– А ты как думаешь? Что хорошего может быть с кем-то, кто окажется рядом с моим отцом?
Вздохнув, Боровский перевел селектор обратно на «Drive»: спуск кончился, узкая полутораполосная дорога уходила ровной стрелой до серого горизонта.
И была унылой и тоскливой, как сама жизнь в этой дикарской стране.
– Она не доживет до нового года?
– Новый год – такая же дрянь, как и старый, но будет еще хуже, – ответила жена.
– Сильно сказано, – он покачал головой. – Особенно на фоне нынешних приплясываний под «жизнь прекрасна».
– Это не я сказала, а Чехов, не помню где.
– Все равно здорово.
– А насчет Барбары… – она тоже вздохнула. – Если честно, удивлюсь, если она доживет хотя бы до осени.
– Почему?
– Потому, – жена в сердцах захлопнула козырек. – Мой отец не только безмозглый, но еще и жадный, как не знаю кто. Мало того, что подарил мне эту круглую деревенскую рожу, с которой я безуспешно борюсь сорок лет…
– Ничего подобного, – перебил Боровский, зная ее больное место. – У тебя маленькая мордочка с узенькими щечками. Как у Барбары.
– …Ты думаешь, почему я не выросла? – продолжала она, не слушая утешений.
– И хорошо, что не выросла, – опять возразил он. – Я тебя маленькую больше люблю.
– …У меня ноги на семь сантиметров короче нормы. Агнешке четырнадцать лет, а она выше почти на голову.
– Потому что во мне метр девяносто, а твоего отца из-за тумбочки не видно.
– Не поэтому. Потому что ты ей покупаешь авокадо, а меня кормили синей картошкой и яблоками из сада, которые к весне становились ватными.
– Ты мне об этом не рассказывала, – Боровский покачал головой.
– Я тебе много чего не рассказывала. Когда я вспоминаю детство, хочется удавиться. Сейчас он всю пенсию вбухивает в иглинскую помойку. Курятники без кур, индюшатники без индюков, ульи без пчел, весь сарай завален дымарями и каждый год заново бетонирует погреб, который насмерть затопляет весной. Пока работал на заводе, тоже все до копейки спускал на свои сады. У него их было два по шесть соток – один на Дёме, второй где-то в Каршидах, я там не бывала.
– Это же крайний юг и крайний север, друг от друга километров на сто, если не больше?
– Именно так. Носился, как наскипидаренный осел из чувашского анекдота.
– Разве у чувашей водятся ослы? – он невольно усмехнулся. – Мне кажется, только кобылы.
– У отца водятся, потому что он сам осел. Его любимое занятие – взять в обе клешни по двадцать килограммов «груза» и тащить куда-нибудь пешком. И чем дальше, тем лучше. Это у него называется работа.
– Дурака работа любит и дурак работе рад – это про твоего отца сказано.
– Если бы ты не взял меня замуж, я бы загнулась. Он нас морил голодом, а потом ту же картошку раздавал соседям, потому что было не на чем вывезти. И мать загнал в могилу, когда ей было сорок пять.
– Да уж… – Боровский покачал головой. – Значит, нашей Агнешке повезло родиться не в твоей семье, а в нашей с тобой.
– И еще как. А вот моей тезке Барбаре не повезло попасть к отцу на выкорм.
Жена замолчала. Мимо окна с ее стороны тянулись безысходные, бесцветные поля, размеченные устало провисшей линией электропередач.
В этих краях, кажется, никогда не светило солнце и погода в любое время года была осенней.
– На неделе у меня будет Пермь, потом Агнешка из Гоа. А в будущие выходные я сюда приеду, – сказал Боровский, хотя еще секунду назад не думал ни о чем подобном.
– Сюда? – жена, кажется, не поняла.
– Туда. В территорию тьмы, из которой мы только что вырвались.
– К отцу?!
– Нет, конечно. К Барбаре.
– К Барбаре?
– Да, к Барбаре, – он кивнул. – Заеду в зоомагазин, узнаю, что едят кролики, куплю ей еды и отвезу.
– Ради крольчихи, которая не доживет до нового года, ты опять будешь гробить свою восьмисоттысячную машину? – недоверчиво переспросила жена.
– Нет, конечно. Я глуп, но не настолько. Возьму служебную. Если ее побью, оформлю себе задним числом командировку в Кугарчинский район, отремонтирую за счет фирмы.
– Надо же… А почему ты до сих пор не ездил к отцу на служебной?
– Потому что я к нему вообще не желал ездить, тебя жалел. И, кроме того, моя служебная машина – шедевр российского автопрома. Не только климат-контроля, даже кондиционера нет. Коробка ручная и передачи такие короткие, что вот ты, к примеру, на ней не тронешься, трижды не заглохнув. И так далее. Но сейчас съездить надо.
Не ответив, жена покачала головой.
– А насчет не доживет до нового года – так пусть хоть до нового поживет сытой.
– И веселой.
– Насчет веселой отдельное спасибо, не сообразил. Куплю ей еще и барабан.
– Барабан?!
– Ну да. Кролики – те же зайцы, только не прыгают, а ковыляют. А зайцу первая радость поиграть на барабане.
– Откуда ты знаешь? У тебя что, было так много знакомых зайцев?
Жена улыбнулась. Кажется, идея накормить и повеселись крольчиху, у которой были такие же выразительные глаза, ей пришлась по душе.
– Не обязательно летать на Луну, чтобы знать, что море соленое. Каждый грамотный человек знает, что заяц любит барабанить, медведь – играть на расщепленном пне, а любое кошачье существо хлебом не корми, дай только что-нибудь подрать.
– Как я тебя люблю, такого умного, – сказала жена и, перегнувшись со своего сиденья, прижалась к его плечу.
– Я тебя люблю еще больше, – ответил Боровский.
Впереди над блеклым горизонтом уже виднелись грязно-оранжевые факелы нефтезаводов, сжигающие попутный газ.
Этот город стал невыносим, но руль нельзя было взять на себя, как штурвал – оторваться от земли, улететь в иные края и никогда больше не возвращаться.
II
Снег выпал неожиданно.
Точнее, не выпал, а лег; первый выпал поздно, в середине октября, а этот укрыл землю через положенный месяц.
Увидев одним прекрасным утром белый двор за окном, Боровский вдруг сообразил, что с того дня, когда он отвез Барбаре четыре десятикилограммовых пакета комбикорма и детский барабан, прошло уже черт знает сколько времени.
Обеспечив крольчиху едой и игрушкой, он о ней забыл.
Хотя, конечно, так говорить было нельзя.
Боровский помнил о нареченной Барбаре, но жизнь не оставляла возможности на активную память. Он с головой погрузился в круговерть работы – несочетаемое сочетание городских будней и командировок в регионы, которое осенью всегда становилось еще более напряженным.
А сейчас увидел снег – на самом деле не белый, а синевато-серый по раннему часу – и спросил:
– Как ты думаешь, она еще жива?
– Жива, – ответила жена.
Дочка, учившаяся во вторую смену, тихо спала в своей комнате, уставленной лупоглазыми принцессами, увешанной портретами плохо причесанных артистов, в которых он не разбирался. Они с женой еще тише завтракали на кухне, собираясь каждый на свою службу.
В редкие минуты, когда удавалось побыть вдвоем наедине с еще не до конца проснувшейся природой, между ними устанавливалось невероятное взаимопонимание; Боровский даже не удивился, что жена сразу поняла, о чем – вернее, о ком – он говорит.
– Ты уверена?
– Я знаю, звонила ему на днях.
– Ты ему звонила?
– Ну да, только тебе не говорила. Ты же не любишь, когда я с ним общаюсь.
– Не люблю, да, – подтвердил Боровский. – Еще больше, когда он звонит нам сам.
– Когда он звонит, меня тоже трясет.
– Так что там с кроликами на Иглинской свалке?
– Жива твоя ненаглядная Барбара, но…
– А те трое, как их ты назвала… – перебил он, не дослушав. – Живодристики?
– Пидаростики.
– Ну да. Они умерли?
– Выжили, твоего корма хватило на всех…
– …Слава богу, это радует.
– …Но их отец уже зарубил и съел.
– Надеюсь, что старую сволочь пробил понос, – помолчав, сказал Боровский. – Еще и за то, что крыло обошлось мне в восемь двести. Но Барбару он еще не съел?
– Не съел.
– Решил кому-то передать до весны?
Жена молча встала с кухонного кресла-«улитки» и отошла к окну..
Он тоже поднялся, подошел к ней, обнял сзади.
Серый снег внизу был еще не истоптан детьми и почти не загажен собаками.
– Нет, – с видимым трудом сказала она. – У Барбары оказался хороший мех, ее у отца покупают на шапку.
– Как… покупают…
Боровский отступил назад.
Слова «покупают на шапку» применительно к живому существу, которое смотрело на него влажными круглыми глазами и тыкалось носиком в ладонь, когда он решил проверить, нравится ли привезенный корм – эти слова казались дикими.
Хотя дикости в них не содержалось. Он и сам имел зимнюю шапку из натурального меха, и не было разницы, бегал ли когда-то мех по лесу, или сидел в клетке. Впрочем, норок разводили точно так же, как и кроликов; гибких зверьков, чьи останки Боровский сейчас носил на голове, тоже кто-то когда-то выкармливал, а потом умертвил и пустил на шкурки.
– Кто покупает?
– Какой-то сосед, Ипатов или Иматов, не помню. Такой же помоечник, как и отец, но дом у него получше, живет круглый год и даже ездит в Иглино, плавает в бассейне.
– В этом отстойном поселке имеется бассейн?! – поразился Боровский, на миг забыв тему разговора.
– Есть какая-то хлорная лохань, кто-то рассказывал… Неважно. В общем, твоя Барбара еще не долиняла до конца. Как только у нее полностью сменится шерсть, отец отдаст Епатову, тот ее обдерет и сделает себе шапку.
– А он умеет? – глупо спросил он.
– Нет, конечно. Я же сказала, Ибатов помоечник, иначе бы «усадьбу» купил не в Еленинском, а в Юматово, уж не говорю про Акманай. Тоже на все руки мастер: круглое подвинуть, квадратное подкатить. Испортит, даже не сомневаюсь.
– Дай, пожалуйста, мне телефон этого говённика, – сказал Боровский.
– Какого? Издратова? откуда он у меня?
