* * *
– Мать твою, Павел, арестовали! – сказал Боровский.
В облаке пыли, поднятой встречным «КамАЗом», скрылось все. Но от невозможности что-то рассмотреть еще более сильным казался гулкий стук о кузов его машины.
– Тысячу раз говорил этому нищеброду, что овчинка выделки не стоит! На такой машине ездить в Иглино за брюквой!..
– Это мы уже обсуждали, – сказала жена. – Хватит, наверное.
– Нищеброд он и есть нищеброд, – продолжал он, не желая успокаиваться. – Слаще морковки ничего не ел, мягче табуретки нигде не сидел, с такой машиной, как у нас, рядом не стоял…
– Хватит, Володя, хватит. Что ты заводишься? Мой отец нищий олигофрен, это ясно всем. Мы с тобой сюда больше не приедем. Я устала и от поездок и от всего прочего. Приезжаем на полчаса, потом ты целый год ругаешься.
– …И еще до сих пор доканывает старый баран, почему Агнешку не привозим к нему «отдыхать».
– Это я ему уже сказала. Агнешке нечего делать на помойке и незачем общаться с внуками помоечников. Наша дочь заслуживает большего. В этой стране, как ты сказал, жить невозможно. А уж отдыхать – тем более.
– Тысячу раз верно.
Серое облако, висевшее над дорогой, осталось позади.
Перехватив руль правой рукой, Боровский нажал на своей двери все кнопки стеклоподъемников, чтобы выдуть щебеночную пыль, засосанную вентилятором.
В автомобиль, свежий от дорогого дезодоранта, ворвалась Иглинская вонь. В этих местах не имелось промышленных предприятий, но почему-то всегда пахло какой-то мерзостью.
Чуть притормозив, хотя и так полз со скоростью пятнадцати километров в час, Боровский высунул голову наружу, пытаясь рассмотреть повреждение.
– Чтоб ты сдох, огородная вша!
Слова, привычные в адрес тестя, сейчас предназначались камазисту, который поленился нажать на тормоз и окатил щебнем из-под колес. Он был того же поля ягодой – такой же нищий плебей, не имеющий представления о том, сколько стоит встречная машина, потому что сам есть макароны и спит на диване. Предки Боровского подобных людей пороли на псарне. Увы, с задачей они не справились, потомки недопоротых захватили власть над шестой частью суши.
– Эссэволощщь…
Так в особых случаях ругался школьный друг Боровского – татарин Ильгам Гильмияров, которого малознающие называли Ильей и считали евреем.
– Будь мне неладно, если еще хоть раз сюда поеду.
– Что там? – участливо спросила жена. – Сильно поцарапало?
– Не вижу, борт мешает, – ответил он, снова подняв стекла и наглухо задраившись. – Но, боюсь, не только поцарапало. Выправлять без покраски маленькую вмятину – тысяча рублей. Эта картошка, морковка и еще какой там своей хрени он натолкал, будет золотой. А если не маленькая и придется загонять машину на настоящий кузовной ремонт…
Он вздохнул и, пригнувшись к рулю, посмотрел вперед. Других грузовиков пока не виднелось, но настроение, и так неважное после контакта с тестем, было вконец испорчено.
– …Да и вообще, стукнуло где-то слева внизу, но куда именно, я не понял. Это как повезет, точнее – до какой степени не повезет. Крыло снять, выправить и перекрасить – тысяч десять. А если, не дай бог, дверь… То это, как говаривал мой сокурсник по универу Андрей Лабыч, который белорус – кирдец котенку, меньше будет…
Боровский осекся, с женой он всегда фильтровал лексикон.
– …Писять и какать. Дверь никогда по-настоящему не выправляется, этой машине год с небольшим, на мятой ездить не собираюсь, придется менять. КАСКО я не оформил, обойдется дороже, чем стоит вся эта «уССадьба» со старым недо…
Слов с такой приставкой он знал много, все были матерными.
– …Недоумком в придачу.
– Но…
Перебивая жену, запиликал сигнал входящего звонка.
Штатный навигатор, вероятно, русифицировали китайцы; вместо имени абонента по дисплею бежала абракадабра из восточноевропейских символов, но номер был известен и Боровский принял вызов.
– Владимир Сигизмундович, здравствуйте, это я! – веселый голос заполнил салон.
Коммерческий директор – вернее, начальник коммерческого отдела в филиале московской фирмы, которым руководил Боровский – веселый толстый татарин по имени Дамир, был моложе лет на пять. Но всегда обращался на «вы» и официально: то ли из субординации, то ли ему нравилось звучное отчество, уникальное в городе, заполненном поволжским сбродом.
– Вижу, Дамир, что ты – это «я», а не…
Покосившись на жену, Боровский не договорил, с чем именно хотел сравнить сослуживца.
– Вы что такой злой сегодня, Владимир Сигизмундович? – поинтересовался коммерческий заместитель. – Что-то случилось?
– Случилось, – ответил он. – И еще что! Последнее воскресенье на неделе, другого не будет…
В зеркале заднего вида показался мотоциклист. Боровский прижался к обочине. Безотносительно того, что уже сделал с машиной встречный грузовик, стоило поберечься.
– …А ты чего звонишь, Дамир? У тебя самого что случилось? Что-то важное? Говори, но не длинно. Извини, я слегка занят.
– Ничего, Владимир Сигизмундович. Просто хотел уточнить, поедем мы завтра Пермь, или нет?
– Поедем, а почему нет? уже решено. На рассвете тронемся, не спеша к обеду прибудем.
– На вашей, на моей, или на служебной?
– На служебной, ясное дело. Ты помнишь, какие дороги в Пермской области?
– Помню, Владимир Сигизмундович. «Фашист пролетел» и подряд все бомбы по ходу сбросил. Только это уже давно не область, а край, и в инете пишут, что Р-315 заасфальтировали не хуже, чем М-7 Татарии.
– Ну… – Боровский усмехнулся. – Хоть краем назови, хоть закраем, все равно – та же Барда с Куедой и деревня Елдушино. А насчет дороги не хуже, чем у татар, так еще мой дедушка-покойник говорил: «Верю, верю всякомузверю, но интернету и ежу немного погожу…»
Жена, невольно слушавшая разговор, прыснула, хотя боровские присказки слышала тысячу и один раз.
Несмотря на серьезный стаж совместной жизни, он любил ее с каждым годом все сильнее. Эта женщина была единственной в мире, кто его понимал и принимал.
– Значит, вы за мной заедете завтра, Владимир Сигизмундович?
– Заеду, как всегда. Часов в пять будь готов.
– Буду, буду, Владимир Сигизмундович. И пару мешков приготовлю.
– А зачем… мешки?
Удивившись, он так и стоял на месте, хотя мотоциклист протрещал мимо и даже пыльный шлейф успел улечься на серый щебень.
– Как зачем, Владимир Сигизмундович?! Может быть, хоть на этот раз взорвется фабрика Гознака и мы сумеем нагрести багажник денег!
– Твои слова, Дамир, да Аллаху в уши, – ответил Боровский. – Деньги нам не помешают никогда.
– Бог един, Владимир Сигизмундович, – засмеялся коммерческий директор. – Ваш Христос тоже пусть послушает.
– У нас бог не Христос, а Саваоф, – серьезно возразил он. – Хотя это не имеет значения, его все равно нет.
– Точно, нет, – еще веселее согласился Дамир. – Если бы был, эта фабрика взорвалась бы еще тогда, и нам бы с вами не требовалось таскаться по командировкам. Сидели сейчас необитаемом острове в Средиземном море, и девушки с кошкиными хвостами…
– Насчет девушек расскажешь завтра по дороге, – перебил Боровский. – У меня громкая связь и жена рядом. А в Средиземном море все острова уже слишком обитаемы, так что поищем другое… Ну ладно, в общем все ясно. До завтра, пока.
– До завтра, Владимир Сигизмундович, – сказал начальник коммерческого отдела и первым дал отбой.
– Чем ты там занимаешься в командировках со своим Дамиром? – спросила жена, когда колеса опять нехорошо загремели по щебню. – Интересно знать.
– Ничем особенным, – ответил Боровский. – Днем шарахаемся, как псы, по списку, ищем новых клиентов, ублажаем старых. Вечером напиваемся до ожопения, чтобы прийти в себя. Ночью спим. Утром все начинается сначала.
– Врешь, конечно, но приходится верить.
Жена вздохнула.
– Надолго ты завтра в Пермь?
– Как получится. Гостиницу Дамир забронировал еще на неделе, командировку я оформил на четыре дня, но надеюсь, что вернемся быстрее.
– Водка в Перми кончится?
– Нет, по тебе соскучусь. А что?
– Да ничего. Просто в пятницу Агнешка с твоей мамой прилетают из Гоа… то есть из Москвы. Хорошо бы встретить и все прочее.
– До пятницы точно вернусь, в Перми столько делать нечего. Даже если взорвется ППФ, мы успеем подобрать все деньги.
– Ну ладно тогда.
Жена одернула футболку, опустила козырек, сдвинула шторку, принялась рассматривать себя в зеркало.
Боровский отметил, что глаза ее еще более выразительны, чем у крольчихи, носящей ее имя, хоть о том и не знающей.
– Слушай, – заговорил он, выбравшись на трассу и прибавив газ. – Откуда у старого полудурка взялись кролики? Он же вроде собирался разводить индюков, потом нас кормить до второго пришествия? Я помню, звонил той осенью, все мозги вынес проектами, требовал денег на железобетонный индюшатник, молол еще какую-то херню в своем привычном духе. Или это было в прошлом году, а в этом он бетонировал крольчатник? Я запутался. Как говорила моя бывшая одноклассница Рита Красильникова, ныне профессор-психиатр – когда долго общаешься с сумасшедшими, в конце концов начинает казаться, что они нормальные, а ты сошел с ума.
– Нет, Володя, ты еще не сошел. Индюшатник он построил, но не железобетонный, потому что денег я ему не дала, не дура. Только индюшата у него сдохли.
– Сдохли? Все?!
– Ну да, все. Не помню, сколько он заказал по почте – то ли сто, то ли двести. В июне были заморозки, он их на ночь запер в бункере и какую-то заслонку то ли закрыл, то ли наоборот, оставил. Не помню точно. Утром отпер, а они там все мертвые.
– Индюшат жалко, – сказал Боровский. – Но входит в рамки образа. Еще Даррелл говорил, что нет хуже дурака, чем старый дурак.
– В общем, отец остался без активного занятия не лето. А у кого-то из соседей…
– Ч-черт! – перебил он.
На затяжном подъеме, пришлось обогнать рейсовый автобус из Иглино, чадивший, как трактор. Он слишком поздно сообразил нажать кнопку и переключить автоклимат на замкнутый режим, дизельный дым успел попасть внутрь, наполнил салон омерзительным запахом нищеты.
Все, связанное с тестем и его территорией, со всеми его проявлениями, ассоциировалось у Боровского лишь с воинствующей нищетой как образом существования.
Ведь даже участок для своей выморочной «усадьбы» он купил не в приличных местах южнее города, а на севере, где сама почва казалась гнилой.
– …А у кого-то из соседей крольчиха неудачно окотилась…
– Кролики разве окачиваются? Не кролятся?
– Ну, не знаю, – жена пожала плечами. – Ощенилась, отелилась ожеребилась или еще как-то, неважно.
Боровский передвинул рычаг АКПП на «2», потому что теперь дорога пошла под гору и было жалко тормозов.
– В общем, шестеро крольчат родились полудохлыми, их отдали отцу. Он же по жизни помоечник, своего ничего не имел, носил отрепье с чужого плеча, побирался по чужим свалкам.
Жена вздохнула.
– Да и вообще – что Фриц выбросил, то Иван подобрал.
– Точно, – он нехотя притормозил, поскольку полосу загородили «жигули» с вихляющейся тележкой, из которой на дорогу что-то сыпалось. – А Сунь-Фунь сидит на горе и смеется над обоими.
– Ну так вот. У отца два крольчонка сразу сдохли, еще три остались жалкими пидаростиками, а вот твоя возлюбленная Барбара расцвела.
– Как ты в своей огородной семье, – сказал Боровский и пожал колено жены, тонкое под плотными джинсами. – Ты у меня всегда была принцессой.
– Примерно так, да. Как и Агнешка у нас с тобой.
– И что, старый идиот собрался всю зиму жить в своем Еленинском?
– Почему всю зиму?
– Так кролики – не гуси и не утки. Насколько я понимаю, они вырастают не за лето и живут не один год. Или он оставит их в своем склепе одних?
– Понимаешь правильно. Но зимовать в его бомжатнике нельзя. Ковыряется на своей «усадьбе» десять лет, а скважина с ручным насосом, замерзает. Туалет в будке через дорогу. И печь – одно название, на ней только летом сварить какую-нибудь похлебку из помоев.
– И что будет с Барбарой? – спросил Боровский.
Он вспомнил, как пронзительно смотрела на него черноухая крольчиха, жуя несъедобный на вид стебель.
