Виктория Журавлева
Точка после «ять»
© Виктория и Сергей Журавлевы, 2026
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026
Часть первая
Глава I
Утром 10 июня 1868 года Москва встретила меня лучами солнца: выныривая из-за сползавшей с неба свинцовой тучи, они пробивались сквозь грязные окна в сумрачное нутро вагона второго класса.
Мерно постукивая колесами на стыках рельсов, подрагивая на остряках стрелок и поскрипывая тугими рессорами, поезд неспешно подходил к вокзалу. За влажными разводами на стеклах вагона замелькали ажурные мачты и алые крылья семафоров, потом – кирпичные станционные пакгаузы и закопченные паровозные стойла, а затем под окном побежала длинная низкая полоса перрона, на которой запестрели изумрудные и сизые мундиры офицеров, темные сюртуки штатских и пышные дамские платья пастельных тонов.
Пару раз напоследок просвистел паровоз, состав затрясся от головы до хвоста, дернулся и с шипением и лязгом наконец остановился.
Я вскочил с жесткого сиденья, на котором провел весь предыдущий день и ночь, показавшуюся мне бесконечной, подхватил новенький хрустящий кожаный саквояж и поспешил к выходу. Свежий утренний ветер ударил мне в лицо, и, зажмурившись от яркого света, я спрыгнул с подножки вагона на платформу.
Передо мной на выходе в город, словно в котле, бурлила толпа: встречающие, провожающие, отбывающие и прибывающие появлялись и исчезали в сонме себе подобных, перекрикивались между собой, махали друг другу руками и платками, торопливо выпрыгивая со своей поклажей из тамбурных дверей или же растворяясь за мутными стеклами вагонов. Я проводил взглядом паровоз, отъехавший от перрона в клубах черного дыма, и, в последний раз услышав его протяжный гудок, за долгое время пути уже ставший мне привычным, влился в людскую массу, вместе с нею пройдя или, сказать точнее, проплыв насквозь темную каменную махину Рязанского вокзала.
Толпа вынесла меня на привокзальную площадь и растеклась на тысячу ручейков, впадавших в широкий многолюдный бульвар и десятки узких переулков. Я шагал по мостовой и, слыша обрывки чужих разговоров, украдкой разглядывал шедших мне навстречу или деловито обгонявших меня прохожих, их шинели, пальто и накидки, цилиндры, кепи, картузы и шляпки, поблескивающие кокарды и погоны, перчатки и зонтики. Пассажиры быстро заполняли стоявшие нестройными рядами конные экипажи и под залихватские окрики извозчиков уезжали с площади.
Скрип колес и стук копыт сливались с гомоном голосов мальчишек-газетчиков: те, умело лавируя между пролеток, умудрялись бойко продавать свои листки, полные, если верить словам юных торговцев, самых необычайных новостей.
– «Русские ведомости»! «Русские ведомости»! Последнее сообщение прямо из зала заседаний Городской думы! – кричал один.
– «Современные известия»! «Современные известия»! Грандиознейшие события из жизни царской семьи! – голосил другой.
– Скоропостижная смерть купца Савельева! Кому достанутся миллионы? Покупайте «Московский листок»! – старательно выводил третий, силясь перекричать своих товарищей.
За привокзальной площадью виднелись нескончаемые торговые ряды и слышались голоса зазывал. В свежем воздухе разливался приторный аромат акаций.
Шагнув на влажную от недавнего дождя деревянную мостовую, я вдруг услышал свист кнута и неразборчивую, но, без сомнения, угрожающую брань. Мимо меня в облаке из водяных капель и грязи пронеслась запряженная парой лошадей коляска с необъятных размеров кучером на козлах. Доски мостовой заходили ходуном, заливая дождевой водой тротуар и прохожих, и мои начищенные до блеска сапоги в мгновение ока стали буро-коричневыми.
Пришлось мне остановиться у окна ближайшей лавки – проверить, не осталось ли на моей одежде других досадных следов московской ухарской езды. Но, кажется, все обошлось: с отражения в стекле витрины на меня смотрел аккуратно одетый молодой человек семнадцати лет, довольно симпатичный, пусть и немного взъерошенный, в невысокой шляпе-цилиндре с плоским верхом, новеньком черном сюртуке с иголочки, с гладким, чисто выбритым лицом, серыми глазами, тонким носом, острым подбородком и светлыми вьющимися волосами.
Платье мое заметно не пострадало, но вид и цвет сюртука напомнили мне о предстоящих делах, коих ожидалось немало.
Мальчишка-газетчик не лгал: через несколько дней будет оглашено завещание моего покойного дядюшки, известного московского купца Петра Устиновича Савельева, Царствие ему Небесное! Он был из наших, из самарских. Во время своей продолжительной болезни дядя, до того не замеченный в склонности к сантиментам, сблизился с родственниками, и это давало повод надеяться, что меня или мою матушку упомянут в завещании – сие могло означать весьма неплохой куш. К тому же наследников мужского пола у дяди не было, а единственная дочь… Единственная дочь не была сыном, а это в купеческих семействах считается самым главным недостатком.
Должен признать, трагические события, которые привели меня сюда, не особенно угнетали мою душу – слишком разительные перемены к лучшему они сулили. Где-то далеко остался тихий уездный город с назойливой и докучливой матушкиной опекой, впереди же меня ждало целое состояние.
С этими мыслями я добрался до Замоскворечья. Сняв маленькую комнату в небольшой уютной гостинице в три этажа, я поспешил отправиться на поиски дома Савельевых. Проплутав по узким корявым переулкам три четверти часа и успев расспросить полдюжины прохожих, я наконец нашел то, что искал: за изящной оградой в глубине благоухавшего сиренью сада виднелся коренастый дом купца первой гильдии Петра Савельева.
Оставив за спиной почему-то не запертую на засов калитку, я прошел через сад к дому и здесь в нерешительности остановился. Дядин дом был двухэтажный, добротный, покрашенный краской мышиного цвета. Белоснежные широкие резные наличники, окаймлявшие окна, придавали дому изящество, пусть и непохожее на благородный лоск дворянских усадеб, зато отражавшее степень уютного довольства проживавшего здесь семейства. Кусты сирени до середины закрывали окна первого этажа своими плотными малахитовыми листьями. Небольшой деревянный стол под раскидистыми яблонями, казалось, только и ждал, чтобы его накрыли к чаю. Усыпанные мелкими серыми камешками дорожки разветвлялись и разбегались в разные концы цветущего сада, разбитого вокруг дома.
Я сделал несколько шагов вперед. После тесных московских переулков тут, за оградой, чувствовалось раздолье. С косогора за домом можно было увидеть и другие купеческие усадьбы: они тоже утопали в зелени, через опоясывавшие их изгороди свешивались ветви яблонь, а на склонах холмов островки леса перемежались с покрытыми изумрудной порослью полянами и оврагами.
Огромная белая морда с желтыми клыками и грязные когтистые лапы возникли передо мной совершенно внезапно, ну просто вдруг, откуда ни возьмись! Я услыхал клацанье зубов у самого моего уха и в мгновение ока повалился навзничь в мокрую траву.
– Сапсан! Сапсан, назад! Назад! Что же это такое?! К ноге! К ноге! – раздался женский окрик.
Быть может, меня все же не успеют сожрать прямо сейчас… Собака, гавкнув пару раз, будто бы для порядку, уже просто стояла надо мной, оскалив зубы и утробно рыча. Тонкая рука ухватила животное за ошейник, и я, лежа в траве, услышал девичий голос:
– Любезный, вы целы?
Я в ответ только кивнул.
– Господи, не понимаю, как так случилось! – продолжил голос. – Мы обыкновенно пса только на ночь с цепи спускаем.
Я сел. Передо мной стояла девушка лет шестнадцати на вид в строгом траурном платье. Свою кузину я не видел с детства, но узнать ее оказалось делом несложным. Те же удлиненные савельевские черты, только глаза карие и волосы темные, аккуратно убранные в высокую прическу. Острое лицо с высоким лбом и вздернутыми густыми резко очерченными бровями казалось совсем бледным. Черное шерстяное закрытое платье с белым узким воротничком подчеркивало тонкую шею и совсем не по-купечески стройную фигуру. Рядом с девушкой ворчала собака, не сопротивляясь, однако, маленькой изящной руке, державшей ошейник.
– Не беспокойтесь, я в полном здравии. – Я поспешил подняться на ноги. – Аглая Петровна, если я не ошибаюсь?
– Да… – Моя спасительница с удивлением и любопытством взглянула на меня.
– В таком случае позвольте приветствовать вас и отрекомендоваться: Михаил Иванович Барсеньев.
Я хотел было принять ее руку для поцелуя, но, увидев, что ладонь моя измазана мокрой землей, поспешил спрятать ее за спину.
Аглая Петровна улыбнулась:
– Вам, Михаил Иванович, необходимо почиститься. Ваш сюртук, боюсь, сильно попорчен…
– Пустяки!
– Мы вас ждали. – Кузина помедлила и потом добавила: – А я, признаться, представляла вас совсем другим…
Двери дома отворились, и к нам по ступеням крыльца сошла хозяйка усадьбы Надежда Кирилловна Савельева, статная круглолицая сорокалетняя женщина в пышном черном платье, отороченном множеством лент и кружев. Она, всплеснув полными белыми руками, украшенными крупными золотыми кольцами, воскликнула:
– Что за шум? Извольте объясниться!
Аглая обернулась:
– Матушка, Михаил Иванович, братец наш двоюродный, приехали, так на него Сапсан набросился, чуть было не помял. Пришлось выручать!
– Михаил Иванович? – ахнула Надежда Кирилловна. – Бог мой! Что же вы, милый, в колокольчик-то у ворот не позвонили? Наш Трофимыч вам бы непременно отворил. Уж он-то собаку к вам и близко бы не подпустил! Проходите, проходите, пока снова дождь не начался, а то вон опять какая буря собирается. Сюртук вам придется снять. Его сей же час почистят. – Она хлопнула в ладоши и властно крикнула в глубь дома: – Машенька, помогите же нам! Ах, тучи гонит, просто страсть. – Тетушка так хлопотала вокруг меня, что я со стыда был готов провалиться сквозь землю.
Мы вошли в дом, и горничная наверху помогла мне привести сюртук в порядок. Надеясь, что нелепейшее первое впечатление удастся хоть как-то сгладить, я спустился к уже ожидавшим меня родственницам.
В столовой как раз подавали обед: на столе красовались блюда с заливным, солеными рыжиками в масле, жареными рябчиками, горкой лежали теплые пирожки с рубленым сердцем, голубая фарфоровая супница с прозрачной стерляжьей ухой источала божественные ароматы, а разлитый херес золотом блестел в хрустальных бокальчиках.
Некоторое время все мое внимание было поглощено превосходным угощением, тем более что я не ел со вчерашнего вечера.
В конце плотного обеда принесли сласти: янтарное варенье из полупрозрачных райских яблок с хвостиками в стеклянной вазочке, клюкву, перетертую с грецкими орехами, печатные пряники, тонкие слоеные сладкие пирожки, обильно посыпанные сахарной пудрой, серебряный кувшинчик, доверху наполненный свежими сливками, – все это великолепие расставили на багровой набивной скатерти вокруг внушительных размеров самовара, из которого Надежда Кирилловна разливала ароматный чай.
– Вы, Михаил Иванович, в гостинице остановились? – Тетка медленно наполнила чашку и красивым выверенным жестом подала ее мне.
– Да. Это недалеко отсюда, у церкви Иоанна Предтечи, – ответил я и сделал глоток.
– Значит, у Прилепского. Что ж, это хорошо! Там весьма кстати и нотариальная контора рядом. Друг мой, вы не очень стеснены в средствах? А то остановились бы у нас! Комната для вас найдется, да и не чужие мы все-таки. – Вспомнив, видимо, о покойном муже, Надежда Кирилловна тяжко вздохнула и приложила к глазам шелковый платок.
Я поспешил отказаться. Денег у меня было не то чтобы много, но все же в гостинице я мог позволить себе куда более вольное житье, нежели то, что ожидало меня в омраченном трауром купеческом доме. В субботу уже огласят завещание, поэтому больших трат на проживание не предвиделось.
– Вы только, пожалуйста, осторожнее по улицам ходите, – будто прочитав мои мысли о предвкушаемой трехдневной свободе, сказала Надежда Кирилловна. – Сейчас у нас в Замоскворечье воры объявились. Их и раньше-то довольно было, а теперь и вовсе – как ни ночь, то где-то крики: «Караул! Грабят!» А будочным хоть бы что! Даже и не просыпаются, наверное… А вы, Михаил Иванович, и с виду примечательны, и мест здешних не знаете, и по молодости на многие, уж извините за прямоту, глупости способны!
– Не беспокойтесь, тетушка! У меня лишь несколько поручений от матушки и ничего более. – Я, бросив взгляд на Аглаю, молча сидевшую напротив меня, постарался сказать это спокойно и равнодушно.
Надежда Кирилловна мне не ответила, только с сомнением пожала плечами и поставила перед собой чашку с горячим чаем. Потом она вздохнула, завела бесконечно долгий монолог обо всех последних событиях, помешивая сахар тонкой серебряной ложечкой, и ее рассказ сопровождался монотонным постукиванием. Почти в такт ему за окном от налетавшего ветра в стекла бились ветви яблонь.
– Петр Устинович и так-то крепостью здоровья в последние годы не отличался. Водянка его уже несколько лет беспокоила, слаб был, что греха-то таить… – Тетушкина ложка завершила очередной круг, прочертив на чайной глади мгновенно исчезающий след. – А тут еще холера началась в Замоскворечье, вот нас с Аглаей и отправил Петр Устинович к матери моей – проведать старушку, да чтоб подальше были от всей этой заразы…
Тетка повернулась к висящему на стене зеркалу, затянутому черным покрывалом, и всхлипнула, но потом, подавив дрожь в голосе, продолжила:
– Письма от самого приходили ежедневно, и хоть холера его и не обошла, все же он писал мне, что почти поправился. Я даже врачу нашему записочку передала, так он меня уверил, что опасности и нет никакой, что только лишь слабость осталась, да и та несерьезная. Мы уже и в обратную дорогу засобирались, да тут пришло известие, что хозяин-то наш преставился. – Ложечка в теткиной руке задрожала и выбила о фарфоровый край чашки мелкую дробь. – Вот так бывает: кажется, болезнь отпустила уже, так ведь нет – если уж пришла забрать, то наверняка заберет.
Мы с кузиной молчали. Надежда Кирилловна, стиснув руки и качая головой, горестно повествовала:
– Мы с Аглаей сразу домой воротились, верст-то тридцать пути всего будет, а тут! Батюшки! И полиция все в протокол описывает, и курьеры разные шастают, и соболезнующие толпами ходят. Суета сует, а горя-то сколько! Уж как я убивалась-то! Да и плакальщицы на похоронах свою работу знали. Знамо дело, лучших из Замоскворечья позвали. Петр Устинович-то чай не приказчик какой был – купец первой гильдии, да и какой купец-то, ой…
Продолжать свой рассказ Надежда Кирилловна была не в силах. Аглая встала с места, чтобы обнять и успокоить мать, но та отмахнулась, и потому девушка отошла к окну – за стеклом его темнело низкое грозовое небо.
После того как хозяйка дома немного утешилась, разговор пошел на менее тревожные темы: тетка справилась о здоровье моей матушки, о наших самарских делах, о новостях и прочих малозначащих мелочах.
Долгое время наши фамилии избегали тесного общения. Отношения между моей матушкой и дядей были сложными. Характера оба родственника были сурового, оба отличались упрямством и прагматичностью. Началом разлада, как поговаривали, стал брак моих родителей, весьма выгодный для почти разорившихся Савельевых. После свадьбы по настоянию молодой жены мой отец передал дяде внушительную сумму денег, на которые тот позднее сумел перебраться в Москву и достойно устроиться. Когда же удача в делах ему улыбнулась, вести от него стали приходить все реже.
Брак моих родителей оказался вполне счастливым, рос я в родительской любви и заботе. В прошлом году отец мой, Иван Михайлович Барсеньев, скончался, и матушка и я искренне и глубоко скорбели о нем.
Именно на похоронах отца и появился мой дядя Петр Устинович Савельев, встречи с которым были в последние годы крайне редкими. После этого дядя взялся участвовать в нашей судьбе, стал постоянно писать, давать советы, и таким образом брат с сестрою снова сблизились. Именно поэтому, а также опираясь на заверения в дядиных письмах, матушка полагала, что его завещание коснется нас самым заметным образом.
Я уже подумывал о том, как бы найти благовидный предлог, дабы распрощаться с осиротевшим семейством, ибо разговор этот стал мне в тягость. Но тут в передней хлопнула дверь, и в комнату вбежала белокурая девушка в платье гранатового цвета. Она осмотрелась и, сделав вид, что не заметила меня, бросилась к хозяйке дома:
– Надежда Кирилловна, здравствуйте! Ничего, что я без приглашения? Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вам удалось сегодня хоть чуть-чуть сомкнуть глаза? А я все беспокоюсь! Дай, думаю, навещу подругу с маменькой! Ах, вот и Маша уже чашки несет! Не беспокойтесь обо мне, я сама управлюсь. – Говоря это, незнакомка успела обежать вокруг стола, обнять Надежду Кирилловну, чмокнуть Аглаю в щеку и занять свободное место за столом.
Ударил раскатистый гром, и частые капли дождя забарабанили по крыше и окнам.
Я с любопытством разглядывал нежданную гостью. Она была так идеально одета и причесана – как говорят, перышко к перышку! – что это не могло не привлекать внимания. Мягкое, округлое лицо делало ее внешность почти ангельской, но хитрая искорка в глазах и уверенность в каждом движении выдавали непростой и далеко не ангельский характер.
Она же, наливая себе чай, продолжала делать вид, что меня здесь нет.
– Познакомься, Липочка, с нашим дорогим сродственником. – Надежда Кирилловна представила меня девушке, а потом повернулась ко мне. – Наша соседка и моя крестница, Олимпиада Андреевна Егорова.
Затем тетушка отодвинула от себя чашку и поднялась с места.
– Извините, но я вынуждена пойти к себе. Ужасная мигрень… Михаил Иванович, вы завтра к нам обедать! Я отвечаю за вас перед Анной Устиновной, вашей матушкой, и потому двери моего дома для ее сына всегда открыты. – С этими словами хозяйка дома степенно удалилась.
После ухода Надежды Кирилловны разговор пошел куда веселее. Пусть Аглая не стала более разговорчивой, Олимпиада, или Липочка, как ее здесь звали, щебетала без остановки обо всем, что произошло в последние пару дней у множества людей, которых я никогда не имел чести знать. Но все же я был ей благодарен: она привнесла в наше мрачное застолье дух жизни, лета и тепла, и мы с Аглаей, сами того не заметив, немного оттаяли, заразившись Липочкиным озорным весельем. Мы даже прощали ей не всегда смешные и порой грубоватые образы и шутки: нам, казалось, очень хотелось выбраться из царившей в этом доме траурной тени, а наша юная Ариадна, нитью своей беседы выводящая нас из лабиринта черных платьев и завешенных темной тканью зеркал, была так мила, что мы просто обязаны были следовать за ней неотступно.
За окном лил дождь, а мы все разговаривали и пересмеивались. Я вдруг обеспокоился мыслью о том, как бы веселость сидевшей рядом со мной Аглаи не обернулась истерикой в свете всех обстоятельств последнего времени, но кузина моя сейчас вовсе не выглядела человеком, готовым выставлять свои чувства напоказ. Напротив, казалось, все, что она думает, так укромно спрятано в ней, что ее улыбка и произносимые ею слова суть лишь проявление учтивости. И я был ей благодарен, что к множеству занятных историй о происшествиях, случившихся в последнее время с соседями и знакомыми семьи Савельевых, не прибавился ее рассказ о моем появлении в этом доме.
День клонился к вечеру. Дождь кончился, выглянуло солнце, и я решил откланяться. Взяв извозчика, я отправился на Кузнецкий мост.
На площади у большого итальянского фонтана, огромную чашу которого держало с полдюжины амурчиков, изредка показывавших из-за водяной стены свои лукавые физиономии, гуляло множество народа. Шарманщик в широкополой шляпе и темном сюртуке крутил ручку своего инструмента, гнусаво выводившего нехитрые скрипучие мелодии, дамы в голубых и кремовых шелковых мантильях кормили голубей, а суетливые гувернантки в черных платьях с белоснежными манжетами и воротничками присматривали в сторонке за детьми, весело игравшими с большими мыльными пузырями, выдуваемыми через соломинки и переливавшимися в косых солнечных лучах всеми цветами радуги.
На краю площади раскинулись торговые ряды. Купив вишневого кваса и постной душистой свинины, я расположился за большой бочкой, стоявшей здесь вместо стола, и начал свою трапезу путешествующего пилигрима. Да, ветчина, поданная на листе промасленной бумаги вместе с заостренной деревянной палочкой, которой было очень удобно накалывать аккуратно нарезанные кусочки мяса, была просто отменной!
Москва гудела – приземистая беленая церковь неподалеку звонила к вечерней службе, и я стоял за своей бочкой и наслаждался видом, запахом и вкусом нового для меня города. Свежий после дождя воздух дополнялся ароматами березового угля, горячего хлеба и жареного мяса, доносившимися из трактиров и лавок. Теплый вечер угасал в красивом закатном небе, расцвеченном всеми оттенками пурпурного и золотистого.
– Ба! Знакомые все лица! – неожиданно кто-то сгреб меня в охапку.
Ничего не понимая, я хотел было обернуться, чтобы проучить внезапного бесчинника, но над своим ухом вдруг услышал строгий шепот.
– Подыгрывай мне! На нас смотрят…
Я отстранил незнакомца. Передо мной стоял высокий стройный юноша, мой ровесник или, может, чуть старше, с открытым приветливым лицом, в студенческом кителе и в фуражке, из-под которой выбивались непослушные темные кудри.
– Что, брат, не узнаешь меня, что ли? Да мы же с тобой вместе курс профессора Разумихина слушали! – громко возмутился он моим замешательством. – Впрочем, чего там слушали! Пили больше после, ха-ха! Ну, трактир-то на Мытной помнишь? Эх, славно, братец, отдыхали! Клянусь весами Юстиции! А как у Новикова, однокурсника нашего, гуляли, помнишь? Хорошо же гуляли! – Студент снова кинулся обниматься и уже раздраженно зашептал: – Ограбить тебя хотят, провинция! Ну, не молчи же, дубина!
– Гм… у Н-н-новикова? Припоминаю, а то как же! – ответил я. – Это тогда, когда на тройках катались?
– Вот! На тройках! Я ж знал – ты и есть! Ну, брат, в честь встречи сегодня гуляем! У меня тут товарищи неподалеку празднуют: пьют за просвещение и судебные преобразования, будь они неладны.
Я едва успел подхватить свою ветчину, когда незнакомец прямо за рукав потащил меня в сторону и выпустил, только когда мы оказались за торговыми прилавками.
– Туговато соображаете, милейший! – проговорил молодой человек, вытирая платком свой китель, который я невольно задел свертком с ветчиной. – Взгляните-ка, только осторожно: вон там, рядом с квасным лотком, двое стали было сговариваться, как вас, голубчика, половчее споить да обчистить. По вам же видно, что приехали недавно, да явно при деньгах!
Выглянув из-за прилавков, я увидел в толпе у квасных рядов двух неряшливо одетых типов. Те, покуривая замызганные трубки и поплевывая на мостовую, внимательно вглядывались в прохожих и перекидывались короткими негромкими фразами. Мне стало не по себе.
– Благодарю вас, – сказал я моему спасителю. – Чувствую, вы избавили меня от многих неприятностей, как и от пространных писем, исполненных рыданий и нравоучений моей матушки. А теперь вместо истории об ограблении я напишу ей о нашем знакомстве. Она наверняка поставит в храме свечку за ваше здравие.
– Сомневаюсь, что заслужу расположение вашей матушки, этой достойной дамы, ибо не помню, чтобы кто-либо благодарил Бога за дружбу их сыновей со мной. – Почистив китель, мой нечаянный собеседник спрятал платок в карман, взглянул на меня и протянул мне руку для знакомства.
– Андрей Федорович Данилевский! – назвал он свое имя и беззаботно улыбнулся, отчего мне вдруг тоже стало весело.
– Вы студент? – тоже представившись, спросил я.
– «Ты», голубчик, только на «ты»! Пусть мы и не пили на брудершафт, сие упущение очень нетрудно исправить. Кстати, спасая твою шкуру, я не врал о своих приятелях. У нас все просто, без церемоний и приглашений, так что, как говорят наши немецкие друзья, Willkommen! Добро пожаловать!
Мой новый знакомец до чрезвычайности заинтересовал меня. От слова «студент», малоизвестного в нашем небольшом купеческом городке, далекого, вольнодумного и почти революционного, веяло чем-то фантастическим, будто сошедшим со страниц трепетно мною любимого романа госпожи Шелли о Франкенштейне и его ужасном творении. Поэтому я охотно откликнулся на приглашение Данилевского, и мы двинулись мимо нарядного многоглавого Покровского собора по новенькому мосту в Замоскворечье.
По дороге мой спутник щедро делился со мной здешними анекдотами и занимательными историями обо всем, что попадалось нам на пути. А попадались нам, и гораздо чаще, чем что бы то ни было иное, различного вида трактиры и прочие питейные заведения. Данилевский рассказывал, что представители всех профессий имели здесь свои излюбленные ресторации. Лишь студенты, пусть за ними негласно закрепился трактир Нехладова, предпочитали проводить время на так называемых вечерах, собираемых их же товарищами, где довольствовались не хлебом и зрелищами, но выпивкой и благородными спорами о судьбах Отечества.
Незаметно приличные чистые мостовые сменились перекинутыми через лужи досками, и мы, пройдя многочисленные улочки и переулки, очутились в тупичке среди приземистых неказистых домов. Ветки деревьев спускались из-за высоких глухих заборов, многие из которых были утыканы поверху острыми гвоздями.
Мы подошли к небольшому старому дому на несколько квартир и постучали. Какая-то баба с подоткнутым подолом отворила дверь и, исподлобья оглядев нас, проводила в верхние комнаты, откуда доносились звон стаканов и оживленный разноголосый говор. Скрипучие половицы, как оказалось, издали оповестили собравшуюся компанию о новых визитерах, так что встречены мы были громко и весело.
Дальнейшие воспоминания того вечера остались в моей памяти лишь разорванными лоскутами. Друзья Данилевского оказались довольно шумными молодыми людьми, на спор пьющими пиво и разнообразные наливки, добытые, подозреваю, в ближайшем трактире или же, не исключено, в родительских кладовых, претерпевших налет и разорение.
Ближе к полуночи мы наконец выбрались на улицу. Так как ночь ожидалась лунной, фонари сегодня не зажигали. Однако надежды на ночное светило со стороны жаждущих экономии городских чиновников не оправдались, и потому темень стояла хоть глаз выколи. Однако нас это не смутило: прислонившись к изгороди, мы продолжали пить из бутылки не то наливку, не то шампанское, и шутили, и смеялись, и вдыхали пахнущий цветами акации свежий воздух, наслаждаясь ночной прохладой.
Где-то вдали послышались скрип рессор и перестук копыт. Данилевский, опершись рукой на забор и немного пошатываясь, вгляделся в темноту и залихватски свистнул. Экипаж подъехал к нам и остановился. С трудом ворочая языком, я в конце концов все же сумел выговорить извозчику адрес гостиницы Прилепского.
Глава II
Следующее мое утро началось в час пополудни. Несмотря на сильнейшую головную боль, я сумел встать и кое-как привести себя в порядок. Полотенце, смоченное водой, приятно холодило кожу, и я чувствовал, как пренеприятный стук в висках понемногу утихает. Чтобы избавиться от влажной тошнотворной духоты в комнате, я распахнул окно. Солнце ослепило меня, а воробьи на улице заверещали так сильно, будто, сговорившись, решили навечно лишить меня слуха. К моему удивлению, от свежего воздуха головокружение мое усилилось, стены поплыли, и я снова опустился на кровать.
Провалявшись в постели без сколько-нибудь связных мыслей в голове еще около четверти часа, я все же заставил себя подняться и одеться: к обеду мне надлежало появиться у Надежды Кирилловны, и исчезновение мое могло быть истолковано как провинциальная невоспитанность. Допустить подобного было никак нельзя.
Одернув на себе сюртук и поправив булавку на галстуке, я несколько раз провел щеткой по волосам, взял шляпу и вышел из номера. Ощущая некоторую неловкость за свое ночное возвращение в гостиницу, я хотел было незаметно прошмыгнуть мимо бородатого, но безусого швейцара, стоявшего внизу в длинной ливрейной шинели, но проделать этот фокус мне не удалось: швейцар, приподняв фуражку, окликнул меня, а затем подал мне на серебряном подносе сложенный вчетверо лист бумаги. Внутри крупными размашистыми буквами были написаны имя и адрес Данилевского.
Надежда Кирилловна встретила меня, как и в прошлый раз, со сдержанной приветливостью. Аглая где-то задерживалась, и обед у нас с тетушкой прошел наедине.
– Я совсем не удивлена тому, что Аглая опаздывает, – сказала Надежда Кирилловна, ножом намазывая на калач тонкий лепесток масла. – Олимпиада Андреевна позвали ее на разбор приданого, а это, сами понимаете, дело небыстрое и для молодых девушек дюже завлекательное! Пока все переберешь да пересмотришь, и во времени потеряешься. А с подругой оно, конечно, веселей. Уж Аглае-то любая радость сейчас на пользу, да и Липе полезно – она тоже от сватовства устала. Родители уж год как с женихом имущество невестино не обговорят: то одно, то другое! Сложное это дело – свадьба. Ох, сложное.
Горячие дымящиеся щи в моей тарелке, только что налитые серебряным половником из прелестной бело-голубой фарфоровой супницы, вдруг совершенно неожиданно перестали мне казаться такими уж вкусными.
Дождавшись окончания обеда, я распрощался с тетушкой до завтрашнего оглашения завещания. Мне нужно было выполнить еще кое-какие поручения.
Прежде всего я отнес письмо княгине Багрушиной, старинной матушкиной приятельнице, жившей у церкви Никиты Великомученика в Толмачах в большом каменном доме с причудливой крышей и широкими воротами. Затем я заглянул к своему двоюродному деду Илье Осиповичу Савельеву, почтенному старцу, небольшой добротный дом которого я отыскал тут же в Татарском переулке. Илья Осипович жил уединенно и много времени своего проводил при церкви. За приятной душевной беседой дед угостил меня ароматным травяным чаем, и последняя моя головная боль – последствие вчерашних авантюр – улетучилась.
Теперь путь мой лежал в замоскворецкие торговые ряды. На этот раз целью моего визита стала закупка разного рода скарба, коего моя матушка составила целый список.
На рынке я наконец-то почувствовал себя в своей тарелке. Окунуться в знакомую круговерть торга и азарта было приятно. И пусть московские лавочники были в разы крикливее и говорливее самарских, но в искусстве коммерции, я уверен, им до наших было далековато – иначе едва ли мой покойный дядя смог бы сколотить в Москве свое миллионное состояние.
Здесь все было как и на любом торгу: цены ломили впятеро, лежалый товар хвалили громче, чем свежий. В суконном ряду худшим тканям приписывалось французское или английское происхождение, и несведущие обыватели расхватывали их не задумываясь. Отмеряли ткани продавцы тоже не в ущерб себе: различные хитрости позволяли приказчикам выгадывать приличные куски материи в свою пользу.
Поторговавшись в одной лавке, я сбил цену на приглянувшуюся мне тонкую шерстяную ткань почти вдвое, поэтому закрыл глаза на то, что меривший ее приказчик «ошибся» на пару локтей. Когда же во втором отрезе я не досчитался уже локтя четыре, если не более, стало понятно, что с благотворительностью пора заканчивать. Отрез мне перемерили заново.
Отправив посыльного с покупками в гостиницу, я продолжил изучать столичную торговлю. Вдоволь насмотревшись и наслушавшись, я уже собирался покинуть этот людской водоворот, но заметил вывеску, на которой крупными угловатыми буквами было написано: «Савельевские меха». Вероятно, это была одна из шести лавок моего покойного дядюшки.
Я открыл резную дверь и вошел внутрь. В лавке было душно от тяжелого запаха меха и звериных кож. В дальнем углу у прилавка я приметил двоих: долговязого сутулого приказчика в белой сорочке с конторскими нарукавниками и черном жилете, а напротив него – бледного худого молодого дворянчика в дорогом темном костюме.
– Стратон Игнатьевич, – мягким и вкрадчивым голосом говорил дворянчик, покручивая тонкий ус, – не забудьте: вот этот заказ – княжне Лантовой, а вот этот вы мне отправьте. И запишите все на мой счет. Да, полагаю, вы зайдете к моему брату?
– Князь изволили пригласить меня к себе в начале будущей недели, – негромко ответил приказчик, перегнувшись через прилавок. – Обещали-с принять. Подорожная готова, во вторник отбываю.
– Вот и чудно! – Его собеседник мягко хлопнул по столешнице рукой, обтянутой тонкой лайковой перчаткой, и повернулся было к двери.
– Ваше сиятельство, – остановил его приказчик, – прикажете княжне просто сверток доставить или, быть может, с цветами? Могу букет роз от Хлюдова присовокупить.
– Что ж, это вы хорошо придумали! Добавьте. Только не пишите на карточке: «Кобрин». Просто литеру «К» выведите, и все. Так пикантнее.
– Не извольте беспокоиться. – Стратон Игнатьевич, сопроводив своего посетителя к выходу, услужливо распахнул перед ним дверь.
Когда тот ушел, приказчик обернулся ко мне:
– Чего изволите, сударь?
– Хочу… на товар взглянуть да цену узнать… – отчего-то запнулся я.
– За смотр денег не беру, хотя пора бы уже, а то все только смотрите, – проворчал приказчик.
Я, немного оторопев от подобной неприветливости, с показной придирчивостью пощупал шкуры и кожи, спросил цены, потом поцокал языком, деловито хмыкнул, кашлянул и, в душе надеясь, что моя поспешность не привлекла внимание, вышел на улицу.
Случайно подслушанный мною отрывок разговора чрезвычайно взволновал меня. Приказчик Савельева, по всей видимости, подыскал себе новое место и, таким образом, теперь поставит мою тетушку и Аглаю в еще худшее положение. Я пробивался сквозь рыночную толпу, и чувство обиды за семейство переполняло мою душу. Что же, теперь верные, казалось бы, люди будут разбегаться вместо того, чтобы помочь наладить дела тетушке или другим наследникам? Предатели!
Вернувшись в подавленном состоянии в гостиницу, я хотел было написать матушке письмо, дабы рассказать об увиденном и услышанном, однако решил дождаться завтрашнего оглашения завещания и тогда уже обстоятельно написать обо всем сразу. Я сел за стол, взял карандаш, вынул из кармана сюртука свою небольшую записную книжку в кожаном переплете цвета черного кофе и черкнул в ней несколько строк. Но этого мне показалось мало. Очень хотелось выговориться. Мой взгляд упал на случайно вынутый вместе с книжкой листок бумаги. Я вспомнил: это была записка с адресом Данилевского.
Таблички с названиями улиц встречались мне по пути крайне редко, а иные указатели и вовсе отсутствовали. Но, на мое счастье, из ограды стоявшей неподалеку маленькой нарядной церкви вышел священник, и я обратился к нему. Расчет мой полностью оправдался: батюшка, в силу своего занятия прекрасно знавший все дома в округе, подробно и доходчиво указал мне дорогу.
Многочисленные ответвления кривых переулков теперь не путали меня, и вскоре я вышел к нужному дому. Это был двухэтажный деревянный особняк, где, как написал Данилевский, его семейство занимало верхние комнаты. Пройдя через малые ворота во внутренний двор, я постучал в дверь.
Наконец мне открыли. На второй этаж вела дубовая, потемневшая от времени лестница. Поднимаясь по ней, я услышал, как сверху загремел низкий, с хрипотцой, мужской голос:
– Это что за номер такой? Такие же вот журнальчики мои люди в сомнительных трактирах находят, а теперь и ты разжился? Крамольная литература в моем доме? Восхитительно! Чем, племянник, так тебе мое место не по нраву? Вот не станет его, и кто, ты скажи, будет платить за дом, за стол, за учебу твою, а? Куролесить ты мастак, а отвечать-то готов, карбонарий? Не понимаешь, чем дело пахнет?
В ответ послышался голос Данилевского:
– Журнал мне этот в трактире просто подвернулся, я и взял из любопытства. Я же не знал, что вы, дядя, обыск учините! Стал бы я тогда вас расстраивать…
– Ты, щегол, еще подерзи мне! – Хриплый голос звучал уже спокойнее. – Я вот профессора Крылова намедни встретил. Вы, голубчик, лоботряс!
– Неправда! – возмутился в свою очередь племянник.
– А в том трактире, откуда журнальчик, ты, поди, лекцию слушал?
– Я, дядюшка, у профессора Крылова на хорошем счету. Но помилуйте: не все же время я должен проводить за книгами?!
– Влипнешь ты, Андрей! Хоть бы вот с этим журналом. Забирай, и чтоб духу его тут не было!
Дверь отворилась, и Данилевский появился на лестнице. Увидев меня, он поднес палец к губам и увлек меня вниз.
– Не лучшее время для представления новых друзей, – развел он руками на улице. – Дядя у меня, конечно, личность выдающаяся, но как начнет нравоучения читать – спасу нет!
Данилевский смял злосчастный журнал и бросил его в сточную канаву.
– Ты уже осмотрелся в городе? – спросил он. – Хочешь, покажу тебе еще одно замечательное заведение?
– Нет уж, уволь, – поморщился я. – Мой покойный дядя тоже был выдающейся личностью, и завтра мне предстоит важное дело: завещание его оглашают. Надо будет соответствовать.
– Тогда возьмем квасу.
Мы присели за столик у входа в ближайший трактир. Половой в кипенно-белой рубахе, подпоясанной шнуром с кистями, принес нам две большие кружки с темным квасом и маленькую вазочку с баранками.
– Ты не знаешь часом, кто такой князь Кобрин? – как бы между делом спросил я.
– Зачем это тебе? – Андрей закашлялся и отставил кружку. – Мало вчера приключений было?
– Да видишь ли, я случайно столкнулся с ним в лавке и узнал, что князь сманивает приказчика моего дяди.
– Дяди? Это того, про которого ты говорил? Того, чье завещание?
– Ну да.
– Князь в лавке переманивает приказчика. Чепуха какая-то. Постой, а как звали дядю-то?
Я назвал имя.
Данилевский присвистнул:
– Ты племянник миллионщика Савельева?
– Да.
– Вот это переплет!
– А что здесь удивительного?
– Да так… Экий занятный случай: неожиданно и совсем случайно встретить в большом городе племянника человека, о котором вот уже несколько недель судачит вся Москва.
В глазах Данилевского я разглядел искры любопытства.
– Стало быть, завтра огласят завещание? На это стоит посмотреть, клянусь весами Юстиции! Там, наверное, будет полгорода.
– Ты не рассказал мне о Кобрине.
– Штука в том, что миллионщик Савельев долгое время служил у Кобриных управляющим, так что случай со слугами вполне объясним. С кем же из князей ты столкнулся?
– Не имею понятия. Захожу в савельевскую лавку, а там какой-то хлыщ с усиками с приказчиком дела обсуждает, и тот к нему: «Ваше сиятельство», – а этот и фамилию говорит. А фамилия – Кобрин!
– Хлыщ? Если ты и вправду видел князя, то это мог быть только Кобрин-младший. Однако… – Данилевский в задумчивости принялся за свой квас и баранки, лишь изредка поглядывая на меня.
Я тоже молчал.
Когда кружки опустели, мой спутник предложил:
– Прогуляемся до реки?
Мы зашагали к набережной. Некоторое время мы шли молча, но потом Данилевский заговорил:
– Князей Кобриных здесь все знают. Ты, вероятнее всего, видел младшего из трех братьев – Всеволода Константиновича. Про него много не расскажу, кроме того, что он известный щеголь, мот и вертопрах. А вот самый старший из них – Евгений Константинович Кобрин – это фигура-с: адъютант московского обер-полицмейстера.
– Самого обер-полицмейстера? Главы городской полиции?
– Ну да! Есть еще и средний, Дмитрий Константинович, – столичный светский лев, почти всегда в Петербурге.
– При дворе?
– Нет, большей частью при игорных домах. Поговаривают, что очень недурно в карты играет. Ну и возглавляет пару общественных заведений, или богаделен, или что-то в этом роде, не помню.
– Зачем же им приказчик моего дяди?
– Да черт его разберет! – Данилевский пожал плечами. – Они же все много лет на княжескую фамилию работали и наверняка в делах своих крепко связаны с Кобриными. Савельев несколько лет служил у князей, потом был у них управляющим. Говорят, именно здесь и родился его капитал. Более того, очень много финансовых дел с Кобриными у него было и в последнее время, незадолго до его собственной смерти. Так что, думаю, после оглашения завещания тебе, брат, придется с ними столкнуться.
Я задумался.
Мы вышли к реке. В воздухе запахло тиной.
– Меня еще одно смущает, – сказал я. – Мой дядя был миллионщиком, и его приказчик может рассчитывать на хорошую сумму в завещании. А я не знаю никого, кто с капиталом на руках и с большим опытом за плечами пошел бы в услужение вместо того, чтобы пустить собственные деньги в оборот. С капиталом да опытом самое время свое дело заводить – так все поступают. А тут, значит, он себе уже и место подыскал. Не сходится тут что-то. Но что?
Мы остановились у каменной лестницы, подножие которой омывали темные волны. Перед нами сонно текла река. Невдалеке какая-то пара, прогуливаясь, кормила чаек. Девушка в дорогом сером платье бросала в воздух кусочки хлеба, и ни одна крошка не достигала земли: птицы, пронзительно крича, подхватывали добычу на лету. На мостках чуть поодаль бабы полоскали на реке белье. Они о чем-то болтали между собой и смеялись, и их пустой смех вкупе с криками чаек и печальным звоном церковного колокола, принесенным ветром откуда-то с того берега, почему-то сеял во мне тревогу.
– Слухов о старшем брате Кобрине ходит много, и все они дурного свойства, – продолжил Данилевский. – Про любовь ко всякого рода мздоимствам, злоупотреблениям и подношениям можно и не говорить. Именно его торговыми делами руководил твой дядя; пусть уже лет десять прошло, как он перестал быть главным управляющим Кобриных, совсем от дел он так и не отошел. И как поговаривают, капиталы князей тоже всегда участвовали в его собственных предприятиях.
Студент сел на скамейку и закурил папиросу.
– Да, есть еще одна тонкость, – помахал он в воздухе обгоревшим черенком фосфорной спички, – отец братьев Кобриных, князь Константин Евгеньевич, был игроком, и неудачливым. В счет колоссальных долгов он раздал все свое состояние соседям-картежникам и заезжим любителям виста. Но вот что удивительно: когда долговая тюрьма уже казалась неминуемой, Савельев, будучи еще управляющим князя, исхитрился и поправил его дела. В некоем вечернем листке как-то тиснули заметку, что приказчик через подставных лиц, а также от своего имени выкупил почти все долговые векселя знатной фамилии. Положение князя было общеизвестным, так что его финансовые обязательства продавали в полцены, а может, и того меньше. Одним их предъявлением к оплате твой дядюшка мог бы сделать банкротами всю княжескую семью. И это был бы их окончательный крах. Чуешь?
Я отрицательно покачал головой.
Данилевский искоса посмотрел на меня, выпустил в вечернее небо облако табачного дыма и вздохнул:
– Ничего, позже поймешь. В итоге никаких векселей он к оплате не предъявлял, но из управляющих ушел. Незадолго до того, как старый князь окончательно спился и умер от апоплексического удара, братья Кобрины все свои доходы вдруг стали вкладывать исключительно в савельевские предприятия. Следующие несколько лет стали временем расцвета состояния Савельева. Кобринские финансы тоже, представь себе, выправились.
– Как же так? Они же были полностью разорены.
– Так все долговые бумаги оказались у Савельева, а потому земли, деревни да несколько заводов не пошли с молотка, а приносили потихоньку прибыль. Только теперь старый князь не мог свободно ими распоряжаться: захочет лес или фабрику какую продать, чтоб денег выручить, а Савельев уже на векселя намекает, и снова банкротство дамокловым мечом висит. А Петр Устинович все княжеские доходы, вместе со своими, разумеется, в выгодные ему предприятия вкладывает: в сталелитейные и судостроительные заводы, в лесозаготовки и рыбные промыслы, в производство спирта и крупные винокурни. Это же миллионы и миллионы рублей прибытка! Причем порой он пользуется не только княжескими деньгами, но и высоким княжеским именем в таких делах, в какие его самого с его купеческим происхождением просто не допустили бы. А тут все двери открыты. В таких вещах ведь что главное?
Я лишь промямлил что-то нечленораздельное.
– Правильно, – согласился Данилевский, – оборотный капитал. Чем больше в верное дело вложишь, тем больше куш. Ну и наверняка он от прибылей своих отдавал князьям далеко не половину. Думаю, много меньше. В общем, не в ущерб себе работал управляющий.
Я почесал в затылке:
– Откуда ты все это знаешь?
– Газеты, городские анекдоты, кабацкие разговоры… Земля, как говорится, слухами полнится. – Данилевский бросил свой окурок в сухую пыль и наступил на него каблуком сапога. – А еще, – он вдруг пристально взглянул на меня и понизил голос, – по городу ходят другие слухи…
Я вздрогнул:
– Это какие же?
– Нехорошие, брат! Поговаривают, что миллионщика Савельева отравили…
Глава III
В большом зале Гражданской палаты было тесно, душно и пыльно. Пыль была повсюду: на потертой обивке стульев, на бесконечных стопках бумаг, которые приносили и уносили, на гардинах, некогда белых, а теперь песочного оттенка, на одежде толпившихся здесь людей. Солнечные лучи, льющиеся из высоких затворенных окон, подсвечивали висевшие в воздухе мелкие пылинки, отчего казалось, что в зале стоит туман сродни утренним болотным испарениям.
Вокруг меня сгрудилась куча народу. Никто не пытался сесть на первые места, так как они негласно оставались за нами, членами семейства, но задние ряды публика забивала бойко и шумно. Был здесь и полицейский околоточный надзиратель, ибо сегодня оглашалось завещание именитого жителя его околотка, и некоторые видные купцы, и несколько приказчиков и купчиков рангом пониже. Я заметил в толпе и уже знакомого мне франтоватого худощавого дворянчика из дядиной лавки – князя Кобрина. Он, ухмыляясь, стоял поодаль в компании таких же хорошо одетых молодых людей и девиц. Видимо, театральный сезон заканчивался, труппы служителей Мельпомены разъезжались на гастроли, и теперь для праздной молодежи, подобной князю с его спутниками, такие собрания тоже становились развлечением. Во всяком случае, билеты на заседания, как говорили, раскупались чрезвычайно охотно. Бог мой, какая же пошлость!
Вскоре из высокой двери в зал вышел немолодой поверенный в черном строгом костюме с большой дубовой шкатулкой в руках. В шкатулке, должно быть, лежало завещание.
