– Так и есть, – ответил доктор Элдридж, – но не тем же светом, который впервые был замечен нами. Световые сигналы, впервые увиденные в Америке, сейчас не видны здесь, но видны в Европе – и по той же причине, по которой лучи, несущие смерть, сначала попали в эту страну, а затем в Европу.
– Марсиане поступили так же, как поступили бы мы, если бы обнаружили, что одна пушка не защищает гавань – мы бы установили еще одну пушку!
– Марсиане возвели еще одну станцию, и теперь, независимо от взаимного расположения планет, они одновременно держат в своей власти континенты Европы и Америки!
Доктор повернулся к стене и нажал на пружину. Появилась карта – карта, состоящая из темных и светлых пространств, больших черных точек и множества расходящихся линий.
Он указал линейкой.
– Это, – сказал он, – карта Марса. Здесь, в районе залива Титана, находится одна марсианская станция, а здесь, за тысячи миль от нее, в районе озера Солнца, – другая. Лучи из этих двух точек будут управлять всеми частями Земли, кроме области, включающей Китай – а там вообще нет электричества!
Доктор сделал небольшую паузу, а затем продолжил, скорее для себя, чем для нас:
– Какие замечательные линзы должны быть у них, каких высот восприятия они должны были достичь! Каким огромным должен быть их запас знаний, почерпнутый из источника, который, должно быть, уже был значительным, когда наша планета была маленьким расплавленным шариком, катящимся в космическом пространстве!
Хэллоуэл презрительно слушал, а потом заговорил:
– Завтра каждое колесико на наших заводах будет вращаться, и они могут делать все, что им вздумается. И допустим, что жизни будут загублены. Большинство из них будут принадлежать беднякам, которым лучше умереть. А нам с вами, по крайней мере, не стоит беспокоиться, потому что у нас есть защитные костюмы.
Доктор Элдридж ответил так терпеливо, как если бы он разговаривал с непослушным ребенком – и действительно, Халлоуэлл был тогда, как я полагаю, совершенно безответственен:
– Я предоставил формулу изготовления костюмов и определил цены, по которым они должны поставляться, хотя я оставил детали дела в руках подчиненных. Мне следует сказать, что, хотя я получил значительную сумму денег от их продажи, я рассматривал ее как доверительную собственность. Я рассматривал их как целевой фонд, и все они были потрачены на приобретение специального оборудования, необходимого для оснащения моей обсерватории в Марс Хилл.
– И я предупреждаю вас, Халлоуэлл, что спасательные костюмы, по всей вероятности, не будут эффективны против новых марсианских лучей. Они изменили характер подачи сигнала, контролирующего нас, вполне вероятно, что они также изменили проникающую способность лучей смерти.
После того как остальные один за другим ушли, одни в гневе – как Халлоуэлл, другие в отчаянии, я остался с доктором Элдриджем.
– Вы уверены в том, что именно произойдет, если снова запустить процесс выработки энергии?
– Я не могу быть в этом уверен, – ответил он. – Я уверен только в том, что марсиане установили еще одну сигнальную станцию и разумно предположить, что вместе с ней они установили еще одну батарею Синего луча. Если Халлоуэлл воплотит свою мысль в жизнь, следующие несколько часов расскажут об этом, и, боюсь, на ужасном языке.
– Но я так понял, что марсиане получили сведения о количестве нашего электрического производства – просто по снижению их собственных запасов. В этом случае, если не произойдет общего возобновления, нам ничего не угрожает.
– У них есть другой источник информации.
– И что?
– Я считаю, что они действительно смогут увидеть. Я считаю, что завтра утром марсиане смогут увидеть работу Халлоуэлла, когда начнут разжигать топки, машинистов и кондукторов, когда они соберутся, чтобы взять на себя управление своими машинами. И разве это так удивительно, так невероятно? Океанский кабель для вашего прадеда был бы таким же удивительным, а для вас это само собой разумеется.
– Подумайте. Задолго до того, как жители Земли узнали, что Земля круглая, у жителей Марса, должно быть, были телескопы, более эффективные, чем те, которыми мы располагаем сейчас; учитывая такой большой опыт и вполне разумный темп прогресса, почему бы им не увидеть вчерашнее столкновение на дороге в Пенсильвании и не суметь сосчитать погибших так же хорошо, как и нам?
– Но, наверняка, – возразил я, – они также достигли морального прогресса, и неужели они не милосердны? Конечно, у Халлоуэлла большая энергетическая система, но в сравнении со всем человечеством, даже если рассматривать американскую его часть, его генерация ничтожна.
– Но сам принцип, – настаивает доктор Элдридж. – Если Халлоуэлл запустит выработку энергии и не причинит вреда, то послезавтра каждый провод в Соединенных Штатах будет жить своим привычным напряжением. Марсиане не могут позволить себе упустить это из виду. Вы не понимаете, что для них значит электричество.
– Они хотят иметь свои машины, свой свет, – ответил я.
– Их машины! Их свет! Их жизнь, друг! Разве вы не думаете, что их применение того, что мы называем "электричеством", продвинулось так же, как и все остальное у них? Оно не только освещает их, возит их – оно, вероятно, кормит их, поддерживает их жизнь.
– Мы утверждаем, что Марс – умирающая планета. Так оно и есть – и неужели они ничего не сделали, чтобы возместить потерю лесов, угля, и даже воздуха и воды? Неужели, обладая огромными знаниями, они спокойно ожидают всеобщую гибель? Вы можете быть уверены, что нет, и вы также можете быть уверены, что они встретили кризис с помощью электричества. Это вещь – материальная вещь вселенной, и если ее правильно применить, она даст нам иммунитет от болезней, накормит нас, с материальной точки зрения, она поселит нас в роскошном доме удовольствий, где мы сможем вечно жить в непринужденности!
Доктор сделал паузу, несколько удрученный собственной горячностью.
– Этот день для нас еще далек, но если бы это состояние пришло к нам после медленного многолетнего труда, разве мы не стали бы ревностно охранять его, как это делают марсиане?
–Мальчик болтается в своей детской манере, а отец уделяет ему пристальное внимание. Таково отношение марсиан к нам.
– Как же они, должно быть, развеселились, когда много лет назад некоторые из наших мудрецов обнаружили, что кусок янтаря, натертый шелковой тканью, притягивает маленькие кусочки волокон и другие вещества, и были сильно удивлены своим открытием. Это, должно быть, стало отличной новостью для марсианских газет и темой для острот их журналистов (если они у них есть) на многие дни! Представьте себе некоторые заголовки: "Земляне открыли электричество!", как если бы наши газеты однажды объявили: "Фиджийцы узнали об огне!"
– Но с тех пор мы подросли, – предположил я. – Голова мальчика теперь достает до плеча отца, не так ли?
– Да, и вы можете себе представить, с каким интересом они наблюдали за нашим развитием? Как они, возможно, сочувствовали нам в наших метаниях в темноте? Как они, возможно, аплодировали, когда мы один за другим создавали телеграф, океанский кабель, электрическую тягу, электрическое освещение? И как в течение последних двадцати лет их интерес сменился тревогой, пока мы не получили этот кризис, эту трагедию?
Перед тем как я ушел от доктора, он сообщил мне, что на следующий день уедет из города на Марс-Хилл – так он называл свою станцию – и что он не покинет ее ни днем, ни ночью, пока не достигнет успеха или провала.
– Связь с марсианами необходима для нашего спасения – она необходима для продолжения существования человечества на Земле; и за это я готов заплатить небольшую цену – свою жизнь.
Таковы были слова великого старика, когда он расставался со мной у своей двери.
V
Халлоуэлл начал вырабатывать энергию, как он и обещал.
И снова начался смертельный катаклизм, как и предсказывал доктор Элдридж.
С севера и с юга, с востока и с запада, с каждым часом прибывал и нарастал вал смертей, и среди жертв было много носителей спасательных костюмов.
И теперь всеобщий вопрос звучал следующим образом:
"Если мы должны страдать из-за того, что один концерн работает, то почему не должны работать все? Разве от этого бедствие станет еще тяжелее?"
Доктор Элдридж, когда к нему обратились, высказал свое мнение, что это не так, и заявил, что если Халлоуэлла и его компаньонов не удастся убедить прекратить работу, то можно будет возобновить генерацию.
И вот опустевшие заводы засияли вновь зажженными топками и треском динамомашин, машины были выведены из своих гаражей, перевозки возобновились в полном объеме, и вновь засияли электрические огни.
Но вместе со всем этим пришла смерть, Смерть. Она была повсюду. Страна представляла собой один огромный морг.
Европа полностью прекратила производство и не возобновляла его, но с его возобновлением в Америке чума снова начала там свою страшную работу.
Власть, державшая в руках эту звенящую плеть, рассматривала землю как единое целое! Братья должны ответить за проступки своих братьев.
Вскоре состоялся конгресс европейских стран. Совместно они потребовали, чтобы мы прекратили производство электроэнергии.
Но Соединенные Штаты не прислушались. Люди с горечью вспоминали отношение Европы, когда мы в одиночку страдали, и даже если бы наше правительство попыталось заставить нас подчиниться европейским требованиям, сомнительно, что оно добилось бы успеха.
В это страшное время авторитет власти рушился, а полномочия, которыми, как предполагалось, наделено правительство нации и штатов, были лишь названием.
В крупных городах бушевали анархические настроения, и сама анархия; законы, которые до сих пор считались в высшей степени священными, ежедневно нарушались, и не было никаких попыток к возмездию.
Ткань нашего правительства, считавшаяся такой прочной, была разорвана на две части, и через образовавшуюся брешь просунулась голова чудовища, которое грозило навлечь на нас период более ужасный, чем тот, что был во Франции в кровавые дни их памятной революции.
Последний день августа 1907 года принес нашему президенту официальное уведомление от коалиции Европы, что если производство в Соединенных Штатах не прекратится в течение сорока восьми часов после этого, объединенный флот их самых быстроходных крейсеров, собранный в Портсмуте, двинется против нас – что они заставят прекратить производство и потребуют расправы.
Это было объявление войны всего мира против нашей нации!
Наш народ смеялся! Но неестественно, истерически. Лучшего свидетельства ненормального состояния всей страны того времени и быть не могло.
Ультиматум – практическое объявление войны от коалиции, настолько мощной, что мы не могли надеяться противостоять ей! И это вызвало не такое сильное волнение, как обстрел колумбийской канонерской лодкой новообразованной республики Панама осенью 1903 года.
Не было предпринято никаких усилий, чтобы удовлетворить требования европейских стран. Не было сделано никаких приготовлений к обороне.
И все это время Смерть собирала непрерывный урожай; не только по всей нашей широкой территории, но и в туманном Лондоне, на солнечных бульварах Парижа и в ледяном Санкт-Петербурге. Никакое общественное положение, ни благородное, ни низкое, не могло остановить трепещущие стрелы, они находили свои жертвы тысячами в переполненных городах и в унылой глуши.
Было ли это уничтожением? Неужели земля снова, как вначале, будет катиться в пространстве, не занятая никем, но несущая по своим водам могучие флоты, по своей суше великолепные города, и нигде ни одной человеческой души?
Был поздний вечер первого сентября, когда я получил послание доктора Элдриджа, призывающее меня немедленно приехать в Марс Хилл.
Я сел на поздний экспресс и вскоре был на маленькой унылой станции, которая стала еще более унылой, когда поезд уехал, оставив меня, начинающего свой путь к уединенному месту, где доктор Элдридж проводил свои дни и ночи в труде – не ради денег или славы, но ради общего блага народов мира. Я знал, что он один, поскольку, хотя у него были помощники, они каждый вечер возвращались в город.
Сначала я увидел дымящуюся трубу завода – она тянулась прямо в небо, как огромный палец дознавателя, как будто она была наделена чувством и сама искала решение этой странной мировой трагедии.
Из его отверстия выходила тонкая струйка дыма, сначала прямая, а затем завихряющаяся в причудливые формы; когда я вошел в главное помещение завода – где находились огромный двигатель и динамо-машина, – оно было освещено желтым светом открытой дверцы печи, а изредка раздававшийся злобный треск множества проводов возвещал о том, что здесь, по крайней мере, электричество все еще властвует.
Я не увидел доктора Элдриджа и позвал его по имени. Ответа не последовало. Я позвал снова, громче, но ответа все равно не последовало.
Чувство подавленности, даже страха, которому я не мог найти объяснения, овладело мной. Возможно, больше, чем я думал, напряжение последних страшных недель, напряжение нервов, мозга и сердца, сказалось на мне.
Глупые фантастические мысли навязчиво лезли в голову.
Предположим, что события последнего месяца были всего лишь сном, ужасным кошмаром, и что я очнулся на электростанции какого-то незнакомого города? Или, предположим, это одна из марсианских станций (сомневаюсь, что в последние дни я был в полном рассудке), и что меня заманили сюда на верную погибель?
Но тут я обратил внимание, что в руке у меня записка доктора Элдриджа, призывавшая меня сюда. Возможно, при виде его имени я невольно открыл дверь в маленькую комнату – его личную лабораторию.
И я нашел доктора Элдриджа.
Он сидел за низким широким столом, который служил ему в качестве письменного стола. Его локоть опирался на стол, а рука держала перо, еще влажное от чернил. Он улыбался. Но он был мертв. А перед ним, аккуратно, чтобы не ускользнуло от внимания, лежала записка, адресованная мне:
"Дорогой Аллан:
Я послал за тобой, потому что знаю, что ты обязательно приедешь, и тебе можно абсолютно доверять в жизненно важном деле. Прочитав запечатанное письмо, которое вы найдете вместе с этим, вы все поймете. Прощайте."
Я взял в руки письмо доктора написанное его мелким корявым почерком, но не прошло и сорока восьми часов, как оно было напечатано крупным, четким шрифтом в десятках тысяч газет:
"Людям всего мира:
Я общался с Марсом. Бедствия мира будут смягчены. Завтра можно будет снова начать полноценную генерацию, и никакого вреда не произойдет.
В самом начале я заявил, что верю в существование одного закона, который, если бы его можно было изучить, принес бы нам избавление.
Я узнал этот закон.
Солнце обеспечивает нас не только светом и теплом, но и электричеством (как давно подозревали ученые). Оно представляет собой огромный генератор, и от него тонкий ток бьет во все уголки нашей Солнечной системы.
Но не в одинаковом объеме. В некоторые периоды напряжение намного меньше, чем в другие, и эти колебания совпадают с появлением и исчезновением "пятен" на Солнце.
Цикл "солнечных пятен" составляет четырнадцать лет, и в середине этого цикла есть период в четыре недели, который можно назвать "периодом минимального солнечного пятна".
В этот период производство электроэнергии на Солнце и, следовательно, снабжение всех планет, опускается намного ниже нормы.
Именно этот период, который только что прошел, и принес нам такое бедствие.
Марсиане не ощущали наших посягательств на расточительное использование электроэнергии до последнего периода минимального солнечного пятна, который был в 1893 году. Тогда они сильно пострадали, не предпринимая никаких наступательных действий против нас – хотя тогда у них были те же средства для принуждения нас к прекращению генерации, что и сейчас. Но их самосохранение в течение этого периода и периодов, которые будут наступать через каждые четырнадцать лет после этого, требовало, чтобы они поступили так, как они поступили.
Это был выбор между тем, умереть кому-то из нас или умереть всем вместе.
В 1921 году, через четырнадцать лет, генерация снова должна прекратиться на четыре недели.
Время прекращения будет указано световым сигналом с Марса – вспышками, которые составят букву "Y" в нашем телеграфном алфавите Морзе. Время, когда генерация может возобновиться, будет обозначено прекращением сигнала.
Это должно продолжаться в течение всего грядущего времени.
Внимайте, все народы земли, иначе штраф будет более ужасным, чем тот, который мы только что заплатили, и моя жертва будет напрасной.
Ибо, чтобы узнать то, что я рассказал, я согласился отдать свою жизнь. С какой радостью я иду на этот обмен! Я бы и сам просил об этом, если бы мне не предложили.
Ибо, позволив мне узнать это, марсиане были вынуждены показать мне другие удивительные вещи, всеобщее знание которых поставило бы их под угрозу, и которые они не желают доверить человечеству. Во всем, что касается репутации, имя доктора Элдриджа стоит высоко, но марсиане не знают меня, и я не осуждаю их.
Сейчас мне будет позволено написать эту запись (тот факт, что они будут знать, что я не пишу ничего, что они не дали мне разрешения разгласить, намекает на чудеса, которые открылись мне), а затем наступит – Смерть, которая сделала многих несчастными, а многих счастливыми.
Ваш, Жак С. Элдридж"
Флот коалиции не отплыл. Соединенные Штаты торжествуют. Мир спокоен. Но 1921 год надвигается на нас. Прислушаемся ли мы к сигналам?
Мы обязаны, ибо некому помочь нам теперь, когда великая душа того, кто когда-то спас нас, отправилась в путешествие по просторам космоса, в которые так часто путешествовал его разум.
1904 год
Любопытный случай с Томасом Данбаром
Гертруда Мейбл Барроуз
Я вернулся к сознательному существованию со вздохом у моих ушей, похожим на глубокое дыхание огромного чудовища, оно было повсюду, пронизывало пространство, заполняло мой разум, исключая мысли.
Просто звук – обычный, даже успокаивающий по своей природе, но он, казалось, имел какое-то странное значение для моего затуманенного мозга. Это была мысль, пытавшаяся пробиться вовнутрь.
Затем волна за волной шепота, который смывал все мысли, пока я снова не ухватился за какую-то путаную и блуждающую идею.
И только явственное ощущение прохладной, твердой руки, лежащей на моем лбу, позволило мне наконец подняться через этот бурлящий океан вздохов. Как ныряльщик с глубины, я всплыл – и внезапно, казалось, вышел в мир.
Я широко раскрыла глаза и посмотрела прямо в лицо человеку. Мужчина – но перед глазами все плыло, и поначалу его лицо казалось не более чем частью затянувшегося сна.
И фантастические восточные видения! Какое лицо! Оно было испещрено морщинами, как женская ладонь, и в разных направлениях.
Оно было желтого оттенка и круглое, как у младенца. А глаза были узкие, черные и раскосые, блестящие, как у белки.
Сначала я так о них и думал; но иногда, если случайно взглянуть на него, они, казалось, расширялись и приобретали странную глубину и оттенок.
Ростом он был не выше четырех футов пяти дюймов, и, как назло, этот маленький, изможденный любопытный человек с лицом китайского бога был одет в очень аккуратный и подобающий послеобеденный наряд очень аккуратного и подобающего американского джентльмена!
Долгий вздох все еще звучал в моих ушах, но уже не воевал с мыслями. Я лежал на аккуратной белой кровати в просто обставленной комнате. Я поднял руку (для этого потребовалось неимоверное усилие), продрал глаза и уставился на человека, сидевшего рядом со мной.
Выражение его лица было добрым, и, несмотря на его некрасивость, в этом странном лице было что-то такое, что располагало меня к дружелюбию.
– Что… что со мной? – спросил я, и с удивлением отметил, что вопрос прозвучал просто шепотом.
– Ничего, кроме того, что вы очень слабы.
Его голос был полным, сильным и обладал особым резонирующим качеством. Он говорил на безупречном английском языке, с какой-то четкой вязью в словах.
– Вы попали в аварию – на вас наехал автомобиль, но теперь вы в порядке, и вам не нужно об этом думать.
– Что это – этот шепчущий шум? Мы рядом с морем?
Он улыбнулся и покачал головой. Его улыбка лишь подчеркивала морщины – она не смогла их умножить.
– Вы очень близко к моей лаборатории – вот и все. Вот, выпейте это, а потом отдохните.
Я повиновался ему покорно, как ребенок, слабый душой и телом.
Я немного удивился, почему я с ним, а не в больнице или с друзьями, но вскоре успокоился. Я действительно был тогда очень слаб.
Но перед сном я все же задал еще один вопрос.
– Не могли бы вы сказать мне, если вы не против, ваше имя?
– Лоуренс.
– Просто Лоуренс? – прошептал я.
– Да, – улыбнулся он (и на его лице проступили морщины), – просто Лоуренс. Не более.
Потом я уснул.
И я почти ничего не делал, кроме как спал, просыпался, ел и снова спал в течение примерно пяти дней. И за это время я узнал удивительно мало о своем хозяине и его образе жизни.
От большинства вопросов он ловко уклонялся, но рассказал, что это его машина чуть не разрушила мое бренное тело, Лоуренс сам забрал меня с места аварии, не дожидаясь скорой помощи, сказав полиции и прохожим, что я его знакомый. Он отнес меня в свой дом, потому что, по его словам, чувствовал некоторую ответственность за мои травмы и хотел дать мне больше шансов на спасение, чем могли бы дать врачи.
Казалось, он сильно презирал всех врачей. Уже потом я узнал, что он очень хорошо освоил эту профессию, причем во многих странах, и действительно имел право на звание, в котором с презрением себе отказывал.
В то время я считал только, что он вылечил меня в удивительно короткие сроки, учитывая степень полученных мною травм, и что я нисколько не пострадал. Поэтому я был ему благодарен.
Он также рассказал мне, не помню по какому поводу, что его мать была японкой очень древнего происхождения, а отец – ученым и довольно богатым американцем. А его карлик-сын по какой-то своей эксцентричной прихоти решил отказаться от фамильного отчества и пользоваться только своим христианским именем.
В то время, когда я лежал в постели, я не замечал слуг, все необходимое делал Лоуренс. И никогда, ни днем, ни ночью, гудение и пыхтение машин не прекращалось.
Лоуренс туманно говорил о больших динамо-машинах, но на эту тему, как и на большинство других, он был очень немногословен. Часто я видел его в костюме механика, потому что он приходил ко мне в любое время дня и, как я полагаю, доставлял себе значительные неудобства ради моего благополучия.
У меня не было друзей, которые беспокоились бы о моем местонахождении, и поэтому в течение этих пяти дней я лежал в тишине и покое с миром в бездеятельном довольстве.
Затем наступил час, это было утро, и Лоуренс оставил меня, чтобы пойти в свою лабораторию, когда я вдруг почувствовал дикое нетерпение к этой скучной череде. Хотя я был слаб, я решил одеться и выйти на свежий воздух, в мир.
Учтите, что за эти пять дней я не видел ни одного лица, кроме лица моего карлика-хозяина, не слышал ни одного голоса, кроме его. И вот мое нетерпение взяло верх над здравым смыслом и его советами, и я заявил себе, что достаточно здоров, чтобы снова присоединиться к мирской суете.
Медленно, с дрожащими конечностями, которые противоречили моему утверждению, я оделся. Очень медленно – хотя и с дурацким страхом, что Лоуренс застанет меня за нарушением его предписаний, – я поспешил с туалетом, как только мог.
Наконец я стоял, одетый и в здравом уме, как я говорил себе, хотя уже начал жалеть о своей скоропалительной решимости.
Я открыл дверь и заглянул в пустой, узкий холл. Ни вверху, ни внизу никого не было видно.
Опираясь, если честно, на стену, я направился к двери в дальнем конце, которая была слегка приоткрыта.
Я уже почти дошел до нее, когда услышал ужасный крик. Он был резким, грубым, напряженным от какой-то ужасной муки и, на мой пораженный слух, очень похожим на человеческий.
Я остановился, трясясь с головы до ног от пережитого волнения. Затем я бросился к двери, из-за которой, похоже, доносился шум. Она не была заперта, и я практически кувырком влетел в огромную комнату, окутанную жужжащими механизмами под огромными дуговыми лампами.
Перед длинным столом, заставленным ретортами и прочей лабораторной атрибутикой, стоял Лоуренс. Он стоял спиной ко мне, но при моем внезапном появлении сердито повернул голову, и его странные, узкие глаза пылали от досады.
В комнате находились еще двое или трое мужчин, очевидно, обычные механики, но никто, кроме Лоуренса, не оглянулся. Крики прекратились.
– Что? – его голос звучал едва ли лучше, чем рычание.
– Этот шум! – воскликнул я, уже задаваясь вопросом, не выставил ли я себя дураком. – Что это было?
– А? О, ничего особенного – механизмы… Зачем вы…
Его прервал треск и всплеск из дальнего конца помещения, за которым последовали восклицания ужаса и тревоги, и прекрасная коллекция французских и английских ругательств от мужчин.
Во время разговора Лоуренс держал в руке нечто похожее на своеобразный кусок металла. Он был цилиндрической формы, и на его поверхности постоянно играли оттенки цвета.
Теперь он сунул его мне в руки, пробормотав наказ быть осторожным с ним, и поспешил к месту происшествия. Я последовал за ним со всей возможной скоростью, держа вещь в руке.
В конце комнаты стояли два огромных чана из эмалированного железа, их края были вровень с полом, наполовину заполненные какой-то синюшной, кипящей кислотной смесью, по которой бегали и извивались маленькие струйки.
Дальняя сторона самого большого чана наклонялась вверх под углом около тридцати градусов; гладкая, склизкая пластина из цинка составляла около десяти футов от верха до низа и тянулась по всей длине чана.
Поверхность этой пластины была покрыта примерно на полдюйма толщиной какой-то желтоватой пастой, конечным пунктом назначения которой была смесь в чане.
Над ним возвышался двигатель со множеством колес и поршней, который приводил в действие два больших пестика или штампа с наклонной поверхностью, чтобы соответствовать поверхности предмета; они, проходя от одного конца пластины до другого, растирали пасту, как художник смешивает краски палитровым ножом.
Шлифовальные движения были довольно быстрыми, но боковое движение было сравнительно медленным. Я должен сказать, что на то, чтобы два штампа прошли от одного конца пятнадцатифутового чана до другого, ушло около четырех минут.
В чане плавала планка. На поверхности планки, почти в центре, растянулся человек, раскинув руки в стороны, не смея сдвинуться ни на дюйм на скользкой пасте, потому что малейшее движение означало соскользнуть вниз, в шипящую кислоту.
Хуже всего было то, что, казалось, не было никакой возможности пробраться к нему. Огромный двигатель занимал одну сторону до самой стены, с другой стороны проход преграждал второй чан.
За чанами помещение простиралось на небольшое расстояние, и там была открытая дверь, через которую можно было увидеть огороженный двор, заваленный пеплом и золой.
И огромные штампы, по двадцать кубических футов твердого металла в каждом, неотвратимо продвигались к человеку. Когда они достигнут его, их гладкая поверхность не позволит ему ухватиться за них пальцами, даже если удастся ухватиться за них при их быстром движении. Они должны столкнуть его вниз – сначала они возможно оглушат его, но, несомненно, они столкнут его вниз.
Не стоит и говорить, что в то время я не понимал всей значимости происходящего – только потом я полностью узнал все детали.
Лоуренс крикнул набегу:
– Остановите двигатель! Шевелитесь, парни!
Я увидел, как двое крепких рабочих набросились на рычаги штамповочной машины, увидел, как они крутят колесо, услышал еще один треск и глубокий всеобщий стон! В направляющем механизме соскочил зубчик, или сломался стержень, или что-то еще.
В волнении, трясясь от слабости так, что едва мог стоять, я едва не упал на часть механизма, который, похоже, был остановлен. Неосознанно мои пальцы ухватились за какую-то рукоятку.
Я услышал жужжание, почувствовал что-то вроде сильного удара и жгучую боль. Я поспешно отпустил рукоятку, как раз в тот момент, когда Лоуренс набросился на меня с криком:
– Ради Бога, глупец!
Но я не обращал внимания ни на то, что я сделал, ни на него. Мой взгляд все еще был прикован к несчастному человеку на полозьях.
Теперь штампы находились не более чем в пяти футах от его тела, и их негромкий скрежет и свист звучали в моих ушах так же громко, как стук шагов целой армии.
– Веревку! – в отчаянии крикнул Лоуренс.
И тогда, в силу своего ужаса и полной невозможности спокойно стоять и смотреть, как парня убивают таким образом, я совершил безумный поступок.
Обезумев от негодования, как будто это было живое существо, с которым я мог бороться, я бросился на огромный, быстро вращающийся маховик двигателя, схватил его обод пальцами и уперся со всей силой руками и плечами.
По всем прецедентам и соображениям мои руки должны были превратиться в студень в лабиринте механизмов, но, к моему огромному удивлению, колесо остановилось под моей хваткой без особых усилий с моей стороны.
Какое-то мгновение я держал его так (мне показалось, что оно тянет с силой не большей, чем руки ребенка), а затем где-то в недрах этого монстра раздался громкий звук, я увидел, как направляющий стержень толщиной с мое запястье сложился вдвое и скрутился, как проволочный трос, внутри двигателя все разлетелось вдребезги, а штампы остановились – не более чем в трех дюймах от головы человека!
И когда они перестали молоть, люди выскочили через дверь на дальней стороне чанов, а им пришлось обойти весь цех, чтобы добраться до нее, и оказались на верхней части платформы с веревкой, которую они спустили вниз.
Через мгновение парень был поднят в безопасное место вне пределов досягаемости столь ужасной смерти, какая только возможна для человека – смерти в ванне, состоящей в основном из серной кислоты.
Я стоял как в оцепенении, все еще держа в руках эксцентрик, ошеломленный внезапностью всего произошедшего, с трудом веря, что опасность миновала.
Прикосновение к моему плечу привело меня в чувство, и я повернулась, чтобы посмотреть в узкие глаза Лоуренса. Он смотрел на меня с выражением, очень похожим на благоговейный трепет.
– Боюсь, я испортил ваш механизм, – сказал я, натянуто улыбаясь.
– Испортил механизм! – сказал он медленно, но выразительно. – Что вы за человек, мистер Данбар? Вы хоть понимаете, что это "Дэнбери" мощностью в триста лошадиных сил? Что сила, необходимая для остановки колеса таким образом, как вы это сделали, могла бы запустить локомотив – остановили всю мощь этого двигателя так же легко, как я поднял бы фунтовую гирю?
– Оно остановилось очень легко, – пробормотал я.
По какой-то нелепой причине мне стало немного стыдно – как будто такая демонстрация силы была действительно немного неприличной. Я ничего не мог понять.
Конечно, подумал я, он преувеличил количество использованной силы, но хотя я от природы довольно силен, все же до несчастного случая я не мог похвастаться ничем выдающимся – и разве не я только что поднялся с больничной койки, а всего минуту назад едва мог стоять или ходить без поддержки?
Я заметил, что нервно сжимаю и разжимаю руки, и вдруг осознал, что они словно обожжены – стоило мне только подумать об этом, как боль становилась поистине мучительной.
Я взглянул на них. Они были в ужасном состоянии – особенно правая. Они выглядели так, как будто их сжимали куском раскаленного докрасна железа.
– В чем дело? – быстро спросил Лоуренс. Он наклонился над моими руками, разглядывая их своими маленькими черными глазками.
Затем он быстро поднял голову, и я увидел, как на его морщинистом лице появилось любопытное выражение – странное волнение, бледная вспышка триумфа, я готов в этом поклясться.
– Где он? – закричал он требовательно, его голос был резким и напряженным. – Что ты с ним сделал?
Он отбросил мои руки и быстро опустился на колени на пол, наклонил голову и начал что-то искать в тени двигателей.
– Эй, ты там! – крикнул он одному из мужчин. – Тащи фонарь! Боже! Если он пропадет сейчас… после всех этих лет… всех этих лет!
– Что пропадет? – тупо сказал я.
– Новый элемент, – крикнул он нетерпеливо. – Стелларит, как я его называю. Конечно, вы не в курсе. Тот маленький кусочек металла, который я дал вам подержать, радужный цилиндр, разве вы не помните?
Он говорил раздраженно, как будто ему было почти невозможно сдержать себя в выражениях.
– Ах, это. – я неуверенно огляделась вокруг. – Да, конечно, он был у меня в руке. Должно быть, я уронил его, когда схватил маховик. Наверное, он где-то на полу, но, если вы не возражаете, не могли бы вы дать мне что-нибудь для рук? Они очень болят.
Действительно, воздух был полон черных, плавающих точек перед моими глазами, а радужные цилиндры меня сейчас мало интересовали.
Он почти огрызнулся.
– Подожди! Если он потерялся… Но этого не может быть! А, наконец-то свет. Теперь мы можем хоть что-то увидеть.
Он все еще продолжал поиски, и теперь мужчины помогали ему. Я отстраненно наблюдал за происходящим.
Затем меня охватил беспричинный гнев из-за их пренебрежения – их безразличия к моей очень серьезной боли. Я наклонилась вперед и, несмотря на боль, которую причиняла мне грубая плоть моей руки, взялась за воротник Лоуренса и начала трясти его.
Он оказался на удивление легким – скорее как кусок пробки. Я поднял его с земли, как котенка, и держал на расстоянии вытянутой руки. Затем я вдруг понял, что поступаю несколько необычно, и отпустил его воротник. Он вскочил на ноги, как кошка.
Я ожидал гнева, но он только нетерпеливо сказал:
– Не делай этого – не лучше ли помочь мне с поисками? – как будто речь шла об обычном явлении.
Странность всего этого навалилась на меня с новой силой, я чувствовал себя как во сне. Я нагнулся и помог ему в поисках. Но это было бесполезно. Маленький цилиндрик стелларита, казалось, исчез.
Внезапно Лоуренс поднялся на ноги, его лицо, чьи многочисленные морщины еще мгновение назад подергивались от смешения триумфа и отчаяния, было очищено от эмоций, как чистый лист, с которого стерли все знаки.
– Пойдемте, мистер Данбар, – тихо сказал он, – пора бы уже обратить внимание на ваши руки. Вы, Джонсон, Дюкирк, продолжайте поиски. Но, боюсь, это бесполезно, ребята. Чан с кислотой слишком близко.
