Ольга Васильевна Ярмакова "Вихрь переправ"

– Стать я вашим господином не могу, у меня есть прислужник, – произнёс Матфей и, заметив, как приуныли кошка и саламандр, тут же добавил, – но я хочу предоставить вам жильё у меня на первых порах. А там видно будет.

– Зачем мы тебе, демон? – поинтересовался Рарог, его писклявый голосок стал ещё тоньше и забавнее.

– Считайте это благодарностью за спасение моей жизни, – ответил Матфей, поднимаясь с земли. Силы к нему возвращались быстро, а голова прояснилась и больше не гудела.

– Но ведь это Сеера тебя спасла, а не я, – возразил Рарог, но в голосе его слышалась надежда.

– Ну и что, – отмахнулся юноша. – Вы оба пострадали. Я тоже в малой степени. К тому же, как вам известно, я всеслух, а, значит, не подарок. Это уже вам решать – идти за мной или нет на свой страх и риск.

– Мне уже нечего терять, – признался ящер. – Всё равно репутация уничтожена. Ложки-поварёшки, остались от козы рога да ножки.

– А ты мне нравишься, – честно добавила Сеера и потёрлась спинкой о пыльную брючину джинсов в знак признательности.

– Отлично, значит, поживёте у меня столько, сколько нужно.

8. Притирки и новые союзы

Всю дорогу до дома Матфея одолевали противоречивые чувства. Опасения, что Гамаюн в очередной раз осудит опрометчивость его поступка, свершённого под действием эмоций, сменялись откровенной жалостью к судьбам осиротелых прислужников. Сеера в молчании шествовала подле юноши, грациозно ступая бархатистыми лапками, будто миниатюрная пантера, а Рарог забрался под куртку нового покровителя и с удовольствием грелся на его груди, крепко вцепившись коготками в свитер. Саламандр сделал попытку выведать хоть какую-нибудь информацию о прислужнике Матфея, но юноша уклончиво отделался пространной фразой: всему своё время. После чего Рарог утих и вроде бы как задремал.

В прихожей его встретила Вида.

– Сына, а зачем ты привёл в дом кошку? – полюбопытствовала женщина. У ног её уже вертелся Велизар, с любопытством взирая на чужачку красными глазками-бусинками и жадно втягивая розовым носиком воздух. – У тебя вроде бы уже есть питомец.

– Вот как? Ты сама сказала, что я могу завести себе любимца. Но о количестве мы не уславливались, – лукаво ответил Матфей и прибавил к сказанному самую сладкую из улыбок.

– Матфей, сына, ты перегибаешь палку. Отцу не понравится, что…, – тут она заметила чёрно-жёлтый хвост Рарога, мелькнувший под нижним краем куртки. – Что это?!

– Не пугайся, мам, это всего лишь саламандра, – спокойно произнёс Матфей.

Но тут же захихикал, Рарог заполз под свитер на спину, прячась от Виды. Коготки ящера нестерпимо щекотали кожу, наличие футболки не спасало, и юноша едва сдержался, чтобы не стряхнуть зверька.

– Да ты целый зверинец в доме решил развести! – Вида истерично взмахнула руками и обхватила ими голову; хорёк ошалело пригнулся, шёрстка вздыбилась на его спинке.

– Ничего подобного. Всего-то кошка и саламандра. Вы даже и не заметите их присутствия. Они будут жить в моей комнате и никому мешать не будут. Это временно, не беспокойся.

– Ну-ну, – хмыкнула Вида, – Матфей, мне нужно серьёзно с тобой поговорить. Без них.

– Хорошо, но пусть и твой хорёк тогда тоже не присутствует при нашем разговоре, – сказал Матфей.

Велизар недобро на него зыркнул.

– Ладно, жду тебя в гостиной, – согласилась Вида и пошла в комнату, хорёк громко и презрительно фыркнул, но отделился от хозяйки и белым ватным облачком скрылся в проёме кухни. – Оставь питомцев наверху и возвращайся. И живее.

Второпях взбежав по лестнице, Матфей прошёл в спальню и, наконец, запустил руку под свитер. Рарог крепко вцепился в ткань футболки и не желал её отпускать.

– Эй, приятель, тебе придётся выйти из этого укрытия, – миролюбиво увещевал юноша упрямца. – Здесь тебе ничего не угрожает. Выходи.

– Рарог, тут довольно мило, – промурлыкала Сеера. – И места хватит нам с тобой. Матфей, а где будет моё местечко?

– Выбирай, где хочешь, обустроим попозже. Ну же, Рарог, будь умницей, отпусти мою спину.

– Ну ладно, – пропищал по-гномьи саламандр, – выхожу. Ну и громкая же у тебя мать!

– Какая есть, – ответил Матфей и вытащил на свет ящера. – Она хорошая. Добрая. Ей привыкнуть надо к вам.

– Я ничего не имею против родственников, только у меня очень чувствительный слух, – пояснил Рарог. Как только его лапки коснулись пола, он тут же резво закосолапил под кровать. – От топота сапог, куда-нибудь убёг. Голова болит. Понимаешь?

– Конечно, понимаю. Но как же ты тогда жил с гитаристом?

– Привык, – пискнул саламандр. – И к твоим громогласным родственникам привыкну, если меня не вышвырнут отсюда.

– Не вышвырнут. Обещаю тебе.

– Вот когда заключишь с нами договор, тогда я привыкну. Сразу привыкну, – донёсся голосок из-под кровати. – Ложки-поварёшки, козьи лепёшки.

– Какой ещё договор? – изумился Матфей.

– Временный, – мяукнула Сеера. Она запрыгнула на кровать поверх одеяла и, потоптавшись, тут же улеглась в чёрный клубочек, урча от удовольствия. – Это формальность.

– Ладно, позже это обсудим, – гаркнул уже с лестничного пролёта Матфей.

Когда он вошёл в гостиную, Вида сидела к нему спиной на диванчике, замершая прекрасная богиня, светлый лик которой был всецело обращён к вечернему миру за окном.

– Матфей, нам давно пора поговорить, – выговорила мать, как ему показалось, с трудом.

– Но мы же каждый день с тобой говорим, – напомнил Матфей. – Разве не так?

– Так-то так, но не о том, – отозвалась она странным голосом, глубоким, похожим на эхо чего-то грядущего, чего-то неотвратимого. – Мы не говорим о тебе, сына.

Женщина обернулась, в приглушённом свете матовой люстры её глаза казались налитыми тьмою, скрывшей под собою ясную зелень, что передалась при рождении её сыну.

– Что? Да ладно, мам, каждый день мы только и говорим о… – Смутившись этой новой, незнакомой серьёзности во взгляде и голосе матери, сын не договорив, сев подле неё.

– Это правда? – резко оборвала его Вида, поддавшись напряжённым монолитом тела вперёд.

Матфей вздрогнул. Сама, мутившись этой чуждой её природе резкости, женщина приглушённо добавила:

– Это правда, сына, что ты понимаешь Велизара? Ты…всеслух?

Как она выговорила это слово! Почему то Матфею представилось: вот так родственнику сообщают диагноз больного – о его неизлечимости, скоротечности и неизбежности прихода кончины. И тот тон голоса, и лицо, с каким переспрашивает ошеломлённый: это правда? это точно?! Мозг уже знает, но душа наотрез отказывается воспринимать убийственную порцию горечи. И этот взгляд. Взгляд, утопающий в испуге, недоверии и непонимании и ещё, быть может, в затаённой надежде, что всё это розыгрыш, пускай злой и глупый, но розыгрыш.

И мама теперь сверлила его именно таким взором, выжидала и жаждала услышать что-то про глупый розыгрыш.

– Об этом вроде бы как нельзя ни с кем говорить, – уклончиво заметил Матфей. Разговор переходил в непростой формат.

– Сейчас можно, – решительно отклонила замечание сына Вида. – Мы одни в комнате, а если ты опасаешься ушей за дверью, то будь спокоен – нас не предадут.

– Но как ты можешь быть уверена? – возразил сын, но тут же сдался. – Хотя если б Ксафан захотел, то давно сдал бы меня, кому следует. Да и у Велизара была возможность…

– Так, значит, это правда, – голос Виды стал ещё глуше и тяжелее, а взгляд затуманился и потух. – Ты зря так плохо думаешь о Велизаре и Ксафане. Они ни за что не предали бы тебя, зная, что под удар попадём и мы – их союзники. Если твой союзник тебя хорошенько подготовил, то ты должен быть в курсе, что прислужник, при жизни потерявший господина, обретает статус Низложенного и, по сути, становится отверженцем в родном мире. Подобная перспектива, как ты понимаешь, не улыбается никому. А ты ещё взял домой чужих прислужников, увеличив риск быть раскрытым во много раз и подвергнув риску нас с отцом и наших помощников. О чём ты думал?!

– Мам, я не мог не взять их.

– Но как же так? Какая-то твоя прихоть может растоптать нашу семью, стереть с лица Терриуса упоминание о семействе Катуней. А всё потому, что ты не смог пройти мимо зверушек.

– Не совсем так.

Сам не понимая почему, Матфей начал потихоньку закипать от гнева. Он обожал, просто боготворил мать, но порой она невольно перегибала палку, отчитывая его, словно неразумного мальца.

– А как же иначе? – Её плечи нервозно приподнялись и бессильно упали.

– Они спасли мне жизнь! – От возросшего волнения кровь прильнула к его щекам.

– Спасли жизнь? Погоди, как они могли спасти тебе жизнь? Объясни, – в глухом увещевании Виды промелькнуло беспокойство.

– Ко мне привязался какой-то бес, Сеера называла его прилипалой вроде, – принялся пояснять Матфей, хотя это всё больше тянуло на оправдание, отчего становилось тягостнее. – Он из меня жизнь едва не выкачал, да кошка вовремя его осадила, и он дал стрекача, только пятки или что там у него замелькали.

– Что?! К тебе прицепился реморак? – В ужасе голос матери зашёлся до глубокого вдоха. Она походила на рыбу, выброшенную на песок, что широко разевает рот, не в силах надышаться, лишь ускоряя свою погибель. – Но ты должен был его заметить ещё раньше. Они так сразу не подступают к жертве. Они её пасут около недели или двух, прежде чем напасть.

– Так и было, – кивнул Матфей. – Я его заметил напротив калитки в день рождения. Мне стало не по себе от одного вида этого – не знаю чего.

– Так вот почему ты тогда был сам не свой, когда я тебя позвала к телефону, – припомнила Вида.

– Ну да, не самое приятное зрелище, когда убираешь листья во дворе.

– Но почему ты мне не сказал? Почему не сказал своему прислужнику?

– Я решил, что это ребёнок, правда, рановато вырядившийся к Хэллоуину, – ответил Матфей. – И что меня сочтут ненормальным. Да и вообще, мало ли чего странного творится вокруг. Не буду же я из-за каждого ряженого поднимать переполох.

– Ох, Матфей! – воскликнула Вида и, схватив его ладонь, прижала к своему лицу. – Мой недотёпа, глупенький мальчишка!

– Мам, ты чего! – смущённо проговорил сын и попытался отнять руку, но мать не пускала.

– Это чудо, что там оказалась та кошка, иначе бы… иначе бы…

– Ну-ну, ладно тебе, – как можно мягче и тише произнёс Матфей. Даже не верилось, что минутой раньше он испытывал к матери негатив. Всё его естество обмякло и млело пред её кроткой любовью. – Я здесь, со мной всё, как видишь, в порядке. Но Сееру и Рарога я не могу выставить на улицу. Ни за что.

– Какое там! – всхлипывая, пролепетала Вида. – Я сама не позволю им там оказаться. Они спасли моего мальчика. Отец согласится.

– Он знает, что я…?

– Что ты – всеслух? Да. Юстина это сильно беспокоит, так же, как и меня, – кивнула мать. – А кошка и та ящерка пусть живут столько, сколько захотят. А что с их хозяевами?

– Они погибли. Там какая-то тёмная история с вурдалаками.

– Только этого не хватало. Тьфу-тьфу, – Вида отпустила его ладонь, глаза влажные, но не разразившиеся слезами, смотрели с новым беспокойством на сына. – Они распоясались в последнее время. И когда праведники с ними покончат? Хотя и эти не лучше тех. Но ты правильно поступил, сына, они спасли тебя и теперь твоя очередь помочь им. Ты в них уверен?

– Да, – сказал Матфей. – Они ненавидят вурдалаков и не доверяют праведникам.

– Ну что ж, что ни делается – всё к лучшему, надеюсь, – произнесла Вида. Глаза её вновь прояснились и лучились зеленью. Она распрямила плечи, потянулась и добавила. – Теперь ступай. И, сына, будь осторожен. Теперь тебе следует вдвое, нет, втрое быть внимательнее.

Первое что услышал Матфей, когда переступил порог своей спальни, был саламандровый писк из-под кровати:

– Кто твой прислужник?

– Ворон, – ответил юноша. – Кстати, проблем с вашим проживанием не будет. Я всё уладил.

– Это превосходно, – промурлыкала кошка, возлежавшая чёрным сфинксом средь двух самых высоких складок одеяла, – а кормить нас, когда будут?

– Ой, точно, вас нужно покормить! – Матфей хлопнул себя по лбу, сетуя на нерадивость и забывчивость. – А что вы едите обычно?

– Ворон?! – всполошился Рарог под кроватью, он заёрзал там, совершая странные передвижки, но выбираться, по всей видимости, не собирался. – Только не это!

– А что не так с во?ронами? – удивился юноша столь внезапному и бурному проявлению недружелюбия к своему прислужнику.

– Всё не так! – пропищал Рарог. – Сущие исчадия ада. Ложки-поварёшки, остались от козы рога да ножки.

– Рарог хотел сказать, что этот народец не сулит ничего хорошего, – вымолвила кошка, она тоже утратила былое спокойствие, и когда Матфей присел на краешек постели, тут же подошла к нему и прижалась, словно искала под его боком защиту и надёжное укрытие. Но, тем не менее, голос её хранил былую невозмутимость и мягкость. – Особенно саламандрам.

– Не понимаю, – растерялся Матфей от этих недомолвок и почувствовал, как к его ноге прикоснулось холодное чешуйчатое тело ящера.

– Вороны, эти ненасытные бестии, пожирают наших малышей, а порой и не брезгуют взрослыми саламандрами! – воскликнул в особом порыве гнева Рарог, затем возмущённо пискнул и вновь забрался подальше в тёмную подкроватную нишу. – Видишь во?рона – беги, а попался – так терпи.

– И котятами тоже, между прочим, – заметила Сеера.

– Не знал, – отозвался Матфей, – но, думаю, Гамаюн вовсе не так свиреп и ужасен, как другие его родичи.

– Гамаюн?! Ты сказал – Гамаюн? – воскликнула кошка, вздыбившись и отстранившись в то же мгновение. – Из рода Чёрных?

– Да. А что такого-то?

– О, эта птица ещё та знаменитость. Он Низложенный прислужник, – мяукнула Сеера, голосок её утратил мягкость и стал колючим и шершавым, как розовый язычок. – Вернее был им триста лет назад. Старая, поросшая мхом и плесенью история. Был у него господин, вроде тебя, а потом его не стало. Пропал и всё тут. Говаривали, будто он тоже был всеслухом. Но разве можно верить всему, о чём говорят?

– Тоже был всеслухом? – Эта мысль поразила Матфея сильнее, чем тот факт, что у Гамаюна был союзник до него. Юноша догадывался, из недомолвок ворона о том, что он не первый господин у чёрной птицы, но, чтобы всеслух…

– Вот именно, господин! – донёсся из-под кровати яростный писк Рарога. – И это весьма и весьма подозрительно!

– Но он не знал, о том, кто я, когда подписывал договор. В этом я уверен, – возразил Матфей.

– Он мог тебя заведомо обмануть, – высказала подозрение Сеера. – Ввести в заблуждение о своём незнании. Эти во?роны так коварны!