– Вы думаете…
– Боюсь, что он в него укатился, – сказал он.
Я молчал, смутно сознавая, что стою, как бы внутри кольца какой-то великой катастрофы, влияние которой, едва достигая меня, захватило в свой водоворот этого маленького морщинистого человека.
Я последовал за ним в небольшой кабинет, выходящий в лабораторию, он был оборудован, как кабинет врача, со шкафом блестящих инструментов. Он объяснил мне его удобство, пока перевязывал мои руки со всей искусной нежностью опытного хирурга.
– В таком месте, как мое, всегда происходят несчастные случаи, – заметил он, кивнув головой в сторону лаборатории.
– Я бы хотел, чтобы вы сказали мне, что я натворил, – сказал я наконец, когда все было кончено.
Я не чувствовал ни слабости, ни желания отдохнуть, что было странно, учитывая пережитое волнение и недавнюю болезнь.
– Две вещи, если быть кратким, – ответил он, улыбаясь, как мне показалось, довольно грустно. – Вы случайно наткнулись на потрясающий факт, и в то же время, боюсь, уничтожили все результаты, которые могли бы вытекать из этого факта.
Я уставился на него недоумевая.
– Вы только что подняли меня, как перышко, – произнес он внезапно. – Возможно, вы думаете, что я мало вешу – я ведь не гигант. Дюкирк, – позвал он, – подойди на минутку, пожалуйста.
Появился Дюкирк, очень крупный мужчина, сплошные мускулы. Я сам ростом до шести футов и довольно широк в плечах, но этот парень мог бы превзойти меня на добрых три дюйма в любом из направлений.
– Конечно, ты не можешь работать руками, – сказал мне Лоуренс, – но просто наклонись и вытяни руку, ладно? А теперь, Дюкирк, садись на его руку. Вот так. О, не бойся, он может держать тебя крепко. Так я и думал!
Мы оба повиновались ему, я – с некоторым сомнением, канадец – со стойким безразличием. Но каково же было мое изумление, когда я увидел, что этот огромный человек на самом деле почти ничего не весит.
Я поднялся, вытянув руку, с совершенной легкостью, а этот парень сидел, неуверенно вытянувшись, с открытым ртом и глазами, устремленными на хозяина почти по-собачьи.
– Из чего вы все сделаны? – воскликнул я. – Из пробки?
Я опустил руку, ожидая увидеть, как он упадет, словно перышко, но вместо этого он упал с грохотом, от которого содрогнулся дом, и лежал минуту, яростно ругаясь.
Затем он торопливо поднялся на ноги и отступил за дверь, глядя на меня до последнего, а его язык, я полагаю, совершенно бессознательно, выпустил на волю такие слова, которые могли бы сделать честь лодочнику на канале.
– Что с вами со всеми, – воскликнул я, – или, – мой голос упал при этой мысли, – со мной?
– Садитесь, – сказал Лоуренс. – Не теряйте голову.
Его глаза расширились, и странные оттенки, которые я иногда замечала, пылали в их глубине. Его морщинистое лицо было почти прекрасным в своей живости, освещенное как огнем изнутри.
– В этом нет ничего удивительного или чудесного – это простое действие определенного закона. Теперь послушайте. Когда мы узнали, что Ла Дуэ упал (этот дурак пытался пройти по настилу, проложенному над смертельной ловушкой, чтобы не идти в обход мастерской – за это он хорошо отплатил испугом), я передал вам цилиндр стелларита. Я не положил его на свой рабочий стол, потому что тот сделан из алюминия, а этот цилиндр не должен соприкасаться ни с каким другим металлом, по той простой причине, что стелларит настолько сроднился со всеми другими металлами, что прикосновение к одному из них означает его поглощение. Все его отдельные молекулы взаимопроникают, или ассимилируют, и у стелларита исчезает его "индивидуальное начало". Поэтому я отдал его вам, поскольку мне нужны были свободные руки, и побежал вниз к чанам вместе с вами по пятам. Признаюсь, я никогда не был бы так неосторожен, если бы не позволил себе излишне взволноваться из-за вопроса жизни и смерти.
Он с сожалением сделал паузу.
– Однако, продолжим. Вы по какой-то причине схватились за рычаг динамо-машины очень большого напряжения и запустили механизм во вращение, одновременно наступив на пластину ее основания. Теперь, при обычном ходе вещей, вы, вероятно, лежали бы сейчас вон на той кушетке – мертвый!
Я посмотрел на диван с внезапным интересом.
– Но это не так.
Я пробормотал, что это действительно так.
– Нет, вместо того, чтобы молния выжгла из вас жизнь, вот так, – он мелодраматично щелкнул пальцами – она прошла прямо через ваше тело в цилиндр стелларита, который, завершая цепь, послал ток обратно через вашу грудь, но с совершенно другим свойством.
– И что это за свойство?
– Ах, вот вы меня поймали! Что это было за свойство, боюсь, теперь уже слишком поздно, чтобы мир когда-либо узнал. Так вот, вы опустили рычаг и, я думаю, цилиндр тоже, когда я закричал. Мгновение спустя вы схватили маховик штемпельной машины, остановили его, как если бы это был часовой балансир, и, кстати, вы спасли жизнь Ла Дуэ.
Он замолчал, свет померк на его морщинистом лице, глаза потемнели и сузились. Его голова опустилась вперед на грудь.
– Но подумать только – годы усилий, выброшенных на ветер в момент успеха!
– Я не понимаю, – сказал я, словно улавливая проблески полного смысла его слов, как сквозь рваную завесу. – Вы намереваетесь сказать?
– Я хочу сказать, – огрызнулся он с внезапно вернувшейся раздражительностью, – что в ту минуту, когда вы держали стелларит и рычаг динамо, вы впитали достаточно жизненного начала, чтобы оживить стадо слонов. Что такое сила? Разве мускул силен сам по себе? Может ли простой мускул поднять хотя бы булавку? Это жизненный элемент, говорю вам, и он был у меня под рукой!
– Но этот стелларит, – запротестовал я. – Вы же можете сделать еще, не так ли?
– Сделать! – усмехнулся он язвительно. – Это элемент, говорю я! И это, насколько я знаю, все, что было во всем мире!
– Может быть, его еще найдут, – возразил я. – Или, если он попал в чан с кислотой, он был бы поглощен металлом, или как?
– Нет, при прикосновении к ванне он испарился бы в воздухе – бесцветный газ без запаха. У меня есть только одна надежда – что он скатился по железным механизмам и был поглощен. В этом случае я смогу определить его по увеличенной массе поглотившего его металла. Что ж, я могу только снова приступить к работе, проверить каждую частицу оборудования и продолжать трудиться. Если бы я только знал раньше, что для завершения комбинации необходимы электричество и животный магнетизм, но теперь это означает в лучшем случае годы терпения.
Он удрученно покачал головой.
– А я?
– Ты! – улыбнулся он, и его лицо покрылось бурей морщин. – Можешь изображать Самсона, если хочешь! Твоя сила действительно почти предельна в окрестностях этих чанов – и поменьше дергайся!
1904 год
Где Роберт Палмер?
Крэйн Кларк
Роберт Палмер был моим шурином. Поскольку общественности стало известно о его таинственном исчезновении, и я слышал множество предположений о его возможной судьбе, я считаю необходимым опубликовать полученное мною письмо, которое может помочь некоторым людям прийти к определенному выводу о его судьбе, хотя, на мой взгляд, оно лишь делает это дело еще более странным и непонятным.
Роберт Палмер был мужем моей сестры Алисы. Он был вполне обеспечен, здоров и счастлив, его семейные взаимоотношения были самыми приятными, а бизнес – процветающим. Он был членом нескольких известных городских клубов, но чаще всего посещал избранное маленькое общество на Йеттон-стрит, членами которого были он сам и несколько его близких друзей. Последний раз его видели вечером 1 ноября в клубе на Йеттон-стрит, и самые тщательные поиски, предпринятые профессиональными детективами, не дали ни малейшего представления о его судьбе, пока не было получено письмо, на которое я ссылаюсь. Это письмо, адресованное мне, Уильяму К. Бакнеру, и подписанное Уильямом Клинтоном – неизвестное мне лицо, – было датировано 15 ноября 1902 года. Поскольку я привожу его полностью, кавычки не нужны. Оно гласит следующее:
*****
Я Вам незнаком. Однако я был близким другом бедного Боба Палмера. Я лучше сразу перейду к делу. Я пишу с целью дать вам информацию о вашем погибшем шурине. Я сидел в клубе на Йеттон-стрит вчера вечером, когда его несчастная жена (теперь вдова) пришла спросить, не слышно ли чего-нибудь о ее муже. Я слышал о ее предыдущих визитах туда, но это был первый, свидетелем которого я стал, и поток ее страданий, когда она колебалась между надеждой и отчаянием и умоляла сообщить ей новости о ее муже, побудил меня рассеять сомнения, связанные с судьбой ее мужа, и сразу же положить конец ее терзаниям. Это письмо будет передано на почту моим другом. Я уезжаю за границу и не смогу оставить свой будущий адрес, так как, по правде говоря, вряд ли знаю свои собственные планы. Факты таковы:
Мы с Бобом Палмером были членами клуба "Йеттон Стрит". Вы, наверное, знали о необычных политических взглядах Боба. Он не был таким патриотом, как хотелось бы некоторым из его друзей. На самом деле, он считал нашу форму правления не фактом, а лишь идеей. Он считал, что, хотя наше правительство позволило всем иметь равные права, на практике оно далеко не соответствовало своим функциям. Его отличало сочувствие и дружеское отношение к безработным и угнетенным. Он никогда не заявлял, является он социалистом или вообще каких политических убеждений он придерживается, но отрицал, что он анархист, как его прозвали некоторые из нас. Однако он утверждал, что только его патриотизм является истинным. "Неужели вы хотите, чтобы церковник поклонялся кресту и никогда не познал Христа, которого он символизирует? " – спрашивал он. "Если вы патриоты, то в чем вы патриоты? По отношению к правительству или по отношению к самому народу, относясь к нему справедливо, милосердно и разумно?" Каковы бы ни были его политические убеждения, несомненно, что он был искренен и серьезен и, если уж на то пошло, готов претворять в жизнь все, что ему казалось правильным. Я упоминаю об этом лишь для того, чтобы пролить свет на событие, о котором я сейчас расскажу.
Джеймс Карнеги также был членом нашего клуба. Карнеги является (или, скорее, являлся) гипнотизером-любителем. Он всегда заявлял о своих способностях в этой области, но в последнее время стал протеже профессионального гипнотизера и утверждал, что тот добился больших успехов. Было решено, что мы с Бобом станем свидетелями некоторых его экспериментов, и мы договорились встретиться с ним в клубе в 8.30 вечера первого ноября, и у него должны были оказаться два или три газетчика, которых он уговорил и заплатил за обещание выступить в качестве испытуемых, на которых он мог бы проявить свои сомнительные способности.
В назначенный час мы втроем были на месте. Мы сняли отдельную комнату, и Карнеги дал указания, чтобы, когда придут газетчики, их впустили. Игра в карты, сигары и напитки позволили скоротать время до десяти часов, когда стало ясно, что сотрудники Карнеги отказались от своего обещания, и что первоначальная цель нашей встречи должна быть оставлена на неопределенное время. Мы с Бобом очень скептически относились к способностям Карнеги как гипнотизера, и отсутствие новостей оставляло возможность одному из нас выразить шутливое сомнение в его способностях. В ответ Карнеги предложил любому из нас попробовать на себе его влияние. Боб со смехом заявил: "Я буду вашей жертвой". Он и не подозревал, насколько правдивыми были его слова.
– Я полагаю, что из вас получится отличный испытуемый, – сказал Карнеги. Единственное, что может помешать, – это соблюдение старой истины, что знакомство порождает пренебрежение, но, чтобы преодолеть это, позвольте мне серьезно сказать вам, что гипноз становится настоящей наукой, и что путем исследования и природных способностей человек прогрессирует так же, как развивается медицина, астрономия и т.д. Я не шучу с вами, когда говорю, что развил в себе способности гипнотизера. Вы можете помочь мне, попытавшись поверить в то, что я действительно владею этим гипнозом, что должно быть легко, поскольку это правда, причем совершенно естественная правда. Когда люди смеются над тем, что они называют моей чудаковатостью, я в ответ получаю удовольствие от того, что смеюсь над их невежеством.
Во время разговора Карнеги поставил два кресла напротив друг друга и предложил Бобу сесть в одно из них. Боб уселся с нервным смешком, так как поведение Карнеги убедило его, как и меня, что он говорит совершенно серьезно, и заставило умолкнуть все насмешки. Карнеги занял другое кресло, а я остался заинтересованным зрителем.
– Теперь, – сказал Карнеги, – если вы действительно хотите мне помочь, вам следует настроиться на то, чтобы подчиняться моей воле еще до того, как я получу влияние над вами. Например: Закройте глаза. Откройте их. Сложите руки. Раскройте их. Встаньте. Сядьте.
Карнеги отдавал эти команды отрывистым, резким тоном, и их немедленно выполнял Боб, хотя было очевидно, что он просто следовал инструкциям и ни в коем случае не подчинялся воле первого. Тем временем Карнеги с головой ушел в выполнение поставленной перед ним задачи. Казалось, он не замечает моего присутствия. Его мышцы, казалось, напряглись. В том, как он сгорбился на своем месте, было что-то пантероподобное. Его лицо приняло напряженное, застывшее выражение. Он представлял собой огромную массу сдерживаемой энергии, которая проявлялась в его острых черных глазах, которые светились, расширялись и загорались до тех пор, пока из их глубины не стало вырываться настоящее черное пламя, сконцентрированное во взгляде, настолько пристальном и пронизывающем, что даже я, не являвшийся его объектом, был настолько заворожен, что с усилием отвлекся от гипнотизера, чтобы посмотреть на его подопытного. Действия гипнотизера, очевидно, произвели определенное влияние на Боба, который ответил на взгляд гипнотизера пристальным, немного озадаченным выражением лица. Вдруг он поднял руку к брови и слабо ударил ею в направлении Карнеги, как бы отгоняя влияние, которое, как он понял, стремилось овладеть им, одновременно с этим поднявшись со стула и издав сдержанный смешок.
– Сидеть!
Карнеги поднялся, и в его голосе прозвучала вся его решимость, а глаза полыхнули огнем, когда он отдал эту команду. Боб повиновался. На лице Карнеги появилось торжествующее выражение, и я с ужасом понял, что мы начали путешествие в неизведанные тайны гипноза. Однако усилия Карнеги не ослабевали. Теперь он наклонился вперед, не сводя пронзительного взгляда от глаз Боба, иногда мягко поглаживая его лоб ладонями, а иногда делая странные пассы перед его глазами, которые показались бы смешными тому, кто не видел бы, какой чудесный эффект они производят на испытуемого. Когда он опустился на свое место, на лице Боба появилось озадаченное, ошеломленное выражение. Его глаза стали отрешенными и медленно закрывались, и, глубоко вздохнув, он опустил голову на грудь и отдался странному влиянию, которое на него оказывали. Казалось, он погрузился в неестественный сон. Его лицо было совершенно бесцветным. Не было слышно ни дыхания, ни вздымания и опускания груди, что свидетельствовало бы о том, что он вообще дышит. Действительно, он находился в состоянии полного обессиливания, и казалось маловероятным, что он еще жив. Я с опаской взглянул на Карнеги. Вид последнего меня несколько успокоил. Его мышцы расслабились. Неестественный свет исчез из его глаз, и на лице появилось облегченное выражение. Он стоял спокойный и собранный, положив правую руку на лоб нашего бессознательного друга, и несколько блестящих бисеринок пота были единственным свидетельством борьбы, в которую он был вовлечен.
– Теперь он полностью под моим влиянием, – сказал он, обращаясь ко мне с мрачной улыбкой. – Я хозяин его тела и его разума. Он подчинится малейшему моему приказу. Он поверит в самую невероятную историю. Что же я ему поведаю?
Тогда я совершил большую глупость. Я полагаю, что это произошло потому, что мои чувства были так напряжены и так серьёзны в течение последних нескольких минут, что я испытал своего рода ответную реакцию. Во всяком случае, я впал в другую крайность, и вместо того, чтобы трезво оценить состояние бедного Боба, как оно того заслуживало, я попытался глупо пошутить.
– Скажите ему, что он анархист и что мир – это огромная бомба, с помощью которой он сможет взорвать и уничтожить вселенную.
Карнеги на мгновение замешкался, а затем сказал:
– Ну что ж, ничего страшного не случится.
Переключив внимание на Боба, он заставил его открыть глаза и сказал ему:
– Боб, я полагаю, ты знаешь, что ты величайший анархист, который когда-либо жил? Я решил открыть тебе, что эта Земля – не что иное, как большая бомба, и что, взорвав ее, ты можешь уничтожить Вселенную.
Боб медленно поднялся на ноги, Карнеги тоже осторожно поднялся и встал перед ним.
– Да, – сказал Боб, – я действительно анархист. Я враг закона. Закон – это мошенничество, обман. На каждом шагу, который наука делала на пути прогресса, закон вставал перед ней и преграждал ей путь. Когда невежество и суеверие склоняли свои головы перед мнением разума, закон последним ослаблял свою цепкую хватку на беззаконии и несправедливости, а закон природы – самый несправедливый и жестокий из всех. Но я могу положить этому конец. Я могу положить конец всему этому. Я использую закон природы, чтобы победить закон природы. Мне дан секрет равновесия.
Его голос возвысился до крика, и, потянувшись в жилетный карман, он достал спичку, зажег ее и продолжил:
– Эту спичку я поднесу к газу, выходящему из маленького отверстия у моих ног, и таким образом взорву саму Вселенную.
– Нет, нет, – сказал Карнеги, вмешавшись в разговор, – вы не думаете, что вы анархист. Вы ошибаетесь. Хотя закону требуется много времени, чтобы справиться с некоторыми пороками, но в целом закон действует хорошо, и даже эта медлительность в исправлении тех пороков, на которые вы жалуетесь, в каком-то смысле является положительным моментом в законе. Она придает закону свойство консерватизма, и о законе даже говорят, что это кристаллизованная мудрость веков. Поверьте, человеческий закон, основанный на естественном праве, – это очень хорошо.
– А что, – сказал Боб, сразу успокоившись, – то, что вы говорите, звучит очень разумно, и я верю, что это правда. Как же я был глуп, когда хотел взорвать эту огромную бомбу, на которой стоит это здание. Подумать только: двадцать пять тысяч миль в окружности! Какой энергией она обладает! Боже мой! Я уронил спичку!
Взгляд ужаса пронесся по лицу Боба, а затем – мы с Карнеги остались единственными обитателями комнаты! Бедняга Боб Палмер исчез. Он стоял на месте с выражением сильной растерянности на лице, затем подул холодный ветер и раздался звук, похожий на резкий звон стекла над головой, и в тот же миг Боб Палмер исчез с того места, где он стоял на наших изумленных глазах, а в световом люке над комнатой появилось продолговатое отверстие длиной около восемнадцати дюймов, которого раньше там не было. Впоследствии исследование показало, что никаких осколков стекла там не было, а по внешнему виду оставшегося стекла было очевидно, что оно было разбито силой, настолько невероятно стремительной, что она расплавила его по краям отверстия.
Это все, что мне известно. Через три дня после этого один из его родственников и я поместили Карнеги в частный приют для умалишенных, и лечащий врач констатировал, что он неизлечимо невменяем. Я боюсь, что мой собственный рассудок скоро сдастся. Я все время спрашиваю себя: "Где же Роберт Палмер? Где Роберт Палмер?", и ответ на этот постоянно повторяющийся вопрос настолько ошеломляющ, что перевернул мое сознание. При таком положении вещей я не вижу никакой пользы для вас в том, чтобы беспокоить бедного Карнеги по этому поводу, а что касается меня самого, то вы, вероятно, никогда больше обо мне не услышите. Сотрудник трастовой компании, в которой был застрахован Карнеги, позвонит вдове Роберта Палмера и сообщит ей о некоторых предусмотренных для нее средствах.
В заключение я могу только попросить, чтобы семья и друзья Роберта Палмера отнеслись ко мне как можно более снисходительно после прочтения этого чистосердечного описания моей причастности к событиям, приведшим к его исчезновению.
*****
Таково было письмо. Я вынужден в это поверить. Другого объяснения быть не может. Я провел расследование и выяснил, что Карнеги находится в психушке, как было сказано, и что он брал уроки гипноза в течение некоторого времени до исчезновения моего шурина, и, кроме того, моя сестра была проинформирована трастовой компанией о том, что она будет получать дивиденды с солидной суммы, хранящейся у них в доверительном управлении для этой цели.
И теперь меня тоже постоянно мучает вопрос: "Где Роберт Палмер?" Безгранична ли сила разума? Может ли он перемещать тела в пространстве с такой скоростью, как при взрыве динамитной бомбы размером с Землю? Смешается ли прах Роберта Палмера с далекими звездами? Сохранилась ли его душа после такого страшного потрясения? Где, собственно, находится Роберт Палмер?
1904 год
Гипнотические знаки
Эдгар Дейтон Прайс
Поезд тоскливо полз сквозь туман, застилавший пейзаж. Я отказался от покупки в поезде комикса и романа и отправился в курилку размышлять и поглощать большее количество сигар, чем это было полезно для меня. На одной из станций в вагон вошли невысокий коренастый мужчина и усатый человек с золотыми очками, и человек в очках сел на мое кресло, прервав мои размышления, а коренастый сел напротив и рассеянно попыхивал глиняной трубкой.
– Меня зовут Боггс – Амос Боггс, доктор медицины, доктор философии, – сказал незваный гость.
– Рад познакомиться с вами, доктор Боггс, – сказал я, радуясь возможности прервать процесс размышлений.
– Путешественник? – поинтересовался он.
– Нет, благодарю покорно, – ответил я.
– Рад это слышать, – сердечно сказал доктор. – Плохая это компания, путешественники, плохая, ясное дело. Их дни скоро закончатся, благодаря одному моему открытию, – сказал он, – я придумал замену странствующим людям в виде гипнотических знаков, которые можно посылать по почте и которые каждый раз будут приносить заказанное. Это кусочки олова, заряженные гипнотическим посланием.
– Нелепость! – сказал я.
– Вполне возможно, – спокойно ответил доктор и, взяв щепотку нюхательного табака из коробочки, которую он извлек из кармана своего фрака, принялся просвещать меня относительно гипнотических знаков.
– Я всегда интересовался гипнозом, – сказал он, поправляя очки на носу. "Я сам немного умею гипнотизировать и с пользой применяю это искусство в своей практике. Тема воздействия на человеческое сознание с помощью инертных агентов изучалась и исследовалась мною в течение многих лет, но мне не хватало носителя информации для передачи команды пластичному мозгу – той чувствительной поверхности, которая должна принять сообщение и передать его невольному получателю.
– У меня была теория, которую я долгие годы не мог довести до конца. Она заключалась в том, что носитель информации находится в самом человеческом мозге, в той его части, которая называется мозжечком или маленьким мозгом, органом сенсорных впечатлений. Мне нужен был мозг живого, здорового человека, который, естественно, было трудно достать. Случай помог мне однажды, когда на железной дороге неподалеку от меня произошла авария, и я получил профессиональный вызов: на шпалах среди обломков лежало то, чего я так долго ждал, – великолепная мозговая оболочка, только что отделенная от своего владельца. Вы можете представить себе мою радость и нетерпение доказать теорию таящихся организмов, которая, если окажется верной, пронесет мое имя в веках вместе с именами Пастера и Теннера как творцов эпохи.
– С трепетом я сделал эфирную эмульсию из этого драгоценного мозга, – рассказывал доктор. – Порывшись в поисках средства, на которое можно было бы ее нанести, я нашел кусок блестящего олова – то, что нужно. Тогда я приготовился к испытанию и, положив перед собой гипнотический знак, сконцентрировал свою волю и мысленно напечатал на маленькой пластинке простую команду, которую затем вложил в конверт и, позаботившись о том, чтобы его подписал мой гувернер, отправил его аптекарю, который обычно вывешивал мои рецепты.
– В письме содержалась просьба к моему другу зайти ко мне домой и выпить – не слишком сложное послание. Судите сами, как я обрадовался, когда на следующий день ко мне явился аптекарь с гипнотическим знаком в руках.
– "Вот забавная штука. Док, – сказал он, – сегодня утром по почте пришел этот кусочек жести без единой отметины или царапины. Мне пришла в голову мысль, что, может, вы… скажем, Док, а как насчет того, чтобы выпить чего-нибудь горячего?"
– "Конечно, спуститесь в офис и выпейте чего-нибудь горячего – это мой прямой приказ", – сказал доктор, сияя сквозь очки. – Что ж, мои надежды подтвердились! Я смешал своему другу хороший теплый тодди и выпил сам, а затем рассказал ему о своем чудесном открытии.
– "Черт возьми, – быстро сказал он, – это простое совпадение. Если бы у меня не было привычки заходить сюда и уничтожать ваши запасы бурбона, я бы мог подумать, что в этом что-то есть".
– Конечно, он был частым гостем, и мы обычно выпивали. – "Возможно, это совпадение, – признал я, – предположим, вы возьмете одну из пластин и отправите кому-нибудь сообщение".
– Он взял кусочек олова и пообещал следовать указаниям.
– "Я собирался взыскать с него долг", – сказал он, усмехаясь. – День или два от него ничего не было слышно, а потом он пришел ко мне."
– "Я почти верю, что в этой вашей разработке что-то есть, Док – сказал он. – я…"
– "Это сработало, – сказал я, – это сработало".
– "И да, и нет", – ответил фармацевт. Как вы меня и проинструктировали, я взял этот кусочек олова с собой домой и сконцентрировал на нем послание цветному человеку, который был должен мне 2,85 доллара в продолжение пяти лет. Это казалось большой глупостью, но я отправил его по почте с мысленно напечатанным на нем приказом: "Приди, Питер, заплати", не ожидая, что увижу его снова. Но…"
– "Питер пришел," – перебил я.
– "Да, пришел", – сказал мой друг. – "Питер был напуган и возмущен. "Ты, аптекарь, – сказал он, – зачем ты прислал мне этот кусок олова для худу, с черепом и скрещенными костями на обратной стороне конверта? А если я заболею и умру. Я прослежу, чтобы тебя повесили за убийство, ага! Я понимаю, что я должен тебе 2,85. Вот тебе деньги, и быстро забирай эту штуку".
– "На конверте была приклеена этикетка с ядом, которую, вероятно, наклеил мой клерк. Боюсь, что именно страх перед худу, а не ваша гипнотическая схема, привел Питера в аптеку, Док".
– Я человек упорный, – сказал доктор Боггс, глядя через проход на коренастого спутника, который, судя по всему, пребывал в дремоте. – Несмотря на сомнения, брошенные на мое открытие моим другом аптекарем и его теорией худу, я знал, что только гипнотическое внушение и только оно одно помогло заставить темнокожего сдаться. Вот два случая, которые сработали по полной программе, третий должен был стать очень убедительным. Решив, что лучше всего работать с совершенно незнакомым человеком, я отправился в гостиницу и нашел своего человека в лице лакировщика, умного, внимательного парня, которому я тщательно изложил свое открытие. Его заинтересовался.
– "Вот это да, – пробормотал он. – Маленькие симпатичные оловянные таблички с убедительным призывом заказать товар, и никаких споров; заказ приходит обратно по почте. У вас есть такие жестянки? Я опробую их на своих клиентах в этом городе. Как вы их заряжаете?"
– Это была та самая информация, которую я искал, и я дал этому специалисту три чувствительные пластины и проинструктировал его, как ими пользоваться. Едва он съел свой суп, как тут же отправился в свою комнату и, заперев дверь, принялся за гипнотизирование знаков. К несчастью, дом был полон путешественников, и многие из них захотели, чтобы мой подопечный сыграл в покер, поднялись к нему в комнату и стали стучать в дверь. Стук в дверь не способствует концентрации, и лакировщик, раздраженный, попросил их уйти.
– "Убирайтесь! Полезайте на дерево! – услышал я его голос на фоне грохота продолжающейся возни. – Я занят и не могу выйти. Идите, встаньте на голову или прыгните в реку! Прекратите это адское блеяние!"
– Они продолжали шуметь до тех пор, пока он не сдался и не прекратил гипнотический эксперимент на время, потом я пошел я домой.
– Недавно, мой друг, вы назвали мое открытие нелепым, – сказал доктор, глядя на меня сквозь очки и снова принимаясь за нюхательный табак. – Вы увидите, насколько оно было нелепым, в результате этого последнего эксперимента, потому что моя эмульсия уже почти закончилась. На следующее утро торговец лаком с утра пораньше отправился к своим клиентам, и результатом его первого визита стал спешный вызов меня на мебельную фабрику, где секретарь, занимавшийся закупками, таинственно заболел.
– "Что случилось?" – спросил я в изумлении, так как секретарь лежал на полу, а на нем сидели все сотрудники офиса, и он извивался и умолял их отпустить его.
– "Он сошел с ума и хочет прыгнуть в реку", – хором отвечали они. – "Несколько минут назад к нему заходил продавец лака и вручил ему оловянную визитную карточку; он посмотрел на нее и бегом пустился к реке, срывая на ходу с себя одежду".
– "Вот именно, – сказал секретарь, снова извиваясь, – я хочу прыгнуть в реку".
– Мне стало дурно, когда я вспомнил, что накануне вечером лакировщик сделал замечание парням, стучавшим в его дверь. Вот оно, гипнотическое внушение в полной мере. Я преградил путь к двери и снова и снова щелкал пальцами под носом у секретаря. "Все в порядке, просыпайтесь!" – сказал я резко. Он взял себя в руки, тупо посмотрел на меня, а потом вдруг воскликнул: "Ну, я буду…".
– Что он будет делать, я узнать не успел, так как ворвался разъяренный посыльный и призвал меня на большой органный завод, где странно вели себя президент и казначей. Я бросился бежать, встретив по дороге лакировщика, который оживленным шагом направлялся в депо. У органной фабрики собралась толпа, с любопытством наблюдавшая за действиями двух мужчин: президент, пожилой человек, грациозно вставал на голову и так быстро, как только добрые руки успевали вернуть его в естественное положение, а секретарь делал самые гротескные усилия, чтобы взобраться на небольшой саженец перед офисом. Каждый придерживал кулаком кусок олова, на котором была написана соответствующая информация.
– Я получил неопровержимые доказательства того, что эмульсия мозжечка может передавать информацию в виде самовнушения, – говорит доктор Боггс, вытирая лоб, а в его глазах сверкнул безумный огонек. – Мне стоило большого труда удержать президента от того, чтобы он встал на голову, а казначея – от того, чтобы он обкорнал саженец, потому что, как вы понимаете, первоначальные команды исходили не от меня, а от продавца лака, который находился за много миль от нас. В этом заключался недостаток открытия, поскольку это был вопрос воли, и если бы воля лакировщика была сильнее, они бы стояли на голове и лазили по деревьям до скончания веков. К счастью, моя воля победила.
– Замечательно! – прокомментировал я, так как рассказ доктора закончился, и он, видимо, ждал чего-то от меня. – Вы предприняли какие-либо шаги, чтобы поставить свое открытие на коммерческую основу?
– А у вас есть желание? – спросил доктор безразлично.
1904 год
Небоскреб в си-бемоль
Фрэнк Лилли Поллок
В Чикаго этот небоскреб нельзя было назвать небоскребом, поскольку его высота составляла всего семь этажей, но здесь он возвышался намного выше всех зданий города. Его построил Хиксон Бонд на углу Платт-авеню и Т-стрит, в месте, которое еще год назад было почти никчемным пригородом, отданным под кукурузные и картофельные грядки. Но с тех пор здесь воцарилась настоящая западная атмосфера, улицы были расширены и заасфальтированы, на Платт-авеню появилась автомобильная трасса, дома и магазины росли как грибы, а торговых и офисных точек не хватало для удовлетворения спроса. Поэтому каждый, у кого был небольшой капитал, начинал строить.
Бонд обнаружил, что его право собственности на свой участок оспаривается, и едва он приступил к строительству, как получил судебный запрет. Братья Гринбергер, контролировавшие половину всего бизнеса по продаже недвижимости в городе, выкупили спорные права, и дело дошло до суда. Бонд выиграл, к своему удивлению, так как у его противников было много денег и они были уверены в успехе.
К его удивлению примешивалось некоторое опасение. Братьев Гринбергеров было трудно перехитрить, и они не очень-то легко прощали тех, кому это удавалось. Они делали деньги, как иудеи, и тратили их, как христиане, на свои цели. Они стремились поставить его в затруднительное положение, ведь он вел крупный бизнес с небольшим капиталом, который был израсходован в результате недавних судебных разбирательств.
Однако он продолжил строительство и к своей радости убедился, что братья Гринбергер не проявляют враждебности. Он потратил все свои кредиты, но в начале октября здание было закончено, и городская пресса, гордясь новым небоскребом, затрубила в трубы. Он был построен, как обычно, из стальных балок, покрытых тонкой каменной кладкой, красиво отделан мрамором и мозаикой, оснащен электрическими лифтами, почтовыми желобами и сложным отопительным оборудованием. Здание было названо "Платт Билдинг" и практически сразу после открытия офисов для сдачи в аренду было заполнено всевозможными арендаторами. На первом этаже разместился Центральный национальный банк, и по существующим ставкам арендной платы Бонд предвидел золотой урожай. Он очень нуждался в нем, так как шел по тонкому льду.
Некоторое время все шло хорошо. Арендная плата Бонда постоянно поступала, и он был избран членом Торгового союза. Затем, неизвестно как, стали распространяться слухи о том, что здание на Платт небезопасно, что строительные нормы не соблюдались, а каркас был ненадежным. Бонд втайне приписывал эти клеветнические измышления своим недавним противникам, но, к счастью, ему удалось избавиться от них благодаря подписанному заявлению инспектора по строительству. Но подобные слухи всегда оставляют после себя некий яд.
Поздно вечером 18 декабря несколько жильцов верхнего этажа здания "Платт Билдинг" отметили слабое колебание каркаса, как будто от движения тяжелого транспорта снаружи. Однако оно было крайне незначительным, и в пять-шесть часов почти все покинули здание, не придав этому явлению ни малейшего значения.
Несколько бизнесменов вернулись в здание после ужина, чтобы заняться внеочередными делами, связанными с окончанием года. Придя в здание, они обнаружили, что сторож банка оживленно беседует с двумя сотрудниками в коридоре. Он вызвал подмогу, полагая, что предпринимается попытка взлома хранилища.
Все здание вибрировало мелкой дрожью. Полы неприятно зудели под подошвами ботинок, а слабый напряженный гул, казалось, исходил из каждого сантиметра стен. Быстро стало ясно, что это не может быть следствием взлома. Полицейские обыскали всю прилегающую территорию. Ничего, что могло бы объяснить причину беспокойства, не нашлось, и ни одно из соседних зданий, похоже, ничуть не пострадало. В этот час на улице не было интенсивного движения, не было и ветра.
Кто-то предположил землетрясение, но землетрясение не локализуется в одном городском квартале. По телефону вызвали Бонда. Приехав через полчаса, он обнаружил на тротуаре большую и все увеличивающуюся толпу, которая пыталась прощупать стены, чтобы почувствовать дрожь, и прислушивалась к нарастающему гулу каркаса. Он сразу же отправился на лестницу, чтобы все разузнать, но никто не решился его преследовать. Все здание было пусто. Двери десятков офисов были закрыты и темны. Лифты остановились в шесть часов.
Вскоре появился кассир банка в крайне взволнованном состоянии и, побродив несколько минут, отправился в хранилище, откуда вышел увешанный бухгалтерскими книгами и жестяными коробками. По этому предложению все служащие офиса стали задумываться о спасении своих книг и бумаг. Были вызваны такси и экспрессы, водителям предложили солидное вознаграждение за то, что они поднимутся на верхние этажи, куда не решались подняться владельцы подвергающихся опасности ценностей.
К этому времени колебания здания стали действительно тревожными. Оно колебалось так, как колеблется мост при прохождении тяжелого поезда. Весть об этом быстро распространилась по городу, и вскоре улицу заполнила многотысячная толпа. Среди них было большинство арендаторов офисов "Платт Билдинг", но мало кто осмелился войти внутрь.
Однако те герои, которые все же решились подняться наверх, работали не покладая рук, и, привлеченные криками снизу и собственной бедой и опасностью, они впали в совершенное неистовство борьбы за спасение. Двери офисов были безрассудно распахнуты. По круговой лестнице с грохотом спускалось множество небольших сейфов, в шахту посыпались десятки бухгалтерских книг и ящиков. Мужчины врывались в закрытые кабинеты. Из окон посыпались охапки документов и канцелярских принадлежностей, включили все электрические лампы, и высокое здание засверкало, как фактория.
Вдруг кто-то поднял крик, что здание раскачивается, и толпа, растянувшаяся уже на несколько кварталов, дико загудела. Это действительно было так. Почти незаметно, но верно, темная верхушка небоскреба покачивалась на фоне звездного неба. Рабочие, находившиеся внутри здания, бегом спускались по лестницам и, выходя, радостно подбадривали друг друга. Немногочисленные полицейские, воспользовавшись тем, что толпа отступила, установила четкие границы доступа, предупредив всех из прилегающих зданий. Удержать перепуганных людей было нетрудно, и все лица были повернуты к ним. Все лица были обращены к огромному строению, которое должно было вот-вот рухнуть.
Но оно не обрушилось в тот же миг. Колебания усиливались, но очень постепенно, а гулкие ноты его вибраций перешли в звуки огромной громкости, плавно и медленно он раскачивался взад и вперед, и с каждым колебанием все больше и больше. Через несколько минут оболочка из каменной кладки и штукатурки начала отваливаться и падать, сначала кусками, а потом большими плитами. Сквозь обнажившийся железный остов хлынули потоки электрического света от все еще горящих ламп. Вся огромная толпа затихла, и больше не было слышно ни шума, ни криков. Масштаб и таинственность происходящего ошеломили их.
Неподалеку от линии ограждения стоял Бонд, засунув руки в карманы пальто и неотрывно глядя из-под шляпы на свои рушащиеся надежды. Все они были заперты в этом шатком стальном каркасе. Что же касается какой-либо версии катастрофы, то его разум был пуст. Только он чувствовал, что это сделал враг, и, будучи западным уроженцем, не унывал – только злился и недоумевал.
Час проходил за часом. Несмотря на полуночный декабрьский холод, народу становилось все больше, а небоскреб все не падал. Он задумчиво раскачивался то далеко вправо, приостанавливаясь, словно не решаясь опрокинуться, то далеко влево. Хлопанье распахивающихся дверей гулко доносилось со всех этажей. Казалось, что конструкция не выдержит, хотя она представляла собой сеть замкнутых балок, почти таких же прочных и упругих, как стальной прут.
Всю ночь пожарные и полиция беспомощно суетились вокруг шатающегося здания. Бонд предлагал тысячу, а затем пять тысяч долларов за успешное решение задачи по его стабилизации. Все автомобили были остановлены в радиусе четырех кварталов. В окрестностях прощупывали землю и убедились, что она твердая. Были даже посланы люди в канализацию с чувствительными приборами, чтобы обнаружить любое подземное дрожание, но ничего подобного не наблюдалось. Все возмущения были локализованы в здании.
Когда над прерией забрезжил рассвет, небоскреб все еще стоял на месте, хотя теперь он раскачивался, как флагшток при сильном ветре, и было совершенно очевидно, что он вот-вот рухнет. Все стекла были выбиты из окон, большая часть каменной кладки обрушилась, и он выглядел как искореженные обломки колеса. Скрип вытягиваемых заклепок был слышен сквозь гул напряженного каркаса, когда он раскачивался из стороны в сторону с ужасающей скоростью.
Единственная надежда Бонда заключалась в том, что при падении он не разрушит много другого имущества. Он был очень занят, помогая расчищать прилегающие здания. Всю ночь он провел на ногах, но не чувствовал ни холода, ни усталости. Только сейчас он решил позвонить жене, которая, видимо, находилась в состоянии крайней тревоги, так как за ночь послала за ним двух или трех посыльных.
Ближайший телефон оказался в магазине продавца пианино в соседнем квартале. Хозяин, как и большинство его соседей, всю ночь пробыл в городе и как раз садился за столик с подносом из ресторана, когда туда вошел Бонд.
В тот момент, когда он открывал телефонную будку, в магазине что-то громко щелкнуло с музыкальным звоном. Бонд, нервы которого были на пределе, подпрыгнул, а хозяин магазина выругался.
– Очередная струна оборвалась! – воскликнул торговец. – По-моему, у каждого проклятого рояля в этом магазине с прошлого вечера лопнула струна си-бемоль. Это из-за шумов в этом вашем проклятом здании.
Он перебрал пальцами полдюжины клавишных, пока не нашел одну, еще целую, и резко ударил по си-бемоль. Нота точно совпала с гулом сотрясающегося небоскреба. Еще мгновение – и эта струна тоже лопнула.
– Платт-билдинг настроен на си-бемоль, – сухо заметил музыкант. – Каждый металл имеет свою ноту, знаете ли. Если бы вы ударили по этой ноте внутри здания, она заставила бы вибрировать весь каркас. Но ведь в последнее время здесь не играли духовые оркестры?
Мысль посетила Бонда как вспышка. Он вспомнил элементарные эксперименты по физике и законы вибрации. Подумав с минуту, он поспешил обратно на улицу, так и не прикоснувшись к телефону.
Возвращаясь к небоскребу, он взглянул вверх, и сердце его не выдержало. Риск был слишком велик. Огромный разрушенный каркас, казалось, раскачивался, почти нависая над соседними зданиями. Но, собравшись с духом, он пошел дальше, грубо протискиваясь сквозь толпу. Полицейские, узнав его, пропустили сквозь строй, но, увидев, что он приближается к разваливающемуся дверному проему, с криками побежали за ним. Но к этому времени он уже был на лестнице.
В последнее время Бонд не привык к большим физическим нагрузкам, но восемь пролетов круговой лестницы он преодолел бегом, не замечая их. Толчки и раскачивание полов были похожи на жуткие толчки землетрясения. Сквозь проломы в стенах свободно лился свет, смешиваясь со свечением электричества в коридорах. Полы были завалены всевозможными канцелярскими принадлежностями, двери раскачивались. Здание выглядело так, словно его обстреляли, а затем разграбили.
На самом верхнем этаже тряска была настолько сильной, что он был вынужден прислониться к стене, чтобы сохранить равновесие. Разрушители не успели подняться так высоко, и все двери в коридоре были закрыты и заперты. На самом деле, на этом этаже мало кто снимал комнаты, и они использовались в основном под склады.
В самом конце коридора на двери красовалась позолоченная табличка
"Готтхард Клейн, скрипичный мастер. Реконструкция и ремонт музыкальных инструментов."
Дверь была заперта, но Бонд выбил ее плечом. Перед ним был светлый кабинет, в котором стояло несколько стеклянных, сильно поврежденных витрин с прекрасными скрипками. За ним приоткрытая дверь в комнату, из которой доносились чистые музыкальные звуки.
Бонд бросился к ней. Внутреннее помещение было оборудовано под мастерскую и частично было открыто наружному воздуху из-за обрушения каменной кладки. На искусном столярном верстаке была зажата басовая скрипка, на которой смычок особой формы регулярно бегал по двум струнам, издавая монотонный повторяющийся звук. Смычок был прикреплен к гибкому стальному стержню, который работал от урчащего электромотора, расположенного рядом с инструментом.
Бонд не мог понять, что именно он ожидал найти, но он был поражен. В комнате никого не было. Но он обрушил молоток на музыкальное оборудование, и непрекращающийся си-бемоль умолк. Затем, оглядевшись по сторонам, он снова спустился по лестнице, скользя большую часть пути по перилам.
В течение получаса после того, как он снова оказался на тротуаре, в состоянии небоскреба не произошло никаких видимых изменений. Он по-прежнему раскачивался и кренился. Затем, с каждой минутой, колебания становились все медленнее и слабее. Через полтора часа стало ясно, что здание восстанавливает равновесие. Было уже около восьми часов.
Бонд отыскал в городском справочнике адрес Готхарда Клейна и с холодной яростью в сердце отправился на его поиски. Дом оказался симпатичным пригородным коттеджем, из трубы которого уже поднимался ранний дымок. Дверь открыла сама миссис Клейн, женщина средних лет, со светлым личиком и слабым немецким акцентом.
– Господин Клейн дома? Я должен его видеть, – сурово потребовал Бонд. – Я владелец "Платт Билдинг", где у него находится офис. Вы, конечно, знаете, что там происходило? – добавил он, заметив недоуменный взгляд женщины.
– Нет, – с сомнением ответила она. – Мне некогда читать газеты, Готхард здесь, да, но он так болен! Он вас не узнает. Доктор говорит, что это пневмония. Он не должен был работать вчера. Он должен был вернуться домой и лечь в постель в три часа. Я не сомкнула глаз в эту ночь.
Она провела Бонда в дом и осторожно открыла дверь в смежную спальню. Там лежал скрипичный мастер, раскрасневшийся от жара, с закрытыми глазами, бормоча бессвязные немецкие слова. Потрясенный этим зрелищем, Бонд отступил назад и снова тихонько прикрыл дверь.
– Ваш муж делает скрипки. Занимается ли он чем-нибудь еще? – спросил он.
– Он делает также гитары, иногда и мандолины. И он изобретает, о! замечательные вещи. Сейчас он работает над скрипкой, которая будет играть сама, как машины для игры на фортепиано. Но я не должна говорить вам об этом. Она еще не закончена.
– Хм! – сказал Бонд, размышляя. – Вы знаете, что он вчера уехал и оставил электричество включенным, а своё изобретение работающим?
– Нет! О боже! Неужели ему придется платить за все это потраченное электричество? Оно еще работает? – воскликнула она, ужаснувшись всей своей бережливой душой.
– Нет, – сказал Бонд. – Я его выключил.
1904 год
Черные розы
Анна Маклюр Шолл
Полумрак этой богато украшенной фресками комнаты разбавляли старинные гобелены, на которых в тускло-зеленых тонах была изображена известная морская история о Цирцее. Качающиеся лампады и желтые свечи толщиной с запястье человека в витых церковных подсвечниках заливали мягким светом мрачную антикварную мебель. Большие латунные чаши с красными розами вносили в глубокую тень цветовые пятна.
В высоком резном кресле у открытого дровяного камина сидела женщина, прислушиваясь и ожидая. Она была одета в свободное платье из мягкой шелковистой ткани, белизну которого подчеркивала мантия из черного меха, только что соскользнувшая с ее плеч. Сама она отличалась необычной красотой: прозрачная бледность кожи, похожая на лепестки белой розы, ярко контрастировала с черными волосами и темными глазами. Она могла бы стать олицетворением ночи.
Через некоторое время она встала и беспокойно зашагала по комнате, остановившись у большой обитой гобеленом кровати, чтобы откинуть покрывало и прикоснуться губами к фиалкам под распятием из черного дерева и слоновой кости у изголовья кровати. Затем она откинула занавески на окне и на мгновение выглянула в залитый лунным светом сад и на огни Флоренции, видневшиеся далеко внизу, в долине. Они жили на вилле уже три месяца, она и ее муж, но за это время посетили прекрасный город всего один раз. Он был поглощен своими химическими опытами, а она – им.
Сейчас она услышала его шаги в коридоре, и сердце ее забилось в предвкушении. Он вошел и на мгновение замер в тени – юношеская фигура, несмотря на согбенные плечи и нахмуренные брови, а также на тот возраст, который придавали ему головной убор и длинное меховое пальто.
На мгновение она не увидела, что он несет в руках, Но по его приподнятому настроению она догадалась, что его последний эксперимент удался. Когда она пересекла комнату, изящная фигура в длинных белых драпировках, он протянул ей свой драгоценный букет – двенадцать угольно-черных роз. Она вскрикнула от восторга.
– О, как красиво, Базиль, как ты это сделал?
Он улыбнулся, глядя, как она ласкает эбеновые лепестки белыми кончиками пальцев и прижимает их мягкую черноту к бледному овалу щеки.
– Этого я не могу сказать никому – даже тебе. Вы пожелали черную розу. Ваш муж – волшебник, – продолжал он игриво, – И вы получили то, что хотели.
Она опустилась в кресло у камина, розы лежали на ее коленях темной массой на фоне нежной ткани халата. То тут, то там свет камина выхватывал насыщенную зелень неизменной листвы.
– На что они похожи? – воскликнула она, прижимая одну из них к лицу. – Это ведьмины цветы, жуткие полуночные существа. Ах, я поняла. Они похожи на душу Лукреции Борджиа.
Муж поправил на ее плечах черную меховую мантию.
– Нет, нет, ты не должна называть их отвратительными именами, дорогая, ибо я хотел сказать, что они олицетворяют тебя. Ты темная роза – с твоими полуночными волосами и глазами.
– "Ты словно темная роза"? Ах, поэт никогда не представлял себе такого цветка. Я уверена. Они ошиблись, назвав меня Розамондой. Но скажите, Бэзил, неужели вам пришлось смешать множество ядов, чтобы добиться такого эффекта?
– Да, очень много. Но они нейтрализовали друг друга, хотя и уничтожили при этом аромат розы.
– Потеря незначительна. Я люблю их, эти черные розы. Они меня завораживают. Полагаю, мне следует украсить ими придорожную усыпальницу у ворот сада!
– Боюсь, крестьяне побьют вас камнями как ведьму. Нет, Розамонда, держи их в своей спальне.
– Я поставлю их сейчас у своей кровати и позову Сантуццу, чтобы она унесла остальные цветы. Я хочу, чтобы мои черные розы царствовали в одиночестве.
Она пересекла комнату и из инкрустированного шкафа достала причудливо вырезанную вазу из зеленого малахита. В нее она поставила розы.
– Какие они тяжелые! Можно подумать, что они слишком громоздкие. Как хорошо они подходят к вазе. Они подарят мне редкостные сны. Вы же не вернетесь в лабораторию? Уже полночь. Разве этого достижения не достаточно для одного дня?
– Дорогая, у меня есть еще один незавершенный эксперимент. Отдыхай и мечтай со своими розами.
Он поцеловал ее и ушел, его шаги гулко отдавались по каменным коридорам, ведущим в лабораторию. Она растянулась на кровати и долго лежала между сном и бодрствованием, свет от качающейся лампы падал на ее лицо, одна тяжелая черная роза касалась чистой белизны ее щеки.
Ее муж работал в своей лаборатории до тех пор, пока утреннее солнце не позолотило купола и башни Флоренции. Наконец, утомленный длительным и неудачным экспериментом, он оставил работу и отправился в спальню. Проходя мимо комнаты жены, он увидел, что дверь приоткрыта. Он протянул руку, чтобы закрыть ее, чтобы утренние звуки, раздававшиеся в доме, не потревожили ее, но в этот момент он заметил что-то у ее кровати, и от внезапного безымянного ужаса он потерял сознание. Розы в малахитовой вазе снова стали белыми и призрачно мерцали в бледном сиянии качающейся лампы. Зная природу ядов, заключенных, как ему казалось, навсегда, в черных розах, он испытал жуткий страх. Куда они подевались, вырвавшись из этих лепестков, ставших теперь совершенно невинно белыми?
– Розамонда! – голос его задрожал, когда он позвал ее по имени.
Ответа не последовало.
– Розамонда! Розамонда!
Его голос стал громким и испуганным. Из темной тени кровати не доносилось никакого ответа. Он подошел ближе, холодея от страха. Что-то очень черное вырисовывалось на фоне белизны белья. Его охватил ужас. На мгновение он остановился, дрожа, как от приступа удушья. Он не решался подойти ближе, не решался посмотреть. Что это было на кровати? Сделав над собой усилие, он добрался до шторы на окне и отдернул ее. Утренний свет хлынул внутрь, открывая взору совершенно мертвую, черную, словно вырезанную из эбенового дерева фигуру его жены.
1904 год
Фаленопсис Глориоза
Эдгар Уоллес
Двое мужчин сидели за спиртным и сигарами в большой библиотеке загородного дома Дрисколла. Стоял апрельский прохладный вечер, и огромные сосновые поленья, пылавшие в очаге перед ними и освещавшие книги, картины и тяжелую мебель из черного дерева, едва ли рассеивали холод этой комнаты.
Справа три длинных французских окна выходили на запад, на просторы лужайки, спускавшейся к широкой реке, а с юга вид закрывали густые заросли вечнозеленого кустарника, дополненные виноградными лозами и вьюнками, распустившими во все стороны свои фестоны нежной листвы. Огромный вяз, стоящий на страже угла дома, раскачивал свои ветви в такт весеннему ветру и нервно постукивал в ближайшее окно.
Дом, несмотря на свое богатство и красоту, создавал ощущение одиночества. Жилище отражает повседневную жизнь своих жильцов так же неосязаемо, как человек несет в себе отражение своей жизни, написанное на лице и в облике, а в этой величественной комнате чувствовалось, что человек взирает на своих мертвецов и стоит потрясенный и опустошенный. Из дальних уголков дома изредка доносился скрип досок или хлопанье ставней на ветру, и при каждом новом звуке старший из двух мужчин поворачивал лицо с плохо скрываемой тревогой в ту сторону, откуда доносился звук. Наконец второй бросил в огонь огрызок сигары и обратился к хозяину.
– Боб, старина, что с тобой? Ты такой же нервный, как моя бабушка! Это призрак или мания величия леденит твою молодую душу? Говори, старик, в чем дело?
Дрисколл поднялся и, почти бесшумно подойдя к двум дверям, выходящим из комнаты, задвинул массивные засовы в гнезда; затем он вернулся к огню, налил немного ликера, выпил его и придвинул свой стул к Ларчеру.
– Ларчер, мы с тобой вместе ходили за крупной дичью. Шкура тигра там – это одна история, шкура леопарда под нашими ногами – другая, но я привел тебя сюда сегодня вечером, чтобы ты помог мне убить или поймать самое дьявольское существо, которое когда-либо ходило по земле. Именно тебя, потому что ты – единственный человек, чьим мозгам, нервам и мышцам я могу доверять.
