принимает. А кому-то цепляется, душу карябает, бьёт навылет, разбивает хрупкое равновесие внутри. Замирает душа человеческая, закрывается в боли, ничего не видит, ничего не слышит. Ходит человек по свету, боль свою баюкает, слушает её песни. А та гнёздышко совьёт и подъедает его потихоньку.
Кто так и живёт дальше, а кто найдёт в себе силы, порой соскребёт их остаточки. Пойдёт, поползёт помощь искать и добредёт до избушки с резным крыльцом. И снова будет гореть свеча на столе, снова будут таиться тени в углах, принюхиваться, приглядываться. Снова будет говорить Ведунья, вести разговор с самой душой, выманивать боль на свет. И только высунется та, только покажется, как налетят тени и утащат в своё логово. А коли тени не справятся с первого раза с болью, кот подмогнёт. Вцепится боли в холку, никуда не отвертится, уйдёт, как миленькая.
А уж куда тени боль утащат, про то нам знать неведомо. Ведунья ведает, но не расскажет. Не всё людям обычным знать надобно, не обо всём ведать. Ведунье положено по-меж мирами ходить, дружить с тем миром и этим, чем она и занимается. А человеку, что за помощью пришёл, какая разница, кто его от той боли освободил и как.
Уйдёт он рано утром по тропинке, что сама под ноги покатится. И забудет вскорости про избушку лесную да про Ведунью. Тихо на душе станет, спокойно. Заживёт жизнью хорошей, радостной. Куда в жизни той вспоминать о прошлом, больном и пакостном. Некогда, жить надо.
Ведунья и не в обиде. Не для славы она делом своим занимается, не для хвастовства. А для того, чтоб хоть малой частью, но целить мир вокруг, тех, кто боль внутри носит и наружу той болью истекает. И нет ей дела до морали и правил, людьми придуманными. Живёт она по другим правилам, по другим законам, не всегда понятным обычному человеку.
Не просто стать Ведуньей. Сначала самому надо прожить больное, душу выворачивающее, выносящее её наизнанку. Собрать себя заново, вырастить, пройти и ненависть, и ярость, и гнев. Пожить между жизнью и смертью, походить по кромке. И вернуться к жизни, оставив часть души в том, сумеречном мире за гранью.
Бесстрашна Ведунья, сложно её напугать, сложно подцепить. А то, что ей дорого, защищает она крепко-накрепко. И загрызёт любого, кто на то дорогое посягнёт. Непростой путь она проходит к избушке своей и не каждая может стать Ведуньей. Хотя каждой и не надо.
Горит свеча на столе, ложатся карты с тихим шорохом, вьётся колечками парок над чашкой с терпким чаем. Ведунья занята делом, некогда ей отвлекаться на всякие глупости. Она ведает, как будет и как надобно, но сама никогда никому не расскажет. Кто спросит, тому откроет тайны, а кто промолчит, значит, ему и не надо.
Бывает так, не нравится человеку ответ, что даёт Ведунья. Начинает он кричать, кулаком по столу стучать, пугать её всяческим. Тогда она легко улыбнётся, дверь откроет молча и выставит человека за порог – не готов он правду услышать, следовательно, и помощь ему не нужна.
А коли человек уходить по воле своей не захочет, выйдут из углов тени, загорятся глаза их красным, зашуршат что-то странное, страшное. И вылетит наглец из избушки весь в холодном поту, побежит по тропинке, на кочках лесных спотыкаясь и назад не оглядываясь. Будет в спину ему нестись уханье да крякание, смешки мерзкие, подгоняя бежать ещё быстрее.
Погладит Ведунья верных помощников своих и защитников, закроет дверь, обойдёт дом с пучком чабреца дымящего, полы с солью намоет. Вычистит всё вокруг от того смердящего, что с гостя нападало. И снова займётся своими делами.
Каждый сам выбирает свой путь. И дойти до Ведуньи надо тоже самому. Тогда только толк от помощи её будет. Так заповедовано, так положено. На том и стоим.
3 – "Зелёная мать", сказка дня
Мама, мама, мамочка. Милая, любимая, щедрая, принимающая и дающая. Мама, которая любит просто так. Просто потому, что ты её дитя. Ею в этот мир приведённое. Любви в сердце матери столько, что кажется, она может обнять весь мир. Заполнить собой все ложбинки и трещинки, залечить все ранки. Мама подует, погладит и всё, ничего не болит, можно бежать дальше.
Где-то там, в глубине веков, Праматерь довольно кивает головой, поглядывая, как тянется нить любви, нежности, радости. Как становятся мамами вчерашние девочки, как раскрываются их сердца к детям, что доверчивыми ромашками тянутся навстречу. Навстречу самым тёплым и заботливым объятьям.
Мама, мама, мамочка. И любовь изливается в мир, исцеляя его. Успокаивая. Мать качает весь в мир в руках. Тшш, спи, засыпай, радость моя. Льётся колыбельная, слово к слову, плетётся нежная нить, искрящая, тонкая, крепкая, покой наполняет всё вокруг.
Мать гладит мир и от кончиков пальцев её любовь разбегается тонкими ручейками. Там, где горячо и остро, собирается в лужицы, озёра любви. Впитывается в души людские и вчерашние враги начинают недоумённо оглядываться. Зачем они на поле боя с оружием в руках? Что и кому они доказывают?
Мы все едины, все вышли из материнского чрева, нас всех выносила женщина.
Бряцает оружие о землю, падает и застывает безмолвным памятником человеческому безрассудству и жестокости. Пустеет поле боя, уходят люди домой. Пахать землю, растить хлеб, праздновать жизнь.
Мать гладит мир и любовь охлаждает разгорячённые головы, пробуждает забытые чувства в тех, кто почти сдался перед силами зла и тьмы, напоминает о радости. Начинают блестеть глаза и улыбки, пока ещё робкие, освещают усталые лица.
Любовь, как дуновение ветра, как глоток холодной воды в жаркий полдень.
Мать гладит мир, и тихо-тихо падают слезинки, хрустальными капельками разбиваясь о землю. Она плачет о тех, кто уже никогда не вернётся. О тех, кто уже не повторится в жизни. Никогда. Ушедших туда, за грань, откуда не сможет достать никакая любовь. Их остаётся только помнить. Для приводящей жизнь в мир каждая окончившаяся, как шрам на сердце. Тонкий и малозаметный, но ноющий холодными ночами. Она жалеет и плачет обо всех, не делая различий. Все рождены матерью.
Мужчина благоговейно прикасается к круглому животу той, что носит новую жизнь. И осознание своей причастности к таинству наполняет его сердце, заставляет биться чаще. Любовь льётся из глаз матери и, переливаясь через край, омывает мужскую душу, исцеляет и успокаивает.
Праматерь довольно качает головой и едва уловимо поглаживает своих дочерей, плетёт и плетёт вечную нить. Нить, что тянется через столетия, века, от женщины к женщине, от матери к матери. Любовь и нежность.
Но где-то нить завязывается на узлы. Крепкие, морские, просоленные горькими слезами отчаяния и безнадёжности. Закрывается женское сердце, запирается на все засовы и замки, леденеет. И любви невозможно туда попасть. Хмурится Праматерь. Раз за разом пускает любовь к упрямому сердцу, стучит в закрытую дверь, напоминает и напоминает.
– Смотри, – говорит Праматерь, – вокруг тебя столько жизни. Птицы, травы, деревья. Уйди в лес, в степь. Стань сама на время травой. Прорасти в землю, вцепись в неё всеми корнями. Покачайся под вольным ветром, потянись к горячему солнцу.
Стань волчицей. Беги вместе со стаей. Чувствуй, как сильные ноги несут тебя, как кровь горячими толчками будит уставшее сердце, размораживает и оживляет его. Пой под луной, подняв узкую морду. Пой о своей боли, о своём горе, о своей печали. Расскажи её луне, горам, степи, ветру.
Почувствуй, как открывается сердце. Как вливается в него жизнь, входит любовь. И только потом обернись женщиной и вернись к людям.
Женщина уходит в лес, в горы, в степь. Её никто не понимает, осуждают, недоумевают. А она никого не слушает. Маленький домик на краю селения, грядки, вода из колодца, печка, простой завтрак и ужин.
Она уходит далеко в степь, долго бродит меж травами. Ложится на твёрдую землю, раскинув руки. Горечью пахнет полынь, оседает на лице, просачивается внутрь, проходит сквозь тело. Забирает с собой горечь из души, уносит, очищает, исцеляет.
Она воет с волками и качается вместе с травой. Бежит родниковой водой и отдаётся на власть ветра, позволяя ему нести себя, куда угодно. Там в вышине она расправляет сильные крылья и глядит на себя, своё тело, распростёртое на земле, зоркими сокольими глазами.
Она чувствует, как жизнь, обычная земная жизнь, наполняет её, пропитывает полностью. Другая сила вливается в сердце, другая любовь рождается там. Мудрая, принимающая, понимающая. Материнская.
Женщина уезжает и сельчане гадают, появится ли она вновь. Странноватая, непохожая на других. Уже вписанная в общий рисунок незамысловатого сельского бытия. Да и травы, что приносит она из долгих своих блужданий, куда как сильны и наполнены самой сутью жизни.
Женщина возвращается. Не одна. Робко жмётся к ней маленькая девочка, крепко держит за ладонь свою маму. Не рождённая женщиной, но принятая, как родная. Удочерённая любовью.
Праматерь довольно качает головой. Снова тянется нить любви, звенит едва слышно. Спит девочка в кровати, смотрит на неё женщина, льётся из глаз её любовь, баюкает мир в своих объятьях.
4 – "Лесной король", сказка дня
– Отец! – прозвучало над лесом слово.
Прозвучало, прошелестело над кронами деревьев, постучалось в дупла и норки. Заворочался медведь в чаще, заскакали по веткам белки, возбуждённо тараторя. Кто пришёл в заповедный лес? Кто посмел нарушить тишину?
– Отец! – снова раскатилось звонким голосом. Побежали зверьки, полетели птицы и даже медведь, переваливаясь с лапы на лапу, поспешил взглянуть на наглеца. Все сбежались на опушку лесную, выглядывают из-за кустов, из-за деревьев, во все глаза рассматривают, кто явился незваным гостем.
А тот стоит, молодой, красивый, буйные кудри по ветру развиваются, глаза юношеским задором сверкают. Рядом лук большой, о землю одним концом опёртый, вертикально стоит, дрожит на нём струна натянутая, того, гляди, запоёт. Да и сам гость, как та струна: тонкий, звонкий, напряжённый. Вид держит ровно, будто и не боится вовсе, а у самого всё нутро от страха онемело. Да только дай слабину, только выдохни, нападут разом, разорвут. Вон как глазищами сверкают из-за каждого куста, каждого дерева.
Тут зашелестела листва, закачались травы. Идёт Лесной Король проверять, кто лесной покой нарушает, зверей, птиц полошит, пугает. Вышел на опушку, смотрит на парня вопрошающе, а тот на Короля Лесного. Стоят друг против друга, молчат, ничего не говорят. Тут-то и смекнули жители лесные, что похожи оба, как две капли воды, ровно с одного теста слепили. Только один постарше, вон уже и седина в бороде серебрится, а второй помладше, совсем ещё юнец.
– Отец?! – спросил юноша, не решаясь ближе к Лесному Королю подойти. Тот мужчина осанистый, крупный, кряжистый, как дуб многолетний, что всеми корнями в землю врос. Чувствуется в нём мощь, власть великая, которая не просто так даётся.
Шёл сюда юноша в ярости, готов был разорвать нечисть лесную, что мать его когда-то соблазнил и бросил. Лук с собой взял, думал поразить обидчика в самое сердце, потом – будь что будет. А как увидел, так и оробел. Нечеловеческая ведь сила, куда там с луком соваться, человеку обычному.
Подошёл Лесной Король к юноше вплотную, в глаза заглянул, за подбородок взял, туда-сюда лицо повертел.
– Верно, – говорит с удивлением. – Мой сын. Чего пожаловал?
Тут проснулась снова ярость в юноше и от действий Короля Лесного и от слов его. Ишь ты, как спокойно говорит, словно всё равно ему. Отскочил подальше, лук подхватил и уже со стрелой на отца навострил. Подрагивают пальцы, стучит сердце, дыхание горячее вырывается, того и гляди, спустит стрелу, вопьётся она в самое сердце того, кто напротив стоит.
А тот рукой повёл вокруг, где звери лесные за всем этим действом наблюдали, и усмехнулся:
– Неужто не боишься на меня стрелу наставлять? Мне-то ничего не будет, а тебя разорвут слуги мои верные, ни следочка не оставят.
– Не страшно! – кричит парень молодой. – Тебя убить мало, нечисть лесная.
– И за что же ты так меня ненавидишь? – снова спрашивает Лесной Король да ещё участливо так смотрит, спокойно, будто и правда интересно ему.
– А то! – закричал парень, – что двадцать лет назад ты мать мою обманул, обрюхатил и беременной бросил.
– Было дело, – усмехнулся Король. – Только не обманул. Сама она, матушка твоя, со мной в лесу оставаться не захотела, к людям вернулась. Да и не с пустыми руками – даров я ей надарил три телеги. Ей на те дары и дом справили хороший, и саму приодели, и ты не на лавку родился, да и щи пустые отродясь не едал. Да ещё каждый год по две телеги посылал даров всяких. Иль откуда думаешь, они на ваш двор заезжали?
Сколько раз мать твою обратно звал, своей королевой бы сделал, любил бы, уважал, на руках носил. Нет, не захотела она в мой терем лесной уйти, всё к людскому теплу тянется. Как она там, голубушка моя? – потеплел голос Лесного Короля, стоит, на сына смотрит ласково.
А тот растерялся, лук опустил, не знает, что сказать. Наконец отмер:
– Жива, здорова. Рассказала мне про отца. Я и собрался сюда…
– Справедливость чинить? – Лесной Король по-прежнему смотрел с теплотой.
– Ну да, как бы, думал, ты мать обидел, а я вот, такой сын хороший, защищу.
– Справедливость, сынок, она тяжело даётся. Мать твоя может уже и пожалела, что ушла к людям, да теперь что уж сделаешь. Осталось плоды решений своих пожинать. Смотри, можешь и ты со мной остаться. Мне давно помощник да приемник нужен. Большие у меня владения, каждого рассудить надобно, не успеваю порой за всем уследить. Коли желаешь, то сходи, с матерью объяснись да передай ей от меня весточку и послание, что жду её по-прежнему. Возвращайся один или с ней, буду ждать.
Ушёл в чащу Лесной Король, за ним следом и звери разбежались. Повернул и юноша к дому. Уж что там было, сказочнице про то неведомо. Да только сказывают, что продала Митрофановна, мать, значит, юноши, дом свой богатый да в чужие края с сыном подалась.
И только звери да птицы видели, как пришли к Заповедному лесу женщина с парнем, как встретил их Лесной король, как голубил он свою королеву долгожданную. Ушли они вглубь леса и следы их там затерялись.
А ещё поговаривают, что стали в лесу вместе со старым Королём Лесным молодого юношу видеть, точь-в-точь, только глаза серым вместо зелени отливают. Кто утверждает, что молодой и есть сын Митрофановны, но никто им не верит. Виданое ли дело, чтобы люди в лесу жили. Да с Лесным Королём леса обходили.
Правду знает только лес заповедный, но на он и заповедный, что никому ту правду не открывать.
5 – "Старейшина", сказка дня
Жило на свете белом одно племя. Всё у них хорошо складывалось, век от века жили, дома строили, детей растили, стариков не забывали, словом, друг друга не обижали и делами радовали. И был в племени том Старейшина. Тот, кто рассуждал споры, разрешал противоречия и хранил в памяти своей все обряды, обычаи и традиции. К нему приходили за мудростью, за знаниями, и со всеми Старейшина щедро делился.
В селении он не жил, а жил в лесу, возле старого дуба, что от времени стал необъятен руками. В огромной кроне там и сям виднелись сухие ветки, но он по-прежнему давал кров птицам, что селились меж ветвей, и мелким зверькам, которые сновали меж корней.
Старейшина жил в небольшой избушке, примыкающей к дубу и не имеющей одной стены, её заменял древесный ствол. От того казалось, что жилище вросло в дерево и стало его частью. А может, так оно и было, кто его знает. Говорили, что Старейшина умеет разговаривать с животным и растительным миром, может, и избушка его была выращена самим дубом.
Тем более что никакого очага для огня там отродясь не водилось, а отыскать её зимой без желания хозяина было невозможно, так хорошо скрывал снег крышу и стены. Хотя Старейшина всегда точно знал, когда его помощь нужна и выходил к людям, не заставляя искать себя по сугробам и холоду.
Шло время, племя разрасталось, Старейшина всё так же жил в своей лесной избушке и всё так же не менялся. Люди, следующие его советам и чтящие традиции, уважали и чтили самого Старейшину и всегда приносили щедрые дары. Ведь он никогда не ошибался и знания его помогали поддерживать саму жизнь племени.
Правда, не всем они нравились, эти советы, не всегда они были по душе спрашивающим. Так, Старейшина мог посоветовать выдать девушку замуж не за того, кто был дорог её сердцу, а совсем за другого человека. Жили они потом и, правда, хорошо – и дом полная чаша, и дети здоровые, и даже чувства появлялись друг к другу, но… Где-то в глубине души вспоминала девушка прошлое и грустила о том, что не сбылось.
Или по совету Старейшины отдавали юношу в обучение скорняку, а не кузнецу, как тот хотел. И, действительно, вдруг открывался у него талант необыкновенный и изделия его расходились за тридевять земель. Но всё же иногда юноша, проходя мимо кузницы, вздыхал, глядя на отблески огня в приоткрытую дверь.
Говорили также, что если те, кому его советы сначала не по нутру пришлись, да верными оказались, к Старейшине придут и попросят от тоски по несбывшемуся избавить, то скажет он заветные слова и отпустит человека тоска-печаль. Перестанет грустить и вспоминать, станет жить настоящим, радоваться тому, что есть.
Были и те, кто не соглашался. Кто сбегал из племени, один или парой, и строил другую жизнь, независимую от прежних традиций и устоев. Что с ними дальше было, никто не ведал. Только Старейшина иногда улыбался молчаливой улыбкой, знал он, кому было надобно в путь-дорогу отправиться. Тому и были сказаны нужные слова.
Долго ли коротко жило племя, но однажды Старейшина явился во сне к Вожаку и велел прислать к нему несколько мальчиков и девочек. Не совсем маленьких, а тех, кто уже сам себя обслуживать умел и в голове разумение имел. Отвели люди в лес детей, сами не знают, что думать. Никто не понимает, что Старейшина задумал. Вдруг от мудрости с ума сошёл и с детьми что-нибудь сотворит. Боятся люди, думами мучаются.
А через семь дней дети сами вернулись. Смотрят на них родители, вроде как их дети и не их, отличное в них появилось. Глаза другие, более мудрые что ли. Устроили на радостях пир большой, собрались на площади, столы накрыли. Только уселись, поднялся один юноша из тех, что у Старейшины пребывали, и передал слова его.
Дескать, уходит Старейшина в горы высокие, в места далёкие. Потому как времена меняются и нет у него больше сил перемены те сдерживать. А так как не может он людей без закона и правил оставить, то передал его тем, кто будет нести закон по жизни дальше. За семь дней повел он детям все знания свои и мудрость накопленную за годы. Дальше им нести закон и традиции, и к ним теперь за советом и опорой обращаться надобно.
Замерли люди от удивления – как же так, ведь столько лет Старейшина с ними был, привыкли уже. Кинулись к дубу заветному. Ан нет ничего, стоит дерево как дерево, никаких избушек вокруг. И Старейшины, конечно, след простыл.
Ну что сделаешь, надо жить по-новому. Сначала странно было к детям за советом ходить, но со временем привыкли. Да и дети подрастали и выросли. К взрослому-то можно за помощью сходить, особенно если нужда сильная. Кто-то стал и к себе самому обращаться, себя слушать, что ему хочется. Внутренний закон соблюдать. Так и пошло с того времени, научились люди не только к кому-то за советом бежать, но и внутренним надобностям следовать, собственным измышлениям доверять да собственные пути-дороги торить.
А Старейшина отыскал себе лес погуще да непролазнее, в самой чаще его избушку заново выстроил и живёт себе, в усы посмеивается: «Вот и замечательно. Учитесь жить своим умом. А то взялись, чуть что, за каждой мелочью, ко мне бежать. И я же потом виноват – не тот совет дал. Дак решайте сами и некого обвинять будет.
Устал я, отдыхать дальше буду. Пусть каждый идёт своим путём и несёт свою ответственность».
6 – "Влюблённые", сказка дня
– А ты меня любишь?
– Ага.
– И я тебя.
Шорох, звук поцелуя, тихий смех.
Дуб, у корней которого лежала парочка, чуть качнул листвой: «Молодёжь».
Сколько таких влюблённых здесь стояло, сидело и лежало. От совсем юных, когда любовь только-только прикасается краешком крыла к нежной душе. До умудрённых опытом, у которых запеклись на сердце болезненные шрамы предательств, обид и потерь. Все они вели себя одинаково – хотели верить. И верили. Пусть на краткий миг, на секунду, пусть сквозь сомнения и тернии прошлого опыта, но верили. Словам любви, поцелуям, обещаниям, что так легко раздаются в розовом тумане влюблённости.
Видел дуб парочки, у которых глаза горели одинаковым светом. Видел и те, в которых горело только одно сердце, а второе а лишь притворялось, изображало свет любви. Но тот, кто хочет верить, поверит и обманным картинкам.
Видел и женские фигурки у своих корней, склонившиеся, словно молоденькая берёзка, не выдержавшаяся тяжести снежной перины на ветвях. Они горько рыдали, оплакивая крушение любви, и причитали о том несбывшемся, что так манило и звало.
Мужчины не рыдали. Они молча сидели и лишь плечи вздрагивали время от времени. Кто-то яростно носился вокруг, молотя воздух в бессильной злости и невозможности изменить хоть что-то, вернуть потерянный рай.
Потом эти же люди приходили с другими и снова глаза их горели ярким светом надежды, веры в чудо и любви. Или не приходили, и дуб понимал, что они заперли сердце на крепкий замок и больше уже никого в него не пустят.
Парочка угомонилась. Девушка, сидящая спиной к древесному стволу, задумчиво разглядывала парня, что лежал на её коленях. Небрежно отброшенный колчан, из которого выглядывали стрелы, лук, прислонённый к дереву, парень был охотником и в лес сбежал под предлогом охоты. Девушка же отправилась как бы поискать ягод, самое время для них.
Но, конечно, никакой охотой – ни на лесных зверьков, ни на ягоды, они не занимались. Встречались в лесной чаще под большим дубом и долго болтали или вот так молча смотрели друг на друга. Прекрасно зная, что в селении им даже виду нельзя подаваться о своём знакомстве и, тем более, влюблённости. Слишком разные семьи, слишком амбициозны родители.
Девушка наклонилась к парню и нежно поцеловала его в губы.
– Надо идти. А то хватятся, пришлют за мной слугу. Тебя увидят. Меня к тётке в город отправят и на тебя управу найдут.
Парень вдруг подскочил, зашагал по поляне туда-сюда, заговорил горячо:
– А давай убежим? Я знаю тайную тропу на ту сторону долины. Скажем, что мы муж и жена, снимем домик и будем жить.
– Жить…, – задумчиво повторила девушка. – Жить. Как мы будем жить? Ты охотиться, а я ждать тебя дома? И как мы будем говорить, что мы муж и жена, хотя такими не будем. Нехорошо это. А если дети появятся? Их же тоже надо кормить, одевать.
– Нуу, – протянул парень. – Я не думал об этом. Как-нибудь.
– Вот в том-то и дело, что не думал. Я очень тебя люблю и готова замуж хоть завтра, но ты ведь совсем не думаешь о том, какой будет семейная жизнь. Любовью сыт не будешь, надо и об обычных вещах помнить.
Юноша снова походил по поляне, задумчиво потирая подбородок.
– Я понял. Ты права, конечно. Я могу пойти в артель, отправиться с ними на промысел. Заработаю денег. Будет на что дом купить и заплатить священнику, чтобы обвенчал нас без разговоров. Да и на жизнь останется.
– Хорошо, – сказала девушка. – Такой план мне нравится больше.
– Вот только одно меня смущает, – парень сел напротив возлюбленной и взял её за руки. – Дождёшься ли ты меня? Не посватают ли тебя раньше, чем я вернусь?
– Глупенький, – рассмеялась девушка. – Как придут эти сваты, так и уйдут. Батюшка меня неволить не будет, за нелюбимого не отдаст, а уж к чему придраться я найду.
– Так почему бы мне тогда просто сватов не заслать и дело в шляпе? – пытливо спросил юноша.
– Ишь ты, какой прыткий, – улыбнулась девушка. – Как ты себе это представляешь? Сам же знаешь, почему тебе и пробовать не стоит. По крайней мере, сейчас. Вот заработаешь денег, станешь на ноги покрепче, тогда и придёшь. Может и уступит отец моим просьбам.
– А это мысль, – задумался парень. – Всё, решено! Сегодня же запишусь в артель и пойду за зверем. Ворочусь с богатством и тогда свататься приду. Только ты меня дождись! – он стиснул тонкие девичьи ладони в своих руках.
Больше эту парочку дуб у себя не видел и не знал, что с ними сталось. Смог ли парень заработать достаточно, чтобы стать завидным женихом? Дождалась ли его любимая или уступила кому другому? Сбежали ли они вместе в неведомые края, оставив родителей в отчаянии гадать об их судьбе?
Дуб по-прежнему шелестел листвой, вслушиваясь в разговоры под собой. Он знал одно: любовь приходит, чтобы наполнить сердце радостью, осветить его. Всегда есть время любить, а есть отпускать любовь. Или позволять ей изменяться во что-то, более близкое к жизни.
Любовь нельзя запирать. В клетке она застывает, глохнет и пропадает. Начинает нехорошо пахнуть – неоправданными надеждами, призраками прошлого. Перерождается в злобу, подлость, страх. Перестаёт быть любовью.
И какой тогда в ней смысл?
7 – "Ветер фэйри", сказка дня
– Все фэйри как фэйри, одна ты странная, словно подкидыш, – отчитывала одну маленькую фэйри мать. – И что придумала – с другими не соревноваться. Мы же фэйри, мы любим доказывать, что мы самые-самые. И волшебники самые лучшие, и летаем, и пакости лучше всех делаем.
Маленькая фэйри внимательно слушала мать и думала: «Не хочу быть лучше всех, хочу своим делом заниматься, а не с другими соревноваться».
И когда её мать, отчитав дочь, улетела по делам, маленькая фэйри тихонько выскользнула из дома и полетела в свой укромный уголок. Там, среди двух могучих дубов, в сплетении корней, она разводила светлячков. А потом относила их в самые тёмные чащи и болота, чтобы они светили, освещали путникам лес и помогали выбраться на правильный путь.
Другие фэйри смеялись над таким увлечением. Они-то, наоборот, любили посмеяться, подшутить над заблудшим путником. Завести его ещё дальше в трясину и потом наблюдать, как он беспомощно машет руками и зовёт на помощь, пытаясь выбраться.
Они ловили светлячков и пересаживали на самые опасные тропы, чтобы люди плутали в лесу и гибли. И каждую ночь маленькая фэйри снова и снова рассаживала светлячков туда, где заблудившиеся могли выйти из тёмной чащи и найти верный путь.
Со временем другим фэйри надоело смеяться над странной маленькой соплеменницей. Ведь у них было полно других забот: похвастаться друг перед другом очередной пакостью, подставить «подножку» соседу, устроить соревнования «кто быстрее долетит до края леса». И теперь никто не мешал маленькой фэйри спокойно заниматься своим делом – разводить светлячков и помогать выходить на верный путь.
8 – "Сила", сказка дня
– Красная шапочка, ты должна выйти замуж за дровосека! – сказала мама.
– Нет! – прозвучало твёрдо и решительно. Красная шапочка перед зеркалом примеряла красный же плащ, внимательно оглядывая себя со всех сторон.
– Но как же… как же? Красная шапочка, ты что? Он же спас тебя от серого волка? Ты должна его отблагодарить.
– Подарив ему душу и тело? Мама, тебе не кажется, что это немного неравноценный обмен, – скептически подняла бровь девушка, повернувшись к матери. Красный плащ горел на её плечах багряным вызовом.
– Но, дочь, – женщина не знала, как объяснить внезапно выросшей девочке правила игры, ведущейся веками: женщина попадает в беду, мужчина её спасает и в благодарность та становится его женой. – Он ведь спас тебе жизнь.
– Мама, а меня спросили: оно мне надо? Я уже договорилась с волком, он бы отнёс весточку бабушке, что всё хорошо, и помог бы мне добраться до дальнего края леса. Как раз и пирожки бы в дороге пригодились. А этот необтёсанный дровосек, который мне совсем не нравится, подкараулил его у бабушки, раз, два, махнул своим топорищем, и нет моего волка.
– Договорилась с волком? – воскликнула мама. – Как можно договориться с волком? Он – большой, страшный, злой! Чудовище!
– Сами вы злые, – фыркнула девушка, примерявшая уже красную шапочку. – Загнали страхи в глубину, перестали их понимать и слушать, и сами же испугались.
– А зачем тебе на дальний край леса? – до матери, наконец, дошёл смысл ранее сказанного дочерью.
– Как зачем? Увидеть мир, открыть новое, интересное. Это вам нравится здесь сидеть, в этом ограниченном пространстве. Единственная радость – убивать страхи и выходить замуж за тех, кто, типа, спас от жестокого мира. А потом печь бесконечные пирожки и шить красные шапочки. И никто даже не пытается прислушаться к себе, что хочется на самом деле.
– Но…но, – начала заикаться женщина. – Как ты сможешь одна, в большом мире. Тебя же обидят, украдут, убьют, – она в ужасе прижала ладони к щекам.
– Да, да, – дочь покачала головой. – Вот в том и проблема. Сидя в своём уютном мирке между мужем-спасителем, пирожками и шапочками, вы совсем забыли, что в каждой женщине живёт сила. Пользоваться ею разучились. А чем не пользуешься, исчезает. Ну, или как минимум протухает.
– Что ты, доченька, – мать ещё была полна решимости отговорить дочь от совершения сумасбродных поступков. – Сила – это же не про женщин. Это вот к мужчинам, они сильные. Лес рубят, дома строят, нас от волков защищают.
– Ой, мама, ну как можно было так всё забыть, – покачала головой девушка. – Я говорю не о мужской силе. Она, конечно, активная, мощная, где не получается пройти, пробьём дорогу, разрушим стены. Женская сила другая. Как тебе объяснить-то, если ты ничего не помнишь уже? Она как этот плащ. Видишь? – и Красная шапочка взмахнула красным лоскутом ткани и продолжила.
– Он не держит форму, мягко облегает и, кажется, не может ни от чего защитить. И всё же защищает – от холода, от дождя, от жёсткой земли. Его нельзя использовать как щит. Невозможно отразить тканью удар меча. Зато можно накинуть и запутать, и тогда меч потеряет свою чётко направленную линию. Как и женская сила. Зачем идти напрямую в атаку на того, кто явно тебя сильнее. Лучше поговорить или убежать, если говорить невозможно. Я же говорю, разучились использовать свою силу, взяли мужское, а у них по-другому. И потом удивляемся – почему не получается. Так что, не переживай, мама. Всё будет хорошо.
Под окном раздался свист. Красная шапочка выглянула в окно, кому-то крикнула: «Сейчас», затянула завязки на плаще, взяла очередную корзинку с пирожками, внимательно огляделась вокруг. Мать смотрела на неё с удивлением и ужасом, и сама не знала, какого чувства здесь больше. Когда-то она побоялась вот так уйти из дома, спрятала красный плащ в сундук и вышла замуж за спасителя-дровосека, подчинившись требованиям и обязательствам. А её дочь, Красная шапочка, внезапно выросла и не боится, совсем не боится.
Женщина вздохнула и мягко обняла дочь:
– Ну что ж, раз решила, препятствовать не буду. Помни об осторожности. И пусть твоя дорога будет счастливой.
Дочь чмокнула мать в мокрую щёку, улыбнулась последний раз и махнула рукой на пороге. Хлопнула дверь, женщина выглянула в окно. Неспешной рысцой по дороге к лесу удалялся большой серый волк, заметая остающиеся в пыли следы пушистым хвостом. На спине его вольно расположилась девушка, укрытая с головы до пят красным плащом. Смело и уверенно она глядела в будущее, не оглядываясь назад.
Её провожали взглядами другие женщины и незаметно утирали слёзы. А кто-то вернулся в дом, отыскал красный плащ и, взяв неизменную корзинку с пирожками, тоже отправился в лес – пробудить силу, найти своего волка, подружиться с ним и отправиться в неведомое.
9 – "Отшельник", сказка дня
На старости лет Иван сбрендил. По крайней мере, так считали его друзья, знакомые, коллеги по работе. Жена, теперь уже бывшая, и вовсе заявила, что у него мозги атрофировались и он несёт всякую чушь.
И только дочь Алёнка, двадцати лет от роду, тонкая и хрупкая, как былинка в поле, внезапно встала на сторону отца. Обняла, прижалась и, чуть привстав на цыпочки, заглядывая в глаза Ивану, прошептала:
– Папа, делай, как знаешь. Я на твоей стороне.
Дочь да старый друг, с которым бегали вместе ещё в сопливом детстве, вот и вся поддержка. И то правда, как понять, когда человек на пике карьеры вдруг сгребается и уходит жить в лес. Ладно, болезнь там была или какая напасть, все бы поняли, а вот так, просто, в глушь уехать и коз разводить, как сказала бывшая. Не понял никто, но хоть сильно препятствовать не стали.
На работе пожали плечами и заявление подписали даже без отработки, главное – дела передать молодому, ретивому, который давно на его место метил и за спиной топтался. С женой развод, который по факту давно состоялся, никто против не был, оформили быстро. Иван ещё попытался с нею поговорить, думалось, может что наладится. Но от той девушки, на которой он когда-то женился по большей любви, ничего уже не осталось. Да и любовь канула в Лету. Когда именно, за ворохом житейских забот никто не заметил.
Квартиру оставил жене и детям. Впрочем, старший сын давно женился и жил отдельно. Он отцу не сказал ни слова. Молча выслушал и только пожелал удачи, уточнив адрес.
«В гости приедет», – обрадовался Иван про себя.
Сын и правда потом приезжал, редко и только летом, но всё же. Детей привозил, двух пацанов-погодков, жену, что вечно поджимала губы. Не нравился ей деревенский простой быт. А мальчишкам очень даже нравился. Они с удовольствием носились по округе, сидели за удочками у реки, опасливо изучали заросли крапивы и лопуха, что начинались сразу за оградой.
Ивану впервые за долгие годы было хорошо. Его небольшой домик в две комнаты притулился возле кромки леса, поодаль от остальных. Деревня тянулась по двум улицам длинными лентами вдоль реки. Там жизнь била ключом, а здесь, в закуточке, было тихо, зимой порой даже дороги не было несколько дней.
Мужчина топил печь, грел чай, заваривал в глиняном чайнике смородиновый лист, чабрец и ягоды земляники, собранные ещё летом и высушенные в тенёчке. Травы расправлялись в горячей воде, терпко пахло смородиной и чабрецом, вплетались сладкие нотки земляники. Иван пил чай с мёдом и смотрел на огонь, приоткрыв дверку печи.
За окном стоял мороз, старательно распуская на оконных стёклах цветы, а в доме было тепло и уютно. Перед сном Иван выходил на крыльцо, проверял собаку в будке, чтобы не замёрзла, смотрел на высокое, тёмное небо, с которого подмигивали ему звёзды и, вдохнув полной грудью острый ледяной воздух, уходил спать. Под бочок к нему примащивалась Мурка и пела извечную кошачью песенку.
Жизнь в деревне не сладкая. Зимой снег и печка, летом – огород и мошкара. Вот только что вода из крана бежит, да и то, Иван её использовал для нужд хозяйственных: постирать, полы помыть. А для готовки и питья брал из колодца, что обнаружился в глубине расчищенного старого сада. Или ходил в лес, к роднику, и набирал там бурлящую, казалось, искрящую самой жизнью, воду.
Уставал ли он? Конечно, уставал. Тело за годы кабинетной работы отвыкло от физической нагрузки и ныло по ночам в самых неожиданных местах. А Иван ещё и подкинул огоньку: соорудил себе турник и между делом, проходя мимо, обязательно подтягивался несколько раз.
На второй год, как и предвещала бывшая жена, завёл коз. Летний день его теперь распределялся между рассветом и закатом, дойкой коз с выгоном их на пастбище и последующим возвращением в сарай, обхаживанием огорода и сада, чтением книг и редкими вылазками в магазин за чем-нибудь необходимым.
Он научился обходиться малым, питаться буквально подножным кормом. Тело постепенно наливались силой, из рыхловатого офисного работника Иван перерождался в подтянутого и загорелого сельского жителя. Отмахать несколько десятков километров по лесу для него теперь не составляло никакого труда, и порой он улыбался, вспоминая первый год, когда и три километра заставляли падать без сил.
– И как тебе не скучно одному? – удивлялись его немногочисленные гости. – Особенно зимой. Завоешь от скуки.
Иван усмехался.
– Уж лучше быть одному, но в ладах с собой, чем быть среди людей, оставаясь во внутренних сомнениях и всё равно одному.
