Олег Попов
Моздокская крепость
Терская быль
Посвящается моим родителям, упокой, Господи, их души – моздокчанам Виктору Фёдоровичу и Людмиле Александровне Поповым.
– Где именно находилась крепость Моздок? Кто-нибудь в курсе? – Chispa 1707.
– А она реально существовала? В «Атласе крепостей Российской империи» такой нет, – EXT 3337552.
Из открытой переписки в интернете, LiveJournal. 2017 год.
Вместо пролога
Краткая историческая справка
В последней трети 18 века Моздокский уезд представлял самую южную окраину молодой Российской империи, стремительно прирастающей новыми народами и территориями на Северном Кавказе. Подобным просторам и природным богатствам в ту пору могло позавидовать и любое европейское государство…
На юге уезд вбирал в себя почти всю современную Северную Осетию и Ингушетию. И доходил до самой границы с Грузией. На востоке – подступал к Кизлярской крепости. На севере – соседствовал с Астраханью… Казаки Екатериноградского и Георгиевского военных поселений прикрывали западную границу уезда.
На этой обширной территории, входящей в состав Астраханской губернии, имелось всё. И заснеженные горы, и дикие, непроходимые леса с вековыми деревьями, и раздольные караногайские степи, с сочными травами по пояс… Текли полноводные реки, бежали прозрачные родники, плескались многочисленные озёра.
Здесь царил самый разнообразный животный мир – с пугливыми оленьими стадами, бесшумными хищниками-одиночками барсами, свирепыми вепрями, лисами, зайцами, волками, медведями… В небе носились бесчисленные стаи разных птиц.
По территории уезда, в основном, протекала и главная его река – Терек. В ней изобиловали осётр и лосось… А в более холодных верховьях косяками скользила меж пёстрых камней в прозрачной воде пятнистая форель. Плавало в Тереке и множество другой рыбы, служившей легкодоступной пищей людям, диким зверям и птицам.
А одно место на левом берегу этой стремительной реки – там, где она, спустившись с кавказских предгорий и круто повернув на восток, устремляла свой бег к Каспийскому морю – издавна привлекало к себе внимание человека. Оно представляло собой поросшую кустарником и дикими чащами обширную лесостепную равнину с невысокими холмами. Место идеально подходило для возведения тут укреплённого поселения.
С юга протекал холодный и быстрый Терек, относительно широкий и глубокий. Его сильное течение могло легко сбить человека с ног… Или обрушить и унести к морю вековое дерево, растущее на краю берега.
С востока и запада стояли дикие притеречные леса. А с севера лежали степь. Первозданная, совершенно безлюдная… Открытая человеческому взору на многие вёрсты.
Северо-восточную сторону этого прибрежного местечка ещё прикрывало от незванных гостей обширное болото… Вязкое, труднопроходимое, кишащее лягушками, пиявками, отъевшимися ужами и тучами комаров.
Эта дикое место у кабардинцев именовалась урочищем Мез-догу… Что в переводе на русский язык означало «глухой лес».
В начале восемнадцатого века здесь решался селиться далеко не всякий человек… Даже из самых отчаянных, предпочитающих уединённую жизнь аборигенов. Уж больно место было необустроенное и опасное!
Эту, практически безлюдную и по сути никем не контролируемую территорию считали, в описываемое время, своей исконной, законной землёй кабардинские феодалы, оспаривавшие её у России. А ещё, Богом забытое местечко на самой южной границе империи, очень беспокоило астраханских губернаторов… Поскольку служило, на протяжении многих десятилетий, постоянным раздражителем и источником головной боли для российских чиновников.
В урочище Мез-догу, вдали от любой власти, вопреки всякому порядку и дозволениям, самовольно селились, обзаводились хозяйством и даже пытались заниматься земледелием, никониане. Так тогда в православной России официальная церковь называла старообрядцев.
Эти люди жили идеями реформирования общегосударственной религии. Они, подавляющим большинством жителей империи, считались христианскими раскольниками и вероотступниками.
Власть всегда смотрела на никониан косо. Постоянно облагала их повышенным налогом… А в отдельные времена и прямо считала раскольников государственными преступниками.
В урочище Мез-догу старообрядцы, сбежавшие от уголовного преследования, годами обитали скрытно от всех. Труднодоступное место выбирали для уединённого проживания так же беглые крепостные крестьяне, горцы, бежавшие по разным причинам из своих селений, солдаты-дезертиры…
Через эту, фактически обширную брешь на плохо охраняемой южной границе империи, в пределы государства, постоянно, тайно и явно, вторгались извечные враги России – турки. С самыми недобрыми намерениями…
По пути они обычно объединялись со своими местными вассалами и союзниками. Подбивая их – где добрым мусульманским словом, где турецким золотом, а где и прямыми угрозами – на активное сопротивление гяурам… Главному и самому сильному геополитическому противнику османов на Северном Кавказе.
Вооружённые отряды правоверных, под турецким управлением, продвигаясь через урочище Мез-догу дальше на север, вглубь российской территории, грабили и жгли встречающиеся им на пути селения – как христиан, так и местных язычников… А магометан убеждали подниматься на борьбу с неверными кафирами.
Захваченных пленников – самую ценную свою добычу – налётчики сгоняли на невольничьи рынки целыми караванами… И обращали людской товар в золото.
Работорговля на Северном Кавказе превратилась к середине 18 века в основное и весьма доходное занятие… Невольничьи рынки тогда бойко торговали людьми по всему восточному Черноморскому побережью. А самые крупные базары располагались в Турции и Крыму.
По свидетельству современников, особенным спросом у покупателей и ценителей живого товара пользовались светлокожие молодые женщины, с красивым лицом и полными бёдрами… А если невольница обладала ещё и тонкой талией – за такую яростно, до хрипоты торговались.
К началу нашей истории, в Российской империи уже давно назрела пора наводить порядок на кавказской границе… В этом регионе государства царили жестокие, даже по меркам 18 века нравы, лилась бесконечным потоком кровь, постоянно вспыхивали межэтнические и религиозные конфликты.
Под крыло более сильной, организованной и относительно стабильной Российской империи настоятельно просились уставшие от набегов своих беспокойных соседей ингуши, осетины, грузины, некоторые адыгские и татарские племена… Эта бесконечная война на Северном Кавказе всех со всеми уже никого не устраивала.
Однако обеспечить мирную жизнь дружественным малым народам и ликвидировать, наконец, проходной двор на своей терской границе, недостойный сильной державы, России было совсем непросто… Молодая, только набирающая мощь империя, в ту пору имела на юге весьма шаткие позиции.
Кавказскую границу здесь постоянно защищали три казачьих войска – Гребенское, Кизлярское, и Терско-Семейное. Звучало это достаточно грозно… Вот только в сумме защитников южного кордона было не более тысячи всадников. Они сообща противостояли набегам турок, крымских татар, немирных тавлинцев (горцев Дагестана), чеченцев, кумыков, части ногайских племён… И представителям других местных народов.
В то время лидирующее положение в интересующем нас регионе Северного Кавказа занимало кабардинское общество. Обширные земли, которые оно контролировало и с которых регулярно собирало дань, представляли собой многоязыкое «лоскутное одеяло». Здесь веками сосуществовали люди разных народностей, со своими обычаями, историей и культурой.
Само же господствующее кабардинское племя делилось на два враждебных друг другу феодальных княжества – Большое и Малое… Знать этого кавказского народа в 18 веке чувствовала себя хозяином на обширной территории от верховьев Кубани до низовьев Терека. Все остальные малые горские племена, находящиеся под властью кабардинских князей и узденей платили более сильному соседу тяжелую и унизительную плату за своё существование. Причём, не только в виде скота, части урожая и разным имуществом… Но и людьми.
Два родственных княжества, при этом, непрестанно сорились и конфликтовали между собой. Постоянно образовывали друг против друга альянсы и партии, плели интриги… И если Большая Кабарда, в своей внешней политике, больше ориентировалась на Турцию и Крымское ханство, то Малая, напротив, – старалась поддерживать добрососедские, союзнические отношения с Россией. Хотя, по большому счёту, каждый в этой игре, преследовал исключительно собственные интересы.
В 1739 году, после завершения очередной войны, не первой и далеко не последней между Россией и Турцией, был заключен Белградский договор. Две империи постарались в очередной раз окончательно разделить зоны влияния на Северном Кавказе.
По условиям подписанного соглашения, вся Кабарда, Большая и Малая, объявлялась свободной… И вмешательство в ее внутренние дела со стороны сильных держав не допускалось. Но, как это обычно бывает в политике, договор соблюдался больше на бумаге.
Согласно подписанному межправительственному документу с турками пограничное урочище Мез-догу навсегда отходило в собственность России… Однако кабардинская знать все равно продолжала считать эту землю своей. И весьма болезненно реагировала на всякое появление посторонних людей в урочище.
Надо сказать, что отношения у кабардинцев, и прочих родственных им адыгских племён, с Российской империей, ко второй половине 18 века, сложились весьма неоднозначные и противоречивые… Вот, например, что один из высокопоставленных деятелей того времени, дипломат Артёмий Волынский, писал с Кавказа Екатерине Второй в секретном донесении:
– Вся Кабарда находится теперь под рукою Вашего Величества, только не знаю, будет ли от того какая-нибудь польза, ибо между ними и во веки миру не бывать. Житье у них самое зверское, и не только посторонние, но и родные друг дружку за безделицу режут, и чаю, такого удивительного дела, чтобы сыскался виновный, никогда не бывало, да и правого нет никого; а за то что первая началась ссора, то уже из памяти у всех вышло.
И так, за что дерутся и режутся, того истинно сами не знают, а только вошло у них это в обычай, что и переменить невозможно. Приводит их к этому еще такая нищета, что некоторые князья для того ко мне не едут, что не имеют платья, а в овчинной шубе ехать стыдятся; купить же негде и не на что, понеже у них монеты нет никакой, а лучшие богатства их – стада и табуны разграблены соседями, так что кормят их даже их же слуги, но всего мерзкого житья их и описать невозможно. Одно только можно похвалить, что все такие воины, каких в здешних странах не обретается, и где татар и кумыков нужна тысяча, там их довольно двухсот…
В 1739 году Россия не зря определила за собой стратегически важное урочище Мез-догу. Укрепляющаяся на Кавказе империя имела на это местечко собственные, далеко идущие планы…
В августе 1753 года Коллегия иностранных дел Сената в секретном порядке предписала Кизлярскому коменданту дотошно исследовать урочище. В этом распоряжении оно уже получило своё официальное название «Моздок». Кабардинское наименование местечка царские чиновники быстро переделали в более благозвучное для себя.
Коллегия иностранных дел поручила специалистам дать экспертное заключение о возможности возведения в урочище военной крепости. А те, проведя в скором времени изыскания на местности, признали лесостепное плато на левом берегу Терека вполне подходящим для подобного строительства… И пригодным для размещения при будущей цитадели обширного жилого посада.
Однако, постоянная политическая напряжённость на Северном Кавказе, непростые русско-турецкие отношения, вечно грозящие вспыхнуть новым конфликтом между империями, всё никак не позволяли развернуть в урочище большую стройку… Год проходил за годом. Но в местечке Мез-догу почти ничего не менялось.
Ещё в начале 18 века казаки, представлявшие на Северном Кавказе, пусть и не великую, но вполне реальную боевую силу, защищавшую южную границу Российской империи, разделились на гребенских (т. е. – горных) и терских. Это своеобразное воинское сословие выглядело тогда здесь очень неоднородным.
Любому аборигену, например, не составляло труда попасть в гребенцы… Для этого было достаточно принять православие и поселиться в одной из горных казачьих станиц.
А терцы – так те поначалу вообще набирали в свои ряды всех желающих служить интересам России, без разбора… Зачастую – даже независимо от вероисповедания и постоянного места проживания!
Это было очень удобно для представителей многочисленных кавказских племён… И некоторые из них пользовались подобной уловкой, чтобы решать свои сиюминутные житейские проблемы.
Например, спасающийся от преследования абрек (разбойник), кровник или горец, похитивший невесту, доскакав до любой гребенской станицы, наспех крестился в местной церквушке… А затем называл себя при свидетелях казаком… И – всё! Дальше они уже могли жить относительно спокойно среди гребенцов.
Вся станица поднималась на защиту такого новоявленного казака… Если преследователи, все-таки, решались отбить силой нарушившего законы гор. Гребенцы и терцы своих никогда не выдавали…
Неудивительно, что среди представителей казачьего сословия на Северном Кавказе, к середине 18 века, было много, как тогда говорили, «воровского народа». А попросту – небольших шаек головорезов из разных местных племён.
Они никому не подчинялись… Ни правительственным чиновникам, ни национальным обычаям кавказских народов, ни даже казачьим законам и чужим атаманам. Этакая гуляющая по степям, горам и лесам безбашенная вольница.
А промышляла она, чаще всего, грабежами армянских купцов, набегами на зажиточные селения, участием за плату в краже невесты, для богатого заказчика, угоном отар и табунов… Подобные лихие отряды даже нанимались воевать в конфликтное время за враждующие стороны. За деньги эти люди готовы были сражаться, где угодно и за кого угодно…
Не все знают, что целое казачье войско – так называемые «некрасовцы» – участвовало в походах турецкого султана против России. Это боевое подразделение османские предводители очень ценили за храбрость… Настолько, что позволяли казакам свободно придерживаться своей православной веры и соблюдать все христианские обряды на турецкой земле.
Часто сменявшиеся на престоле султаны всегда одинаково щедро делились военной добычей с «некрасовцами», после каждого успешного совместного похода. Правительство Оттоманской Порты даже отвело казакам участки земли для постоянного и безбедного проживания на турецкой территории.
И это был, увы, не единичный случай, когда свой же, славянский брат и единоверец, вставал с оружием под знамёна врагов Российской империи… На стороне крымского хана против царского правительства сражался, например, казачий отряд «аграхановцев». Это подразделение состояло, в основном, из христиан-староверов.
А часть кубанцев во главе со своим атаманом, оставшимся в истории под именем «Костьки Иванова» долгое время жила среди чеченцев и кумыков «по их обычаям». И даже совершала вместе с горцами набеги на соседние гребенские станицы… Грабила и жгла хаты казаков, не гнушаясь и убийствами людей.
К 18 веку на Северном Кавказе десятки разноязыких народов уже успели тесно сблизиться между собою – культурно, экономически, политически… А порою – и кровно.
Чеченцы, в те времена, стояли как бы особняком среди других горских племён, в силу своего демократического социального строя. У них отсутствовала, какая бы то ни была, феодальная верхушка.
Служившие на Кавказе российские чиновники, как правило, из потомственных дворян, и часть местной горской аристократии, не всегда понимали, как им следует вести себя на переговорах с чеченцами… По рангу ли знатным, родовитым обладателям «голубой крови» обсуждать важные дела на равных с теми, кто не имеет за плечами унаследованного «благородного» происхождения?
Интересно, что со своими ближайшими соседями, гребенскими казаками, до самой середины 17 века чеченцы особо не враждовали… И жили себе вполне мирно. По кавказским меркам той поры, понятное дело.
Случались между ними, конечно же, обоюдные набеги на селения, угоны скота и грабежи… Но это тогда считалось невеликим грехом – «молодечеством»! И даже не было причиной, чтобы объявлять войну соседу. Имеешь достаток, так и охраняй его надёжно, будь добр!
Происходившие же иногда убийства с обеих сторон, во время подобных набегов, носили случайный, непреднамеренный характер… И, по большому счёту, тоже не считались серьезным преступлением. Ну, бывают свои издержки у рискованных мужских забав! Никто от несчастных случаев не застрахован.
А вот если налётчикам маленьким дерзким отрядом удавалось ворваться в хорошо укрепленное чужое поселение, разграбить его и безнаказанно вернуться восвояси с богатой добычей – этим фактом потом долго гордились… Даже героические песни слагали! Такие, вот, лихие нравы были в моде.
Кстати, гребенцы не считали зазорным “умыкнуть” невест, да и просто наложниц себе, из соседних горских аулов… И даже казачек похищали из других станиц!
За долгие годы жизни на Кавказе, гребенцы уже сами мало чем внешне отличались от горцев. Чернобородые, с загорелыми и суровыми лицами, темноглазые, в черкесках и всегда при больших кинжалах на поясе… В лохматых папахах зимой и летом на коротко стриженных, а то и вообще обритых головах.
Кошка же пробежала между казаками и чеченцами, как передавали потом внукам седые старики рассказы своих дедов, вот почему…
Ещё в середине 17 века в приволжских степях стали набирать силу калмыцкие кочевники. Эти представители некогда могущественной монгольской расы, активно захватывая жизненное пространство вокруг себя, начали теснить своих более слабых соседей – ногайцев. Сопротивляясь и отступая с боями с исконных, родовых земель, те постепенно дошли до самого Терека.
Большинство кабардинских князей и представителей других адыгских племён, владевших в описываемые времена значительной областью Северного Кавказа, предпочли не вмешиваться в чужой конфликт… И даже не стали особо возмущаться по поводу вторжения враждующих сторон в свои земли.
Напротив – адыги сумели быстро наладить, если не союзнические, то уж вполне нейтральные отношения с воинственными калмыками. И, в результате дипломатических переговоров с предводителем кочевников Аюк-ханом (годы жизни – 1642-1724), преследовавшим и беспощадно истреблявшим отступающих ногайцев, пропустили тех и других через свою территорию… Дальше – за Кубань и за Терек. Разбирайтесь, мол, сами между собой.
Неожиданное нашествие, тем самым, было направлено кабардинскими переговорщиками в обход и мимо адыгских селений, полей и пастбищ… Значительной поток ногайцев устремился на юг, в земли никому не подчиняющейся Чечни.
Здесь, на Тереке, на пути противоборствующих сторон оказались и станицы казаков… Последним пришлось тоже задуматься, как следует поступить в сложившейся ситуации?
Здравый смысл не позволил гребенцам и терцам рисковать своим худо-бедно налаженным бытом и ссориться с вторгнувшейся к ним многотысячной армией степняков. Аюк-хан не собирался конфликтовать с казаками, поскольку воспринимал их, как союзников и собратьев по оружию, состоявших на службе у русского царя… Которому подчинялся и сам калмыцкий предводитель.
Аюк-хан в ту пору платил императору Петру Первому небольшой ясак (натуральную подать), как верный вассал… Вождь кочевников также отправлял своих лучших всадников на войну, если того требовали интересы русского государства.
И гребенцы с терцами благоразумно решили в яростном чужом противоборстве тоже отсидеться в сторонке… Постарались станичники сохранить нейтралитет и в ссоре, вскоре вспыхнувшей между Аюк-ханом и вайнахами.
Чеченцам, дорожащим своей независимостью, очень не понравилось, что на их равнинные, недавно освоенные земли за Тереком, вдруг вторглось столько вооружённых, да ещё и воюющих друг с другом людей. Вайнахи не стерпели… И ввязались в явно неравную драку с агрессивными степняками.
Дети гор не пожелали спокойно наблюдать, как многотысячная конница непрошенных гостей бесцеремонно вытаптывает плодородные поля и пастбища по правобережью Терека, гоняясь за остатками ногайского войска… И хозяйничает на чужой земле.
Вайнахи восстали. И развязали против калмыков ожесточённую войну…
В ответ на такое сопротивление чеченцев, Аюк-хан со своими полчищами разорил их земли. Завоеватель-кочевник загнал вайнахов с равнин обратно в горы… И сам поселился на несколько лет на берегах Сунжи.
До сих пор в наименованиях некоторых чеченских земель сохранились отзвуки того давнего бедствия. Взять, например, название села Улус-Керт в современном Шатойском районе республики… Оно переводится на русский язык, как «Калмыцкая крепость».
Или другое чеченское село – Элистанжи в Веденском районе… Это место выбрал когда-то сам завоеватель Аюк-хан в качестве одной из своих военных ставок. И название села явно созвучно с названием современной калмыцкой столицы Элиста.
Сохранились и другие красноречивые топонимы… Старинные предания горцев и степняков гласят, что в конце концов вайнахам, ценой большой крови, удалось оттеснить захватчиков обратно за Терек… Чеченцам пришлось даже выдать за Аюк-хана свою самую красивую девушку, чтобы умиротворить безжалостного завоевателя. После чего калмыки окончательно ушли… И поселились в более комфортных для себя астраханских степях.
Но этот нейтралитет в войне с кочевниками горцы своим ближайшим соседям-казакам не простили… И уже в первой половине 18 века, совершая привычные набеги на станицы гребенцов, чеченцы не только забирали, если получалось, чужой скот и имущество, но и уводили в рабство людей, жгли дома и добивали раненых. В общем, поступали с казаками так, как полагалось себя вести с заклятыми врагами.
Естественно, что вскоре и станичники стали действовать подобным образом, во время своих набегов на чеченские селения. Обоюдное ожесточение росло… Кровопролитная вражда ближайших соседей набирала силу.
Армяне, судя по историческим материалам, особого участия в междоусобицах и сражениях на Северном Кавказе в середине 18 века не принимали… Зато постоянно встречаются в письменных документах тех лет имена армянских промышленников и купцов. Эти предприимчивые люди активно занимались, например, выращиванием, обработкой, доставкой в Россию через южную кавказскую границу такого важного стратегического сырья, как хлопок.
Примечательно, что ещё Петр Первый принял армян под свое особое покровительство. Так, он писал на Кавказ русскому наместнику, генерал-майору Кропотову: «Народ армянский… мы в протекцию приняли и для поселения желающим удобные места отвести повелели… Селить их по рекам Сулаку, Аграхани и Тереку и содержать тебе оных в крепком охранении».
А доля купца, надо сказать, в те далекие времена, была совсем не сладкой… А порой – и смертельно опасной.
Торговые караваны подстерегали в лесах и степях Северного Кавказа многочисленные разбойничьи шайки. Купцов и их обозы грабили все, кому не лень… И безжалостно расправлялись со свидетелями, никого не оставляя в живых.
По тогдашнему закону, всякий иноземный торговец обязан был, пересекая границу Российской империи, доложиться царскому чиновнику о своём прибытии… Уплатить пошлину в казну и получить разрешительный документ на проезд вглубь страны.
Затем, купцу выделялась охрана из солдат… Которая и сопровождала караван с товарами до указанного места назначения.
Но… Армянские, грузинские, греческие, персидские и прочие торговцы упрямо, на свой страх и риск, пытались проводить свои гружённые обозы, через плохо контролируемые южные рубежи Российской империи, нелегально.
Купцы гнали караваны в обход таможенных постов и приграничных селений, сквозь дремучие леса и безлюдные степи. Часто – с самой мизерной, случайной охраной… Ставя на кон собственные жизни и имущество.
А все потому, что алчные царские чиновники на Северном Кавказе славились своим безмерным мздоимством. Они грабили пытавших въезжать в Россию законным порядком иноземных торговцев не хуже разбойников с большой дороги… Разве что жизни не лишали!
Не помогали купцам и многочисленные жалобы, направляемые царскому правительству в Санкт-Петербург, на процветавшее взяточничество и самоуправство русских чиновников на южной границе… Вот и водили торговые люди свои караваны в империю смертельно опасными контрабандными тропами.
В 18 веке Россия, в результате частых и жестоких военных походов по немирным землям Северного Кавказа, установила, наконец, мало-мальский контроль над значительной частью Кумыкии… К описываемому времени на этой территории уже успело сложиться несколько политических национальных образований – шамхальств, во главе со своими феодальными правителями. И среди них особое место занимал тарковский шамхал, провозгласивший себя валием (т.е. – владетелем) всего многоязыкого Дагестана.
Но при этом, некоторые кумыкские князья продолжали вести довольно независимую внешнюю политику… Не всегда согласующуюся с дипломатической тактикой верховного правителя края. Нередко они выступали, со своими вооружёнными отрядами, на стороне турок и крымских татар – извечных противников Российской империи.
Царское правительство, в связи с этим, не раз посылало войска наказывать строптивых кумыкских князей… И разорять их земли с селениями.
Так, вместе с казаками, малой частью ингушей, осетин, кабардинцев и других союзников-горцев, русская армия во главе с генерал-майором Кропотовым жестоко расправилась, в начале 18 века с аксаевцами и эндерийцами, спалив дотла многие аулы… А заодно – и селения проживавших по соседству ногайцев, часто изменявших своим союзным обязательствам перед империей.
Спустя всего шесть месяцев эту кровавую экспедицию в Дагестане повторил другой царский военачальник – полковник Еропкин…
Летом 1770 года в состав Российской империи добровольно вошла часть вайнахов – ингуши. Они торжественно присягнули на верность государыне Екатерине Второй в присутствии двадцати четырёх своих самых уважаемых старейшин.
Весьма тесные союзнические отношения в середине 18 века стали налаживаться между русскими и осетинами… Два дружественных народа активно искали поддержки друг в друге. Этот многолетний объединительный процесс также завершился в 1774 году добровольным вхождением Осетии в состав империи.
После разгрома Аланского государства монголо-татарами, потомки древнего народа, оттесненные с плодородных равнин в горы, долго обживали ущелья Северного Кавказа… В результате чего, здесь образовалось, к началу 18 века, четыре крупных осетинских сообщества – Дигорское, Алагирское, Куртатинское и Тагаурское.
Представители этого народа проживали и на противоположных, южных склонах Кавказского хребта… Правда, там они находились в зависимости от грузинских князей.
К началу строительства Моздокской крепости движение навстречу друг другу Осетии и России было в самом разгаре. Горцы неоднократно официально обращались к царскому правительству с просьбой принять их народ в состав империи… И помочь в переселении людей из сырых и холодных, малопригодных для жизни ущелий обратно на плодородные равнинные земли. Для решения этой стратегической задачи, ещё в 1749 году, в Санкт-Петербурге, было образовано осетинское посольство.
Все упомянутые народы и представляли, в основном, пёстрое, разноязыкое население, обитавшее в 18 веке поблизости от урочища Мез-догу… А до основания здесь новой русской цитадели, единственным крупным административным центром империи на левобережье Терека оставался город-крепость Кизляр.
Каменная, хорошо вооружённая твердыня, имела сильный и закалённый в частых стычках с врагом гарнизон. Вокруг высоких стен цитадели раскинулось обширное предместье с огородами местных жителей и виноградниками.
Самым же примечательным местом в Кизлярской крепости был, конечно же, шумный и красочный базар… Здесь, на нейтральной, безопасной территории, часто сходились друзья и враги. Тут горцы высматривали невест и кровников, обсуждали последние политические новости и заключали важные имущественные сделки…
В базарной толпе можно было встретить представителя, пожалуй, любого местного племени. И осетина, продающего сыр и бурки, и черкеса с зелеными сотами диких пчел, и лезгина с медною посудой, и чеченца с ружьями и шашками, и караногайца с овцами, козами, калмыцкими тулупами, и терского казака с рыбой… Аборигены нередко предлагали свой товар на обмен, поскольку денег у них в широком обращении тут ещё не было.
Да и территориальное деление Северного Кавказа по местам проживания местных народов являлось тогда весьма нечётким… С условными и порою меняющимися границами обитания.
Сами племена аборигенов делились внутри себя на более мелкие родовые общины… Нередко – даже разговаривающие на разных диалектах.
Именно город-крепость Кизляр и стал отправной точкой для строителей новой русской цитадели на Тереке… Уже с конца 1762 года в это пограничное поселение стали прибывать будущие колонисты, намеривающие осваивать урочище Мез-догу.
Среди них были и военные, и ремесленники, и горцы-переселенцы с семьями… И даже некоторые представители кавказской знати со своей челядью.
Все они готовились составить вскоре большую экспедицию из сотен гружённых повозок. Этот караван, под защитой трёхсот хорошо вооружённых всадников, с началом лета 1763 года, должен был тронуться в долгий и опасный, по тем временам, путь на запад… Вверх по левому берегу Терека.
А накануне, ещё осенью 1762 года, царское правительство направило в Кизлярскую цитадель финансовые средства на нужды строителей нового пограничного форпоста. И послало, специальным обозом из Астрахани, колонистам готовые изделия, которые невозможно было тогда сделать на месте – «оконницы стеклянные, печные затворки, железное литьё»… И другие, первоочередные для переселенцев вещи.
Для нужд собравшихся в дорогу колонистов у кизлярского гарнизона было изъято 40 топоров, 30 лопат, 66 кос… И прочий рабочий инвентарь. Да ещё переселенцы позаимствовали у кизлярцев две чугунные колёсные пушки – отбиваться, на первых порах, от возможных набегов немирных горцев и разбойников.
В июне 1763 года длинный, вооруженный обоз под командованием подполковника Петра Ивановича Гака, двинулся из крепости к урочищу Мез-догу… Здесь уже находился, к тому времени, небольшой отряд квартирьеров, во главе с генерал-майором Алексеем Алексеевичем Ступишиным. Именно он выбрал место и определил границы новой цитадели.
Дорог в глухое и отдалённое урочище тогда не было никаких… И путь, более чем в двести пятьдесят вёрст, по диким степям, в объезд непроходимых лесных чащ и болот, занял у колонистов не одну неделю. Лишь в июле обоз благополучно добрался, наконец, до места своего назначения… И сразу же в урочище закипела работа.
Строящуюся крепость подкрепили, через несколько лет, ещё пять новых казачьих общин с волжскими переселенцами. Усилив, тем самым, уже имевшиеся на границе империи, по левому берегу Терека, малочисленные и редкие, далеко отстоящие друг от друга, станицы и мелкие хутора, между Моздоком и Кизляром.
На этом отрезке, по указанию Сената, в 1770-1771 годах, волжские переселенцы-казаки основали Галюгаевскую, Ищерскую, Наурскую, Калиновскую и Мекенскую общины. И этот новый расклад сил на Северном Кавказе возмутил давнего геополитического противника России – Османскую Турцию…
Теперь, благодаря двум цитаделям, Кизляру и Моздоку, молодая православная империя прочно укреплялась на Тереке. Но далось это России ценой обострения политического противостояния с Оттоманской Портой… И тут же последовавшего ухудшения отношений со всеми союзниками турок на Северном Кавказе.
До сих пор этот регион османы считали «задним двором» своей развивающейся империи… И чувствовали себя здесь полновластными хозяевами.
Число вооружённых стычек на южной российской границе с немирными племенами Северного Кавказа, начиная с середины 18 века, резко увеличилось. Местная аристократия с удвоенной силой плела свои политические интриги, выстраивала тайные военные альянсы с Портой и между собой… В воздухе всё отчётливее ощущался запах нового русско-турецкого конфликта. Большая война империй могла вспыхнуть в любую минуту…
Вот в такой, довольно сложной (а когда она была на Кавказе простой?), общественно-политической обстановке и разворачивались события, о которых пойдёт речь дальше. В основе нашего повествования лежат реальные исторические факты, случившиеся на юге Российской империи за весьма короткий промежуток времени – с весны 1763-го по лето 1774 года.
В этом рассказе есть, конечно, и доля авторской фантазии… Надеемся, она позволит читателю более ярко и объёмно представить себе далёкий, неоднозначный и противоречивый век… И его героев, давно канувших в лету.
Многие тысячи людей оставивили в истории Российской империи свои следы. Иногда – заметные и впечатляющие нас, потомков, до сих пор…
Однако автор должен предупредить, что все совпадения имён и фамилий героев романа с современными людьми, любое проецирование описанных событий на ныне здравствующих персон – безосновательны. Итак, начнём наш рассказ…
Глава первая. Квартирьеры
Начало мая, 1763 года. Левый берег Терека, урочище Мез-догу.
– Ваше превосходительство! – дверь слабо скрипнула, и в небольшую комнату с невысоким потолком и с земляным утрамбованным полом, из тесных прохладных сеней, заглянул денщик в зелёном солдатском мундире с начищенными до блеска пуговицами. – Отец Феофан просит аудиенции… Запускать?
– Конечно пусти, дурень, – генерал-майор Алексей Алексеевич Ступишин оторвал взгляд от план-карты будущей крепости и потёр пальцами переносицу. Энергично поморгал уставшими от напряжения, покрасневшими глазами…
Детальный чертёж закладываемой на Тереке новой русской цитадели генерал-майору, по его распоряжению, оперативно подготовил, всего за несколько дней, инженер-капитан Спиридон Дудин. Прибывший в эту глухомань вместе с Алексеем Алексеевичем… В сопровождении малого вооружённого отряда, состоящего из полсотни солдат с казаками.
Военный строитель, офицер и дворянин Спиридон Дудин начертал подробную карту уже на точно указанном генерал-майором месте, с конкретной привязкой плана к особенностям природного рельефа. Большой лист сероватой плотной бумаги, щедро испещрённый по полям специальными пометками и знаками, был развёрнут на широком столе. И аккуратно прижат по углам разными подручными предметами.
А поверх этого чертежа, в рабочем беспорядке, лежали блестящий металлический циркуль, деревянный угольник, линейка, графитный карандаш… И небольшой кусочек плотного хлебного мякиша, скатанного в шарик. Им Алексей Алексеевич периодически подчищал свои огрехи в уточняющих карандашных замечаниях на карте, поверх уже нестираемых чёрных линий, нанесённых чернилами.
Сам план занимал почти всю столешницу. Над ним и корпел теперь генерал-майора с пышными, уже чуть тронутыми сединой бакенбардами, переходящими в густые, рыжеватые усы.
Этот массивный письменный стол и кресло с мягкими подлокотниками, Алексей Алексеевич привёз сюда, в урочище, на отдельной телеге, со всеми предосторожностями и заботой… Из самой канцелярии Кизлярской крепости!
Тяжёлый, с гнутыми резными ножками и бронзовыми накладками на них, в виде узора из дубовых листьев, сей непременный атрибут высокопоставленного чиновника, напоминал хозяину о лучших временах в его карьере… А дорогое зелёное сукно столешницы, приятное к ладоням, тешило генеральское самолюбие даже здесь, на самом краю империи.
Алексей Алексеевич, вздохнув, поднялся из кресла и вышел на середину комнаты. Два маленьких стеклянных оконца в обмазанных глиной и побелённых извёсткой стенах простого, без всяких изысков, человеческого жилища, пропускали в помещение минимум света. Его едва хватало генерал-майору днём для комфортной работы за своим статусным письменным столом. Да и то – если погода за стенами этой хаты стояла безоблачная и солнечная… Похожая на нынешнее весеннее утро.
Кроме небольшой основной комнатки и тесных сеней при входе, это нехитрое жилище Алексея Алексеевича состояло ещё и из крохотного закутка за печкой. Здесь, на жёстком топчане, укрывшись тёплой епанчой, генерал-майор иногда отдыхал днём. И спал ночью.
Большую печь, как и стены, покрывал толстый слой глины, густо забеленной сверху свежегашеной известью… Не столько для красоты, сколько для защиты его превосходительства от разных кровососущих насекомых и паразитов.
А они, окаянные, с первым весенним теплом, уже начинали просыпаться. И радостно устремлялись из своих укромных мест, под прелой листвой с травами, и из раскисших притеречных болот, на манящий человеческий запах.
Солдаты сваяли и отделали этот дом для генерал-майора, ставший сразу же и штабом квартирьерам, всего за неделю… Из того природного строительного материала, что нашли на берегу Терека и в ближнем лесу.
В итоге получилось вполне себе добротное жилище для командира. Простое, даже неказистое… Но компактное и тёплое, для весны 1763 года. А внешне оно напоминало приземистую малороссийскую хату с камышовой крышей.
Неподалёку, на этом же холме вблизи Терека, находилась ещё одна скромная турлучная постройка, возведённая солдатскими руками. Была она похожего стиля… С выбеленными извёсткой стенами и двускатной крышей из плотных вязанок камыша.
Над ней, кроме курящейся дымной струйкой печной трубы, светлел на фоне голубого неба ещё и свежеотёсанный деревянный крест, приколоченный к коньку фронтона. Христианский символ был виден издалека… И обозначал действующую православную церковь.
Сооружение выглядело явно временным на этом холме… Но являлось первоочередным и обязательным для любого христианского поселения 18 века в Российской империи.
А вокруг и между двух этих близлежащих построек располагались утеплённые солдатские палатки и шалаши. Здесь разместились остальные офицеры и рядовые из числа квартирьеров.
Этот тесно заселённый людьми пятачок на холме, рядом с протекавшим внизу полноводным и стремительным Тереком, окружал неплотным кольцом ретраншемент. Так, у осваивавших дикие земли Кавказа колонистов в то время, называлось оборонительное полевое укрепление из составленных в круговую линию распряжённых повозок.
А далее, за поставленными на бок телегами, соединёнными оглоблями меж собой, курились дымами небольших костров, уже по склонам пологой возвышенности, господствовавшей над остальной местностью, ещё десятка два человеческих жилищ. Открытые свежему ветерку очаги, заботливо обложенные камнями, выдавали обитаемые примитивные землянки с камышовыми крышами, едва виднеющимися поверх травы.
При появлении в урочище русских военных, ещё в начале марта, к ним стали выходить из лесной чащи и со стороны степи разные люди… Малыми группами и поодиночке.
Некоторые передвигались даже на своих повозках, обременённые нехитрым скарбом. Сопровождаемые женщинами и детьми. Они и теперь продолжали прибывать, едва ли не каждую неделю… И просили у квартирьеров разрешения поселиться рядом с русским лагерем, под защитой вооружённого отряда.
Эти неприкаянные люди, странствующие по Северному Кавказу на свой страх и риск, в поисках лучшей жизни, представляли собой пёструю группу. Состоявшую из беглых рабов, из семейных горцев разных местных племён, в отчаянии покинувших свои бесплодные ущелья и спустившихся на скудно заселённую, но весьма опасную равнину… И из всевозможных бродяг самого подозрительного вида.
Все они, выйдя к военному отряду, готовящему площадку для размещения основных сил, собирающихся скоро строить в этом диком месте русскую крепость с форштадтом, пожелали тоже примкнуть к будущим колонистам… Алексей Алексеевич лично беседовал с каждым новым человеком.
Понимая, сколько рабочих рук потребуется здесь уже нынешним летом, генерал-майор никого не гнал прочь. Он даже указал и определил территорию всем желающим поселиться рядом с квартирьерами, с учётом границ будущей цитадели.
А пришлых людей новость о скором начале возведения русской крепости в урочище обрадовала и воодушевила. Они уже сейчас, едва обустроив свои землянки, спешили предложить квартирьерам, столь благосклонно отнёсшимся к их появлению и взявшим под защиту, всяческую посильную помощь.
…Генерал-майор Ступишин водрузил на голову бархатную треуголку. В помещении со столь низким сводом, она чуть ли не упиралась своими перьями в потолок. Тем не менее, уважаемое духовное лицо Алексей Алексеевич посчитал необходимым встретить при полном параде.
Генеральской голове под напудренным париком и треуголкой сразу сделалось жарко. Надо отдать должное денщику Ваське – печь служивый топил исправно, со знанием дела. Дров не жалел вовсе… И тепло на нужном градусе в хате поддерживал начальству самым заботливым образом.
И всё-таки на душе у генерал-майора, вот уже который день, царила тщательно скрываемая меланхолия… Алексей Алексеевич не удержался и топнул досадливо каблуком сапога по земляному, плебейскому полу своих нынешних апартаментов, столь контрастирующему с лакированными, резными ножками дорогого стола и почти царского кресла. Неуместной и странной мебелью в подобном убогом жилище…
Да уж, не таким служебным кабинетом и вооружённой командой располагал генерал-майор ещё недавно! В бытность свою комендантом обустроенной и обжитой русскими офицерами Кизлярской крепости. Хотя, откровенно говоря, и то место службы для высокопоставленного царского чиновника, являлось сродни настоящей ссылке… Даже не по сравнению с желанным Санкт-Петербургом или Москвой! Относительно Северного Кавказа и столица южной губернии – Астрахань, многим дворянам, приехавшим на Терек, казалась истинным раем.
А ведь и года не прошло с его комендантства… Неужто он ещё будет тосковать здесь по своей кизлярской канцелярии? И сколько же ему куковать тут теперь?! В сей тьмутаракани, со странным для русского слуха названием местечка «Мез-догу»…
Сорокавосьмилетний генерал-майор думал, ещё совсем недавно, что крепость Кизляр на терской границе – вот настоящая глубинка для человека благородного звания, исполняющего на самом краю Отечества волю своей государыни и Сената! Дикий Кавказ. Глухое, отдалённое от цивилизации место. Ни тебе балов со знатными прелестницами в пышных кринолинах, ни светских раутов, ни пиров с изысканными угощениями… Даже собеседника найти, равного по статусу – и то проблема!
Ан нет… Выходит, он ошибался. Есть места службы в этих краях, для человека его ранга, и похуже Кизляра…
– Бог в помощь, Алексей Алексеевич! – высокий священник в чёрной рясе, вошёл, пригнувшись, из сеней в комнату. Батюшка, первым делом, повернулся лицом к небольшой и единственной иконе в правом углу, торжественно осеняя себя крёстным знамением. Перед строгим ликом Спасителя в массивном серебряном окладе с дорогими каменьями слабо теплился жёлтый огонёк масляной лампадки.
Батюшка шагнул к преклонившему голову генерал-майору, осенил скупым знамением и его… Священник протянул Алексею Алексеевичу серебряное распятие, покоившееся на груди, поверх рясы, для традиционного поцелуя.
Генерал-майор послушно приложился… И тут же пригласил жестом священника присесть для беседы на лавку, под оконцем.
– С чем пожаловали, отец Феофан?
– Тревожные вести доносят мне новые прихожане Христовы из кабардинских черкесов, – низким певучим голосом проговорил батюшка, присев на грубо сколоченную скамью и оглаживая чёрную, густую бороду. – Намедни крестил две семьи горцев, с детьми и бабами, желающих поселиться навечно в нашей будущей крепости… И просящихся войти в подданство к русской государыни.
Священник сделал многозначительную паузу и продолжил с возмущением:
– Говорят сии человецы, что знакомые им гребенцы, обитающие по Тереку и Сунже, совсем впали здесь в ересь никонианства! Всенародно осеняют себя двумя перстами, пугают слабых духом казаков и горцев, скорым пришествием Антихриста… А в одной станице, представьте себе, даже иерея, назначенного им астраханской епархией, выгнали из своего поселения. И храм Божий, где он служил, сожгли.
– Вот сукины дети! – не удержался генерал-майор. – Погодите, батюшка… Недолго осталось наблюдать нам подобное безобразие под боком! Потерпите ещё чуть-чуть, любезнейший… Скоро сюда прибудет подполковник Гак с нашими основными силами. Вот тогда мы и будем всех грешников вразумлять. А пока – самим бы здесь уцелеть…
Алексей Алексеевич поиграл желваками. И добавил с нескрываемым раздражением:
– Кабардинские князья мне ещё с конца марта своих гонцов шлют… Одного за другим. Каждую неделю, почитай, петиции нахальные предъявляют! Требуют сейчас же выдать им обратно всех своих убежавших и окрестившихся у нас холопов… Велят мне снести уже возведённые в урочище постройки. И убираться обратно к себе в Кизляр!
Готовят даже делегацию из черкесских владельцев с челобитной к государыне нашей отправлять… В самый Санкт-Петербург собрались ехать! С жалобами на моё самоуправство.
– Это хорошо! – облегчённо выдохнул отец Феофан. – Коль депутацию готовят к государыне, значит, нападение с их стороны сейчас нам не грозит… Черкесы теперь будут дожидаться возвращения своих послов из Санкт-Петербурга. И окончательного вердикта государыни по поводу нашего пребывания здесь… А значит – пока продержимся, Алексей Алексеевич! Коли Бог даст.
Батюшка улыбнулся в усы и добавил с оптимизмом:
– Да и людьми, способными противостоять ворогу, мы продолжаем неуклонно прирастать. Полтора месяца всего, как обосновались тут, а я уже сто пятьдесят душ языческих, из разных кавказских народов, окрестил в веру православную! Мужчин, баб, недорослей, младенцев… Бегут горцы целыми семьями к нам, под защиту государства российского.
– Никого обратно владельцам местным не отдадим! – твёрдо пообещал генерал-майор Ступишин. – Дозволяю вам, батюшка, говорить это всем окрестившимся горцам от моего имени. Пусть себе спокойно обустраиваются рядом, на отведённом месте. И помогают нам осваивать эту дикую землю. Русский солдат их всегда защитит.
А работники тут скоро нам потребуются в большом количестве – лесорубы, землекопы, перевозчики, добытчики разные… Много людей! Большое дело затеваем.
– И какие такие возмутительные постройки князья кабардинские здесь узрели? – усмехнулся священник. – Которые надлежит немедля снести… Пока таких только две. Ваш скромный домишко и малый Храм Божий, поставленные солдатами на скорую руку. Остальное-то – и постройками грех называть! Армейские палатки да землянки…
Батюшка задумался, покачал головой и гневно закончил:
– Храм им снести… Ишь, чего захотели, нехристи!
Отец Феофан пошарил в складках рясы и извлёк на свет сложенный вдвое лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Священник протянул его генерал-майору.
– Я тут, Алексей Алексеевич, – скромно пояснил батюшка своим певучим баском в ответ на вопросительны взгляд собеседника, – долгие беседы вёл с каждым горцем, примкнувшим к нам… Прежде чем совершить над грешной душой святое таинство крещения.
Различными рассуждениями крепость людей в вере православной испытывал… Подмечал лукавство утаиваемое и выявлял чистоту помыслов языческих сердец, желающих быть с нами. Много чего любопытного прознал! И вот, составил – по собственной инициативе, уж не обессудьте – список горцев, достойных вашего полного доверия… На мой пастырский взгляд, конечно! Полагаю, что они будут нам весьма полезны при строительстве будущей цитадели. И для налаживания здесь удобного сожительства разных людей.
Генерал-майор Ступишин с интересом развернул бумажный лист. И пробежал глазами по чернильным строчкам, аккуратно выведенным тонко очиненным гусиным пером…
Заурбек Нехтиев – кузнец и оружейник, – прочёл Алексей Алексеевич первую фамилию, открывающую список и одобрительно хмыкнул, бросив быстрый взгляд на батюшку, – Эльчин Тотров – искусный рыболов и охотник, Иса Короев – ведает толк в уходе за лошадьми, волами и овцами, а также умеет лечить их от разных скотских хворей…
Пока генерал-майор молча знакомился с этим перечнем, отец Феофан терпеливо ждал. А Алексей Алексеевич уже весь погрузился в чтение.
…Патимат Генцаурова – опытная повитуха, Одиссей Михайлов – толмач, кроме русского, изъясняется на греческом (родной язык!), а так же легко – на турецком, чеченском, кумыкском и грузинском наречиях…
Прошло несколько томительных минут в полнейшей тишине. Наконец, генерал-майор оторвал глаза от бумаги:
– А вот за это, батюшка, спасибо огромное! Важную для нас работу сделали. Своевременную… А то вокруг столько новых лиц! Только, кто есть кто из них – один Бог ведает. А мы здесь важные дела исполняем… Волею матушки – государыни продиктованные. И доверяться нам случайным людям тут следует с великой осторожностью.
– Время покажет, кто есть кто, – философски заметил отец Феофан. – По моему скромному разумению человецы из этого списка чужды подлому коварству людскому… Просты и бесхитростны, аки дети! Они прямодушны и не корыстны.
Впрочем, вам окончательно решать – с кем из них иметь в дальнейшем более доверительные дела. А мне на этом позвольте откланяться, любезный Алексей Алексеевич…
Отец Феофан поднялся с лавки и развёл руками:
– Заботы духовные не терпят отлагательств! Изо дня в день молюсь неустанно за успех наших замыслов в этом глухом краю… И вы не забывайте уповать на Господа! Непременно приходите в Храм Божий на каждую заутреню… Не след вам отговариваться важными делами. Нехорошо.
Батюшка с твёрдой убеждённостью подвёл черту доверительному разговору:
– Дорогой Алексей Алексеевич, вы даже не представляете себе, как вид ваш бравый при шпаге дворянской, и этот мундир генеральский, с золотым шитьём и эполетами, укрепляют дух наших новых братьев и сестёр во Христе! Образ сей воздействует на аборигенов не хуже церковной проповеди… Укрепляет малостойких в вере и вселяет в сердца обращённых спокойствие и уверенность.
…Священник ушёл. А генерал-майор, проводив гостя до самого порога, постоял ещё несколько минут в сенях, задумчиво продолжая изучать список фамилий у себя в руках. Вернувшись, наконец, к своему письменному столу, Алексей Алексеевич, спохватившись, громко окликнул денщика:
– Васька!
– Слушаю, ваше превосходительство! – тут же вырос в дверях солдат. И вытянулся во фрунт, прижимая к бедру болтающуюся саблю в ножнах.
