Время в ступоре.
Но остался
Мендельсон.
Что ж, бывает.
И рассмеялась.
– Алексей, не забудьте на генеральный прогон завтра! – послышался сзади крик Амурдинова, и Муров поморщился.
4
Тимур обеспокоенно смотрел на сжавшегося в комок Ветрова.
– Ему бы врача, он же кровью истечет… – пробормотал Тимур. – Хотя бы пулю вынуть и плечо перевязать. У пассажиров наверняка есть антибиотики! Николай, ведь ваш напарник погибнет, а вы пойдете под трибунал за такое!
– Ты умеешь все это делать, умник? Тогда вперед. Но наручники с тебя я не сниму, так и знай.
Тимур толкнул в бок Андрея и попросил его поискать у пассажиров лекарства – антибиотики, перекись или хлоргексидин, бинты, чистые салфетки и бутилированную воду, а сам подошел к Ветрову и одним легким движением разорвал рубашку на окровавленном плече.
– Так и есть, пуля застряла. Этого я и боялся. Мне ее не вынуть, я не хирург да и вообще не врач.
– Чего тогда вообще лезешь? – лицо Николая искривилось в насмешке.
– Я военный и первую помощь оказать смогу, но не уверен, что он протянет пять часов. Самолет надо сажать, пока топливо не закончилось. Джин! – он потряс за плечо снова отключившегося корейца.
– Что такое? – на английском отозвался Ли, и Тимур устало закатил глаза.
– Помогите мне, Ли. Зажмите рану, кровь никак не останавливается…
– Кто его так? – обеспокоенно спросил Ли.
– Позже расскажу.
Через несколько минут подоспел Комаров со всеми найденными на борту медикаментами, а потом достал из-за пояса нож и протянул его Тимуру:
– Полей водкой, накали и вскрой. Не знаю, когда мы сможем договориться с Джином и где сядем. Если его напарник сошел с ума, то мы-то по крайней мере не можем смотреть на все это равнодушно.
– Никогда не приходилось ковыряться в ранах, – пробормотал Тимур, неохотно беря нож.
– И я слышу это от спецназовца? Твоя Лара была бы сильно удивлена, если бы увидела тебя сейчас таким. Она поди была бы уверена, что ты без малейших сомнений сделаешь это, – и Андрей ободряюще похлопал того по плечу.
Тимур шумно выдохнул и вылил половину бутылочки водки из бизнес-класса на лезвие, оставшуюся часть – себе в горло. Затем поднес к ножу зажигалку, прокалил его и наклонился над все еще кровоточащей раной.
– Кровь никак не останавливается. Похоже, задета артерия, и надо все это зашивать. Во что же мы вляпались-то…
– А я тут и набор для кройки и шитья у одной дамочки уволок, – хитро подмигнул Комаров. – Достанешь пулю – шитьем займусь я сам. Я знатно штопаю джинсы, уж, наверное, справлюсь с такой крошечной дырочкой.
Тимур сунул в рот Ветрову тряпку, собранную в тугой комок, и наклонился над раной, из которой продолжала хлестать кровь. На секунду он обернулся к Андрею, тот ободряюще кивнул, прикрывая глаза, и достал из набора иголку, выбирая нитку покрепче. Тимур лукавил: когда-то давно ему уже не раз приходилось копошиться в чужих ранах – выуживать из них не только пули, но и осколки снарядов и даже ошметки костей. Он вполне освоил профессию полевого хирурга – как и любой другой из его однополчан – но в мирное время с ужасом вспоминал обо всем этом. Нож вошел глубоко, и Ветров закричал, выплевывая тряпку. Кажется, Андрей засунул ему в рот что-то основательнее, потому что тот сразу заткнулся и лишь беспорядочно дергался и мычал.
– Будешь дергаться, он располосует тебе всю руку до локтя, – и Комаров надавил полицейскому на грудь, прижимая его к креслу.
Пуля засела в мышце, и Тимур внутренне вздохнул с облегчением, что не в кости, что значительно усложнило бы его задачу. Его руки предательски дрожали, но извлек пулю он достаточно быстро и со злостью швырнул ее на пол.
– Говоришь, никогда такого не проделывал? – усмехнулся Комаров и протянул ему иглу. – Я ее уже обеззаразил, можешь зашивать.
– Но ты…
– Товарищ хирург, мне до вашего мастерства далеко, мне все это знакомо только в теории. Так что, не будем рисковать жизнью этого пусть и неприятного человека.
Через полчаса все было кончено, и Андрей протянул Тимуру еще одну бутылочку с водкой:
– Заслужил. И иди поспи хоть немного, а я попробую нащупать Джина. Эти ублюдки правы – самолет надо сажать уже сейчас, не дожидаясь, когда кончится топливо.
Тимур отключился практически сразу, как его голова коснулась спинки кресла, и Андрей наклонился к Ли:
– Ваш Джин – классный парень.
– Да? – нахмурился Ли. – А, по-моему, он чокнутый гей.
– Гей? – изумился Комаров. – Разве?
– А, думаете, зачем он меня преследует вот уже десять лет?
– Неужели мечтает затащить вас в койку? – и Комаров расхохотался. – Вы меня, конечно, извините, но будь я геем, на вас я бы обратил внимание в последнюю очередь.
– У всех свои вкусы и предпочтения, – пожал плечами Ли. – Да и это не мои домыслы. Он сам мне не раз в любви признавался.
– Вот как? На вашем месте прямо сейчас я бы не стал его отшивать: кто-то должен посадить эту чертову посудину, вся надежда только на него. Вы уж с ним поласковей.
– Поздно, – махнул рукой Ли. – Я уже избавился от него.
– В каком смысле? – Андрей схватил Ли за руку и пристально посмотрел ему в глаза. – Что значит избавился?
– Устроил ему небольшое катапультирование из кабины пилота. Не переживайте, там есть парашют.
– Какое к черту катапультирование на такой высоте? Хотя… постойте. Зачем вы это сделали?
– Я пошел в туалет, а он… он был там – прямо в кабинке. И он… он все-таки добрался до меня… он…
– Что?!
Ли вдруг задрожал всем телом и закрыл лицо ладонями. Он бился, словно лягушка в высоковольтных проводах. Андрей прижал его всем телом к креслу и прорычал:
– Что произошло в туалете, черт побери?!
– Он… он… не заставляйте меня вспоминать это, прошу…
– Он что, в штаны к тебе залез что ли?
– Да… и не только… – из-под пальцев Ли текли крупные слезы.
– Так, все ясно, – Андрей поднял с пола рюкзак Джина и принялся вытаскивать из него все вещи.
Искомое обнаружилось на самом дне.
– Клонозепам. Так, не бог весть что, но все же лучше, чем все это. Давайте примем лекарство и прекратим сходить с ума из-за собственных фантазий. Ну же, Ли, всего пару таблеток, – Андрей извлек из пузырька две небольшие белые таблетки и протянул их Ли.
Тот уставился на них так, словно впервые их видел.
– Это… это лекарство Джина… он принимает его уже очень давно. С тех пор, как… о нет!
– Я сказал, пей эти чертовы таблетки, иначе я запихну их тебе в глотку! – Андрей засунул их в рот Ли и поднес к его губам бутылку с водой. – Ну же!
С утра сильно подморозило, но на площади продолжала собираться толпа. Солнце только показало самый краешек, а возле стены уже поставили ограждение, за которым спустя час и начали скапливаться любопытные. Они стекались сюда со всех концов Пхеньяна, несмотря на лютый мороз – полуодетые люди без головных уборов, в тонких кедах, а кто-то и вовсе в тапочках – они дрожали от холода, они синели и бледнели, но наполняли собой площадь, ожидая главного зрелища в году.
Джин подпрыгивал на месте и дул на свои озябшие пальцы, а рядом молча стояли и не шевелились отец с дедом, только угрюмо взирали на серую стену впереди.
– Я замерз, можно мне домой? – заныл мальчик, внимательно глядя на отца.
Но дед лишь нахмурился и помотал головой.
– Ты солдат, сын. Будущий солдат великой страны. И должен увидеть все, что сейчас произойдет, собственными глазами, чтобы понимать, за что мы боремся и к чему стремимся.
Толпа забила уже всю площадь. Она гудела и свистела, отовсюду раздавались нетерпеливые крики.
– Я очень замерз, отец, – пробормотал Джин, прижимаясь попеременно то к нему, то к деду.
– Тепло – это большая роскошь, сын. Слишком большая. Не всякий может ее себе позволить.
– Но посмотри, отец, ведь он же в куртке! – и Джин указал пальцем в сторону стены, к которой вели тепло одетого связанного человека.
Джин впервые в своей жизни видел человека другой расы, отличающегося от них всех. У него тоже были темные волосы и карие глаза, но черты лица совсем не походили на корейские. А еще волосы его были столь длинны, что доставали до самых плеч.
– Он не из нас, отец? Не из Кореи? – забеспокоился Джин.
– Нет, он из далекой страны под названием Венесуэла.
– Они нам враги?
– Нет, Джин, мы дружим с этой страной, вот только этот тип и со своим народом не нашел общего языка. Он предал наше великое дело, за что и будет казнен. Он предал наших людей Америке, и их там расстреляли, так что, он просто получит по заслугам.
– Но почему он так поступил, отец? Неужели он не хочет правды и справедливости? Неужели не хочет всеобщего счастья, как нас учат в школе на уроках политинформации?
– Джин, печальная истина заключается в том, что никто из них не хочет всеобщего счастья. Все хотят личного. Поэтому в этом мире одни разъезжают на роскошных собственных автомобилях и едят то, что нам с тобой даже не снилось, а другие погибают в нищете и голоде. Такие, как наш вождь, хотели бы изменить эту ситуацию, а такие, как этот Ламеда, пытаются нам в этом помешать.
– Но разве мы хорошо живем, отец? И разве хорошо живет Венесуэла? Стал бы этот человек предавать интересы своей страны, если бы жизнь в ней действительно была прекрасна?
– Верно, сын, мы живем трудно, каждый кусок хлеба нам дается потом и кровью – всем нам до единого, потому что от нас отвернулся весь мир. Весь мир хочет жить по законам дикой природы: кто успел, тот и сожрал, а мы хотим установить на Земле царство человека и попрать естественный отбор.
Джин замолчал, чувствуя, как немеют от мороза его губы.
Ламеда сбросил куртку и стоял спиной к стене, заложив назад руки. Его волнистые волосы развевались на ветру, и он с вызовом смотрел в глаза трем солдатам с винтовками, стоявшим прямо перед ним.
– Али Ламеда! – раздался голос откуда-то сверху, и Джин задрал голову в тщетной попытке найти его обладателя. – Ты признаешь свою вину в передаче трех корейских солдат властям Соединенных Штатов?
– Вину? – воскликнул, усмехаясь, Ламеда. – Да я спас их от того безумия, в которое все вы здесь погружены! Царствие божие на земле? Да вы посмотрите, на что вы все похожи! На улице минус двадцать, а вы пришли сюда в легкой летней одежде, потому что другой у вас нет, никогда не было и никогда не будет! Вы нищие и голодные идеалисты, отрезанные от всего мира! Чего вы добиваетесь? Рай на земле не построить локально, его надо строить сразу всем миром! Но мир не хочет жить в раю, неужели вы этого не понимаете? Мир хочет продолжать погружаться в пучину ада! Миру нужен шанс вкусно есть и сладко спать, даже если ради этого шанса в нищету будет загнано несколько миллиардов! Люди живут ради шанса ворваться в клуб счастливых обладателей собственного жилья, собственного автомобиля, а чего предлагаете им вы? Все разделить поровну? Чтобы не было больше богатых и бедных? Не было ни слуг, ни господ? Да даже самые нищие и голодные слуги мечтают однажды стать господами! Никому не нужна свобода! Никому не нужно всеобщее равенство! Всем нравится жить вечной гонкой, вечными схватками, вечной попыткой перегрызть друг другу глотки ради того, чтобы урвать кусок побольше. Что вы измените своей сектой размером с целую страну? И вы, и мы жили, только пока нас с руки кормил другой великий, может, даже величайший идеалист в истории нашей планеты – Россия. Но она исчезла, слилась с Западом и признала его историческую и жизненную правоту. И нет больше России, поэтому и вы, и мы передохнем с голода при строительстве рая на земле. Опомнитесь, безумцы! Этот мир не изменить! – на последних словах он перешел на шепот, и в этот момент раздались выстрелы.
На белой рубашке расплылось большое багровое пятно. Ламеда улыбнулся и рухнул на колени.
– Спасибо, – едва слышно пробормотал он и упал в снег.
Джин вдруг сорвался с места и побежал вперед, проталкиваясь сквозь возбужденную толпу. Он пролез под заграждением и подошел к еще не остывшему телу поэта, опустился на корточки и коснулся ладонью его груди. Веки казненного вдруг дернулись и поднялись. Он увидел склонившегося над ним мальчик и схватил его за руку.
– Уезжай отсюда! Ты не спасешь этот мир, но ты еще можешь спасти себя! – прохрипел он, и в этот миг дыхание его остановилось.
– Чей это ребенок? – раздались крики откуда-то сзади.
Джин медленно поднялся и побрел назад к толпе, сжимая в ладонях кусок окровавленной рубашки Ламеды.
– Ну? Тебе лучше? – потряс его за плечо Андрей.
Ли махнул рукой.
– Что вам от меня надо?
– Я хочу поговорить с Джином. Самолет пора сажать, время идет.
– Я же сказал вам, что он катапультировался. Все, его больше здесь нет. По крайней мере, на какое-то время я могу быть свободен.
– Свободен?! – заорал в исступлении Комаров. – Да мы разобьемся к чертям, если в ближайшие четыре часа Джин не попытается посадить самолет! Или даже и того раньше, когда сгорят последние капли топлива! Тебе обеспечена вечная свобода, чувак! Свобода от твоей жизни! Вот и выбирай – Джин или смерть! – и Комаров ткнул его пальцем в грудь.
– Значит, у меня всего четыре часа, чтобы закончить роман? Не буду терять ни минуты, – пробормотал Ли, достал записную книжку и принялся выводить в ней иероглифы.
Наталья выглядела уже вполне здоровой и гордо стояла у окна, обозревая равнину, заметаемую снежным бураном. В ее комнате было значительно теплее, чем у Кирилла, поскольку она находилась на подветренной стороне. Кровать была разобрана, и на ней в хаотическом порядке были разбросаны нехитрые предметы гардероба Натальи. Последняя даже не обернулась, когда вошла Злата, и той пришлось слегка кашлянуть, чтобы обратить на себя внимание.
– А, это Вы, – ровным тоном протянула Наталья, даже не улыбнувшись. – Вот готовлюсь к отъезду.
– Вам заказали снегоход? – насторожилась Злата.
– Нет, этого от них не дождешься, но я здесь не останусь. Если надо, пойду пешком прямо до самого подножия, иначе мне не жить. Нас тут всех прикончат, как удав кроликов. Вот уже и второго подкосило.
– Кирилл просто упал в обморок и ушибся, – начала было Злата.
– Ну конечно, а что же еще они могут сказать? Что его намеренно столкнули с этого обрыва и лишь волею счастливого случая он упал возле ворот, а не полетел вниз и не сломал себе шею? По ночам я слышу голоса, они зовут меня и угрожают мне.
– Вы поэтому так переполошили всех?
Она вдруг схватила Злату за руку и оттащила в самый темный угол комнаты, куда едва попадал свет из окон. Глаза ее лихорадочно горели.
– Я тогда проснулась посреди ночи, просто чтобы попить воды, и вдруг вижу вон в том углу, – она ткнула пальцем в противоположный угол комнаты, – какую-то темную фигуру. Поначалу мне показалось, что это шкаф в свете луны принял такие загадочные очертания, но потом фигура зашевелилась и начала медленно приближаться к моей постели. Я лежала словно парализованная и не могла двинуть ни рукой, ни ногой. Это был какой-то мужчина в странной форме. Он протянул мне руку и стал звать за собой. Я в ужасе помотала головой, и тогда он сказал, что мне все равно придется уйти, они меня заберут так или иначе, раньше или позже. И вслед за этим он просто растворился в воздухе. Вот тогда-то я…
– Может быть, это был всего только сон? Или галлюцинация. Ведь все мы здесь не вполне здоровы…
– Это была не галлюцинация! – снова завизжала вдруг Наталья. – У меня они бывали, я в состоянии отличить их от яви!
– Ну хорошо, хорошо, – успокоительно произнесла Злата, не желая выводить ее из себя. – Думаю, вам пока не стоит рваться самостоятельно спускаться с горы. Администратор пообещала отправить смотрителя в город за лекарствами, и я подумываю проследить, на чем он туда будет добираться. Если у них есть запасной снегоход, тогда мы спасены. В любом случае, если хотите, я могу ночевать у вас, или вы приходите спать ко мне. Так у нас будет возможность выяснить природу этого вашего ночного гостя.
Наталья лихорадочно закивала и пообещала придти к Злате ближе к вечеру, чтобы провести ночь у нее. На этом они и расстались, и Злата поспешила к себе в комнату, чтобы отдохнуть от событий сумбурного дня.
Она опустилась на стул возле окна и зажала веки пальцами: прошли всего сутки, а Москва и вся прежняя жизнь были уже так далеко, словно когда-то в раннем детстве она познакомилась с Кравецом, и вот с тех пор смотрит на мир с вершины этой неприступной скалы, из окон Ярнэ, и не видит годами ничего, кроме белесого тумана, мутно-желтого рассвета и верхушек хилых елей на осыпающихся склонах… Ветер шумел и бил в казавшиеся хрупкими стены, голова Златы непроизвольно клонилась все ниже и ниже и, наконец, она коснулось щекой прохладной поверхности стола и приоткрыла глаза: на столе стояла все та же давешняя чернильница и лежала толстая тетрадь с золоченым обрезом. Злата протянула руку и провела пальцами по переплету тетради, затем приоткрыла ее и тут же захлопнула, успев в эту долю секунды рассмотреть, что в тетради имелись какие-то записи. Еще пара минут, и Злата лежала на кровати и возбужденно листала тетрадь, вчитываясь в строки, сделанные чьей-то неведомой рукой. Записей было всего две, и занимали они от силы несколько листов. Там не стояло ни даты, ни имени автора, но, судя по тому, что он использовал не чернила, а обычную шариковую ручку, Злата сделала вывод о том, что написано это было совсем недавно и, вероятно, кем-то из прежних постояльцев.
«Который день воет метель, и из участка не выйти. Подобрал эту тетрадь в замке, попробую опять что-то сделать с дневником, все предыдущие мои попытки позорно провалились. А тут такой золотой обрез – тетрадь-то наверняка старинная – выбрасывать будет жалко, надо непременно продолжать. В Ярнэ мы были с патрулем несколько дней назад: оттуда опять поступил странный сигнал. Но все пока тихо. Впрочем, близится циклон, по сравнению с которым нынешняя метель покажется полным штилем, вот тогда-то и жди беды. Никогда не знаешь, чего ждать от этих стен. Что-то паршиво мне в последнее время, сердце так и тянет, так и ноет, будто предчувствует чего. Иногда по ночам даже вскакиваю от выплесков адреналина. И спасает только алкоголь и ничего более… К психотерапевту что ли обратиться? Не пойму, что происходит, так и спиться недолго и работу потерять… Как бы вернуть ее, как бы ее вернуть… Да не работу! Тьфу ты, ну ты, даже мысль нормально выразить не могу, а туда же, за дневник взялся… Как Владу вернуть? Как вернуть ВЛА-ДУ? Нежная моя, красивая моя… Как так вышло, что ты не стала моей, хотя была так близко? Все губит моя работа. И что я делаю такого важного? Какую пользу приношу? Я не врач, не писатель. Сле-до-ва-тель по-ли-ци-и. Где я живу? В доме, который ты так хотела разделить со мной, или в чертовом отделении и в головах преступников? Влада, я многое забываю. Я забываю, где оставил машину, забываю, что я за рулем и просыпаюсь, лишь когда слышу сигналы и крики сзади. Я забываю дни рождения – даже свой собственный могу не вспомнить. Прости меня, драгоценное мое существо. Тебе, верно, нужен совсем не такой фанатик, как я. Ты тогда правильно заметила, что не можешь делить постель с полицейской картотекой. Да и картотеке не женщина нужна рядом, а новая мебель. Черт побери, вот она правда, разве можно ее скрывать.
Метель воет… неужели и сегодня ночевать в участке? Все дороги замело… Вчера звонила Влада, спрашивала, когда сможет застать меня дома, чтобы забрать оставшиеся вещи. Ирония судьбы – даже для этой короткой встречи я никак не могу выкроить нескольких минут. И продолжаю удивляться, что она не со мной».
Вторая запись была немного длиннее и начиналась очень странно, так что Злата насторожилась:
«Вчера из Ярнэ снова поступил тревожный сигнал, и нам с напарником пришлось, невзирая на разыгравшийся циклон, отправляться на гору. Насилу вырвали у начальника снегоход, горные все давно зафрахтованы на месяц вперед. Место это, конечно, совершенно жуткое и абсолютно безлюдное. Иногда мне кажется, что смотритель нарочно дает эти сигналы, чтобы увидеть людей и перекинуться с ними хоть парой слов – сменщик его теперь до весны не появится, а снегоход с провизией и лекарствами приходит всего раз в месяц. Немудрено лишиться рассудка на почве одиночества. Как он нам рассказал, в его обязанности входит ежедневный обход как самого Ярнэ, так и прилегающих помещений, а одним из таких оказалась старинная психиатрическая лечебница – давно заброшенная, но вполне пригодная для проживания. К чему властям такие формальности… давно бы уже снесли все эти строения и отремонтировали замок, водили бы сюда экскурсии, а не заставляли нескольких смотрителей постоянно дрожать от страха за свои жизни. В этот раз смотритель был перепуган до смерти: в окнах Ярнэ горел свет и наблюдалось какое-то движение, хотя электричество туда так и не провели. Когда мы с напарником вошли внутрь, в холле и вправду горели свечи, но как мы ни пытались отыскать того, кто их мог зажечь, нам это не удалось. В конечном итоге, мы пришли к выводу, что смотритель, похоже, сам не ведает, что творит, и его опасно оставлять тут одного. Мы погасили свечи и забрали его с собой, намереваясь утром отправить наверх одного из его сменщиков. Он радовался как дитя и всю дорогу лопотал о том, что лечебницу скоро откроют и завезут туда самый буйный и неадекватный контингент со всех больниц Румынии. Возможно, именно от этой новости он и повредился рассудком.
Меня весьма заинтересовала эта ситуация, и наутро я отправился в областную администрацию, чтобы выяснить, что происходит в окрестностях Ярнэ. Мне действительно подтвердили, что на днях старая лечебница возобновит свою работу: такое обособленное местечко словно создано для того, чтобы прятать в нем тех, кто не должен мозолить глаза приличным людям. И смотрителя Ярнэ тоже туда отправят: за годы работы он окончательно лишился вменяемости.
Хорошо, конечно, что все так завершается, только меня пугает другое – кто же станут истинными постояльцами лечебницы? Администрация уже наметила в качестве жертвы смотрителя, хотя по всем законам человека невозможно упечь в такое заведение без его письменного согласия. И неужели же смотритель согласится вновь вернуться в то место, которое наградило его душевным недугом? Впрочем, боюсь, к моему мнению там никто прислушиваться не станет: подумаешь, какая-то полицейская ищейка чего-то заподозрила. Кому до этого вообще есть дело? Пойду-ка я лучше домой. И надо позвонить Владе, сказать, что я готов вернуть ей ее вещи. На днях она выходит замуж. Странно быстро она устроила свою жизнь после нашего расставания, и двух месяцев не прошло… Наверняка у нее кто-то был еще до того, как она хлопнула дверью моей квартиры, чтобы никогда больше не появляться на ее пороге. Зачем тогда нужен был весь этот спектакль с полицейской картотекой? Она, вероятно, хотела выставить виноватым меня, чтобы все жалели ее. Впрочем, теперь это у нее вряд ли получится. Влада, у тебя даже не хватило мозгов повременить со свадьбой! Неужели же ты полагаешь, что кто-то после этого будет думать, будто в нашем с тобой расставании виновата моя занятость! Глупая, глупая…»
IV
. Война клонов
– О чем это он, а? – Павел догнал спешившего к машине Алексея и толкнул его в бок. – Что еще за генеральный прогон?
Рядом переминалась с ноги на ногу нахмурившаяся Лара.
– Я, пожалуй, поеду к… кхм… другу Тимура. По поводу Новой Земли поговорю. Я позвоню, – бросила она и, сжавшись в комок, не дожидаясь ответа, скрылась за углом.
– А ты понравился девчонке, – хохотнул Марков, снова толкая коллегу в бок. – Амурдинов-то как в воду глядел!
– Тебе напомнить, что он еще вещал в студии, а? – и Муров грозно навис над игриво сжавшимся от ужаса Павлом.
– Не вели казнить, великий государь! – и Павел отвесил ему поясной поклон и весело расхохотался. – Так о каком собрании он там говорил?
– Поехали завтра со мной и узнаешь, раз так вышло, – дернул плечом Алексей, садясь за руль. – Тебя подбросить до дома?
Павел расшаркался, как мушкетер перед дамой, и, хохоча, запрыгнул на заднее сиденье.
– Ты приглашаешь меня на свидание? – Марков картинно захлопал глазами, по-девичьи сложив у груди ладони.
– Паша, заканчивай, ты же серьезный человек, сотрудник ФСБ, а ведешь себя, как актер дешевого провинциального театра…
– Тренируюсь перед твоим завтрашним собранием, – усмехнулся тот и уставился в смартфон, замолчав до конца поездки.
Когда на следующий день электромобиль Мурова затормозил у Рэдиссон, Алексей обернулся к традиционно сидевшему сзади Павлу и схватил его за руку:
– Паш, только умоляю, без этих твоих штучек. И вообще лучше молчи, обсудим все после собрания. Сделай мне такое одолжение, а?
– Заинтриговал, – пожал плечами Павел. – Ну хорошо, я попробую продержаться.
В роскошном холле гостиницы, словно сошедшем с экранов голливудских фильмов о начале 20-го века в США, приветливая девушка за стойкой администрации, радостно кивнула Алексею, будто знала его уже давно. Павел беспокойно озирался по сторонам: мир, возникший перед его глазами, пах слишком большим количеством долларов – значительно больше того, что ему когда-либо приходилось видеть. В лифте не менее приветливый лифтер с приклеенной улыбкой столь же радостно закивал при виде Алексея и тут же нажал кнопку 17 этажа.
– Ты здесь частый гость, как я погляжу, – зашептал Марков, толкая коллегу в бок.
Алексей жестом попросил его замолчать и скучающе уставился на дверь.
Практически весь семнадцатый этаж отеля занимал роскошный VIP-зал с матовыми стенами из темного стекла. Вышколенные и накрахмаленные с головы до ног официанты разносили гостям шампанское и канапе с мясом утки и королевскими креветками. Павел осмотрел свою нехитрую одежду – не слишком усердно выглаженную рубашку и темные джинсы и нахмурился. Впрочем, Алексей одет был еще проще – вероятно, никакого определенного дресс-кода на мероприятии не требовалось. Они сели где-то в середине, и Павел принялся изучать остальных гостей, которых на тот момент собралось уже немало. Это была весьма разношерстная, но по виду довольно интеллигентная при этом публика. Некоторых он даже, к удивлению своему, узнал – там присутствовали и в меру медийные лица.
– Лошак? – удивленно поднял брови он. – Ее-то сюда каким ветром? Только не говори мне, что организатор всего этого великолепия – Алексей Подвальный! Это вот об этом так петушился вчера Амурдинов?
– А ты можешь просто посидеть тихо и послушать, о чем будут говорить эти люди – будь то Лошак, Подвальный, Бенедиктов или Яблонский.
– Весь цвет, – громко выдохнул Павел, закатив глаза, и сполз вниз по сиденью. – Если бы ты мне сразу сказал, что это за тусовка такая, я бы лучше подождал тебя в машине.
– Ты же хотел узнать меня поближе, – хитро усмехнулся Муров и подмигнул Павлу. – Теперь узнаешь.
– То, что ты либераст, я знал и без того. Но не так же жестоко меня мордой об асфальт прикладывать, – простонал Марков. – Я могу уйти сейчас?
– Боюсь, что уже поздно. Возьми лучше шампанское и выпей за нас двоих, – и торжествующий Муров протянул ему два бокала, а сам засунул в рот канапе с черной икрой.
– Ешь ананасы, рябчиков жуй… – пробормотал Марков, залпом осушая первый бокал. – И это так называемое подполье? Эти люди мечтают возглавить народное движение с целью свержения Жутина? Трижды ха! Леха, спустись с небес на землю!
– Тссс! – прошептал Муров и с интересом повернулся к президиуму, в котором уже мелькнула знакомая всем фигура Подвального.
– Приветствую вас, дамы и господа избранные! – картинно махнул он рукой, обводя восторженно зааплодировавшую аудиторию. – Полагаю, каждый из вас знает, с какой целью все мы здесь собрались, – многие в зале удовлетворенно хмыкнули и с готовностью закивали, и лишь Марков, опрокинув очередной бокал шампанского, вдруг заявил, не приглушая голос:
– Ксюша хочет власти? И Алеша тоже?
– Вы кто? – тут же встрепенулся Подвальный.
– Только ничего у вас не выйдет, ребята, – продолжал Павел. – Ну оседлаете вы народное недовольство, а дальше что?
– Как он сюда попал? – торопливо зашушукались в президиуме.
– Боюсь, вы ошибаетесь, господин… – замялся Подвальный, ожидая, что Марков подскажет свое имя, но тот лишь усмехнулся.
– Разве я похож на господина? Да и ты на него не похож. Все вы тут ребята с крестьянскими рожами, у всех деды в Красной армии служили, так что, нечего из себя аристократию корчить.
– Но позвольте! – поднялся Бенедиктов в дорогом смокинге. – Позвольте же нам начать наконец!
– Валяйте! – снисходительно махнул рукой Павел и сложил руки на груди.
– Паша, ты мне за это ответишь, – прошипел Муров, не поворачивая головы.
– Уже предвкушаю и трепещу от удовольствия! – съязвил тот и расплылся в широченной улыбке.
– Все-таки сохраним верность своим принципам и не станем выгонять этого господина или, если ему так больше нравится, товарища из зала и продолжим, – Подвальный слегка поклонился аудитории. – Итак, возобновляем наши философские чтения, и сегодня на повестке дня у нас Мартин Хайдеггер.
– Что? – Марков резко выпрямился и изумленно завертел головой по сторонам. – Я не ослышался?
– А ты думал, мы тут лелеем кровавые планы свержения правительства? – хитро усмехнулся Муров, и во взгляде его на секунду блеснуло легкое превосходство.
– Но в чем смысл? Смокинги, роскошная зала, черная икра, медийные лица… и все чтобы обсудить Хайдеггера? Серьезно?!
– Слово предоставляется господину Бенедиктову, горячему поклоннику мсье Хайдеггера.
Невысокий лохматый человечек в круглых очках поднялся на трибуну, поправил смокинг и тихо откашлялся.
– Мартин Хайдеггер – один из немногих философов, истинно близких всем нам по духу, в отличие от того же Гегеля, которого, как вы помните, мы обсуждали в прошлый раз, – зал загудел. – Он выступал в роли своеобразного оппонента Маркса, утверждая, что не бытие определяет сознание, а как раз наоборот. С чем все мы просто не можем не согласиться, – снова одобрительный гул зала.
Сидевшая в первом ряду Ксения Лошак оправила на удивление красивое темное платье и подняла заинтересованный взгляд на Бенедиктова.
– Сознание определяет бытие, господа! – он поднял вверх указательный палец и сделал долгую паузу, в течение которой зал неистово аплодировал.
– Вообще-то ваш Хайдеггер был фашистом, – подал голос Марков. – Скажете, не знали? Или у вас тут тайный кружок поклонников Адольфа Алоизыча? Нет-нет-нет, не утруждайтесь, я выйду сам. Если хочешь, я подожду тебя у машины. Или в баре, – бросил он Мурову, не оборачиваясь.
Алексей проводил его внимательным взглядом, пожал плечами и снова повернул голову к Бенедиктову.
В баре первого этажа было на удивление тихо и безлюдно. Бармен в сотый, вероятно, раз протирал стойку, краем глаза посматривая транслируемый по телевизору хоккейный матч. Марков плюхнулся прямо напротив бармена и весело брякнул:
– Давайте мне что-нибудь по своему усмотрению. Напиток дня там или что-нибудь в этом роде. Удивите меня чем-нибудь.
– Если я решу вас удивить, – усмехнулся бармен, продолжая протирать стойку, – в итоге вам это вряд ли понравится. Лучше закажите что-нибудь более традиционное. У нас есть роскошный Джек Дэниэлз…
– То, что ты хочешь мне предложить, можно купить в обычном магазине?
– Нет, но…
– А Джека Дэниэлза можно. Поэтому давай, удивляй меня. Обещаю потом не возмущаться. Хочешь, даже расписку тебе напишу. Ты меня заинтриговал!
– Как вам будет угодно, – пожал плечами бармен и достал из-под стойки большую бутылку с жидкостью молочно-белого цвета.
– Ты решил налить мне молока? Благодарю за такую трогательную заботу о моем здоровье, но все же я бы предпочел…
– Пейте, – бармен плеснул ему в стакан буквально два глотка. – Сперва немного. Если захотите продолжить, я налью вам еще.
По вкусу напиток напоминал спиртовую настойку обычной извести да и по виду больше похож был на меловую взвесь – казалось, белый порошок вот-вот осядет на дно.
– Гадость какая-то, – поморщился Марков. – А стоит небось бешеных денег?
Павел моргнул и протер глаза: бар вдруг как-то неуловимо изменился. Павел не смог бы сказать, как именно, но что-то было не то, да и сам бармен выглядел иначе.
– Сколько с меня?
– Это абсолютно бесплатно, – и хищная улыбка озарила лицо бармена: за стойкой бара стоял совершенно другой человек.
– Уже в голову, наверное, ударило, – пробормотал Павел, чувствуя при этом удивительную ясность в голове, будто наоборот только что протрезвел, а не выпил.
Он встал и побрел к выходу, но там, где он входил, двери не обнаружил и беспомощно оглянулся.
– Наверное, вам туда? – бармен вежливо указал рукой в противоположном направлении.
Павел недоуменно кивнул – он никогда не страдал топографическим кретинизмом. Подойдя к стене, на которую указал ему бармен, двери он снова не обнаружил, но зато там был лифт.
– Но я же как-то вошел сюда! Не мог же я прямо из лифта… там же был вестибюль, стойка администрации, – он снова обернулся, но бармена за стойкой уже не было, как не было и самой стойки.
Он стоял в абсолютно пустом помещении.
– И вправду сногсшибательный эффект от простой настойки извести. Спасибо, что всего два глотка, а не стакан – страшно представить, что бы мне привиделось тогда…
Павел нажал на кнопку вызова лифта, и двери тут же открылись. Он хотел нажать на 17 этаж, чтобы попросить Алексея вывести его на воздух, но его продолжала смущать поразительная ясность ума, словно он вдруг вынырнул из глубин океана, в котором болтался какое-то время, задыхаясь и теряя сознание. Все кнопки лифта вели куда-то в подвал – на этажи со знаком минус. Не задумываясь, Павел ткнул минус семнадцатый, и лифт стремительно провалился в бездну. Когда двери вновь распахнулись, Марков неожиданно для себя очутился в той же зале, которую покинул около часа назад. Вот только сидений в ней уже не было, да и публика имела весьма странный вид. Президиум также успел исчезнуть, и Подвальный в длинном черном плаще и красной маске палача что-то кричал возбужденной публике. Все вокруг тоже одеты были в непостижимые костюмы: одеяние Бенедиктова чем-то напоминало балахон ку-клус-клановца, но при этом он выглядел не нелепо, а скорее торжественно и зловеще. Лошак походила на заводную куклу, и даже движения ее были соответствующими, а матовая белизна лица сияла пластиковым нечеловеческим блеском. Яблонский носил смирительную рубаху начала двадцатого века, и нижняя половина лица его была выпачкана в крови. Марков с ужасом озирался и вздрагивал при виде того или иного персонажа, тщетно пытаясь найти среди них Мурова, и испытал огромное облегчение, когда все же его не обнаружил.
– А теперь мы приступим к тому, ради чего все мы здесь собрались! Господин Яблонский начал без нас, поэтому нам пришлось его временно обездвижить. Кто готов на этот раз стать жертвой великого народного гнева?
Из толпы раздался чей-то радостный писк, и к Подвальному выбежала полноватая дама в нацистской форме, плотно обхватывавшей ее округлые формы.
– Госпожа Улитская! Приветствуем! Народ готов принять такую жертву? – толпа радостно загудела. – Тогда приступим!
Откуда-то возник огромный нож, которым Подвальный в несколько ловких движений рассек форму СС, обнажив рыхлое жирное тело Улитской.
– Нам будет вас не хватать, – печально пожал он плечами и повернулся к толпе.
– У вас останутся мои книги, а теперь я буду жить в каждом из вас! – вдохновенно пропищала дама.
