Читать «Песни Серебряных Струн. Песнь первая: «Мечта и воля».» — Елизавета Мира Лаггар онлайн
Страница 4 из 5
Молодой человек совершенно не помнил, как он покинул сцену, как прошел по коридорам, как вернулся обратно в зал для артистов, как сел в одно из невысоких кресел. Вокруг него собирались лакеи, какие-то люди, другие артисты, все улыбались, шумели, поздравляли. Чей-то голос несколько раз повторил громкое «Успех! Успех!». Кто-то предложил Даану вина, и теперь, с чувством выполненного долга, словно вмиг позабыв все мудрые предупреждения и наставления о трапезе артиста, он взял предложенный небольшой кубок, поднялся и, воскликнув «За успех!», осушил. От терпкой сладости напитка стало горячо – даже щёки запылали. Даану сделалось смешно. Действительно – будто бы он – юнец, в первый раз попавший на большую сцену, испивший вина и вкусивший райский плод… влюбленности? Любви? Томления сердца и волнения души? Что происходит? Как это, вообще, может быть с ним? Всё это свойственно разве что мальчишкам, а он уже давно не мальчишка…
– Маэстро! – обратился к Даану один из лакеев.
– Я..? – полувопросительно отозвался Даан, ощущая, как гордость расцветает в нем от этого почти забытого обращения.
– Господин дирижер нижайше просит вас подняться на оркестровый балкон!
– Ну… раз нижайше просит – как же не выполнить? – отозвался Даан. – Тем более что мне это не трудно.
– Я провожу! – кивнул лакей, и Даан отправился с ним уже знакомой дорогой на балкон.
* * *
– Маэстро дель Альфорд! – встретил Даана дирижер. – Мы восхищены вашим исполнительским талантом!
– О, ну что вы, господин дирижер, – улыбнулся тот, – вы вгоняете меня в краску.
– Сейчас почтенные гости будут танцевать, – продолжал его собеседник. – Не забыли ли вы о той любезности, о которой я вел переписку с вашим уважаемым отцом?
– Будьте так добры, освежите мне память… – Даан постарался не подать виду, что несколько растерялся, не представляя, о чем там мог договариваться отец человека, под чьей личностью ему сейчас необходимо скрываться, и придворный дирижер.
– О, ваш отец обещал, что в случае удачного выступления вы окажете нам любезность и будете солировать оркестру. Нет сомнений – вы выдающийся музыкант Киннара. Если бы я не знал, что вы только учились в великом городе, я бы мог посчитать, что вы из числа детей Вдохновения! Не сочтите за дерзость – лишь попытка показать, как высоко ваше искусство.
– Продолжайте, господин дирижер, – рассмеялся Даан, вдохновленный этой похвалой, – и я, возможно, смогу сыграть еще лучше.
– Я знаю, что музыканты, с отличием учившиеся в академиях Музыки Киннара, могут без труда играть в составе оркестра, даже ни разу не репетируя. Я видел такое собственными глазами – мне и самому довелось целый год учиться в Киннаре по молодости.
– Это и в правду так, – подтвердил Даан, – лишь бы мелодия была хоть сколько-нибудь известна исполнителю.
– Знаете королевскую павану19? – поинтересовался дирижер. – С нее все начнется. Затем весенняя гальярда. Потом куранта и сарабанда роз. Вам же всё это знакомо?
– Да, – кивнул Даан. Музыку для всех этих танцев ему доводилось и играть, и слышать, и даже плясать под нее иногда. – И – к слову сказать – я предпочел бы сыграть на скрипке.
По оркестровому ряду пронесся ропот. Виртуозно владеть несколькими музыкальными инструментами считалось большим достоинством, а в умении Даана, как исполнителя, здесь никто уже не сомневался.
Даан оценил полученную для игры скрипку как «вполне сносную», и в то время как он тронул смычком струны, пробуя её голос и подстраивая, гости уже выстроились на площадке внизу, готовясь к первому танцу.
Полились медленные, торжественные звуки паваны, и словно фигурки в волшебной шкатулке, плавно и величественно начали двигаться танцующие, замирая в церемониальных поклонах и степенных па и глиссе. Даан очень быстро освоился с ролью солирующей скрипки, и теперь позволял себе бросать любопытствующие взгляды с балкона вниз, на танцующие пары. Сейчас ему был прекрасно виден весь зал, все господа и дамы в их роскошных нарядах, но, разумеется, он искал среди танцующих лишь ту, что занимала все его помыслы.
Ах, вот и она! В паре с самим Императором открывает бал – разве можно было в этом сомневаться? И Даан снова играл именно для нее, украдкой любуясь её изящными и грациозными движениями, когда леди замирала, повинуясь мотиву звучащей мелодии. Выходит, повиновалась его игре? Осознание этого так опьянило Даана, что он едва смог доиграть королевскую павану и следовавшую за ней гальярду. Ему не терпелось спуститься с оркестрового балкона, самому встать в танцевальный круг, и повести эту прекрасную леди под звуки музыки, соприкасаясь с нею рукавами, поддерживая за талию, чувствуя её ладонь в своей…
И в короткой паузе между танцами Даан поспешил обратиться к дирижеру.
– Любезнейший!
– Да, маэстро?
– Играть в составе императорского оркестра большая честь. Но будьте милостивы к велению моего сердца… Я хочу танцевать!
– Но позвольте, маэстро… – запротестовал дирижер. – Ведь мы же договаривались с вашим отцом, и… без вашей игры мелодия будет звучать совсем не так…
– У меня нет никаких сомнений в том, что оркестр прекрасно справится и без меня, – Даан поспешно ретировался, на ходу кланяясь и дирижеру, и остальным музыкантам. – Не обессудьте…
– Но маэстро дель Альфорд…!
– Отпишите потом моему почтенному отцу, как бесчестно поступил его нерадивый сын, – Даан, вручив стоящему у входа на оркестровый балкон лакею скрипку, как величайшее сокровище, еще раз вычурно поклонился, и выскользнул на лестницу. Он уже не слышал, что говорит о нем дирижер, да ему это теперь и не было интересно. А то, что оркестр начал играть резвую куранту лишь подтверждало полную свободу действий Даана. И он не преминул ею воспользоваться!
Спустившись вниз и вновь пробравшись в большой зал, где от желающих принять участие в танцах стало куда более людно, Даан поискал глазами даму, с которой непременно желал войти в круг. Куранту она не танцевала – беседовала с каким-то невысоким длинноволосым франтом в камзоле из яркого зеленого бархата. Даан ревниво поморщился. На Празднике Лебедей практически все танцы были «белыми», и именно дамы выбирали, кого из кавалеров пригласить. Если беседа прекрасной леди и этого зеленого франта продолжится, она того и гляди пригласит его, и у самого Даана не будет шансов танцевать с нею. Впрочем, что там обещали играть следующим? Сарабанду роз? Если Даан правильно помнил, в этом медленном придворном танце нужно было несколько раз меняться партнерами в парах. А это значит, что вероятность станцевать с прекрасной мечтой все-таки есть.
– Ба, господин дель Альфорд, – послышался рядом голос распорядителя бала, – решили спуститься сюда с музыкальных небес?
– Напротив, господин дель Ясмар, – сладко улыбнулся Даан, – я спустился сюда для того, чтобы оказаться на небесах. Не просветите меня, кто эта прекрасная дама в великолепном пурпурном платье, что беседует вон с тем… зеленым господином?
– Помилуйте, Лин! – Этен посмотрел на Даана, как на умалишенного. – Я охотно верю в то, что в Киннаре все ваши мысли заполнила музыка, но не помнить первых лиц государства, в котором вы родились!.. Это Её Императорское Высочество, сама Госпожа Миррэ́трис, – он звучно протянул ударную «э», – Молодая волшебница из архадов. Названная сестра Его Величества. Начальница особой службы безопасности всей Империи Эледов и лично – Императора. Первая леди при дворе в настоящий момент, пока Его Величество не женат. Дама, которой здесь можно всё – а сегодня и того больше.
– Поверьте мне, господин дель Ясмар, – отвечал Даан, не сводя глаз с Госпожи Миррэтрис, – если бы мне выпало счастье быть представленным ей, или видеть прежде её лицо… никакая музыка не смогла бы вытеснить её из моей памяти. Но я ведь никогда не встречал её раньше – только лишь слышал о ней… Однако, признаюсь, всё, что я мог слышать, меркнет в сравнении с тем, что видят мои глаза…
Этен только усмехнулся в ответ, и, отойдя на законное место распорядителя бала, несколько раз громко ударил об пол своим резным посохом, возвещая о том, что на смену окончившейся куранте приходит следующий танец.
Даан ловко проскользнул в первые ряды кавалеров, справедливо полагая, что его – довольно высокого и весьма привлекательного – обязательно заметит и пригласит какая-нибудь дама. Конечно, пределом мечтаний было, чтобы его пригласила сама Госпожа Миррэтрис, но она – к худшему опасению Даана – вновь стояла об руку с Его Величеством. Музыканту стало очень не по себе – еще бы, ведь он всерьез собирался увести спутницу самого Императора, волшебницу, и провести с нею как можно больше времени. А за такое можно и честного имени лишиться, и головы. И если имя сейчас Даан носил чужое, то голова как раз была своя собственная. Впрочем, он понял, что всё равно уже потерял голову, заметив улыбку Госпожи Миррэтрис, которой был награжден её августейший собеседник.
– Маэстро дель Альфорд, – услышал Даан сквозь окутывающую его мечтательную дымку голос какой-то дамы, протягивающей ему ручку в призывном жесте. Даан, чьи расчеты быть приглашенным оправдались, ответил миледи любезной улыбкой, поклоном и комплиментом, и прошествовал с нею в круг готовящихся к танцу.
На огороженной площадке оказалось несколько пар – по три в ряд, и Даан заволновался, что не успеет попасть в пару с прекрасной Госпожой столько, сколько ему бы хватило для того, чтобы хоть немного поговорить с нею. Гораздо меньше его беспокоило то, что та сарабанда, которой он учился когда-то в Киннаре, вероятно могла и отличаться от той, которую принято танцевать при дворе Императора эледов.
Степенная и величавая музыка наполнила зал. Пары плавно двинулись по сверкающей мраморной мозаике на полу, то соединяя руки, то останавливаясь для витиеватого поклона. Пришла пора смены партнеров, чтобы повторить проделанные движения, и Даан почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет из его груди – вожделенная Госпожа Миррэтрис встанет с ним в пару при следующей же смене кавалера. Она была близко, так близко! Он уже слышал шелест её роскошного платья и мог видеть каждый сверкающий камень на её головном уборе…
Механически выполняя движения танца и так же машинально улыбаясь своей нынешней паре, молодой человек едва дожил до того момента, как танцующие снова переместились относительно друг друга.
О, Боги! О, Создатель! О, Вдохновение! Вот она, прямо напротив Даана, её пронзительный взгляд, её лёгкая, чуть надменная улыбка, тепло руки в тонкой расшитой золотом перчатке – всё это сейчас принадлежит ему!
– Ваше Высочество! – едва не теряя сознание от восторженной радости, обратился он. – Не сочтите за дерзость слова простого поэта, теряющего разум от одного Вашего присутствия, что затмевает своим светом и звезды, и солнце, и яркость лун… Позволите ли Вы мне, благодарному за счастье находиться подле Вас в этот блаженный миг, говорить?
– Говорите, маэстро. Если успеете, – лукаво улыбнулась она. Пришла пора вновь сменить пары. Даан сощурился от досады. Придется снова ждать для того, чтобы продолжить свою речь, а ведь сказать хотелось так много, что в самом деле можно и не успеть!..
Музыка теперь казалась Даану бесконечно долгой и заунывной, и он даже подумал, что дирижер намеренно задал оркестру медленный темп, в отместку сбежавшему плясать солисту. Так или иначе, к тому моменту, когда Госпожа Миррэтрис во второй раз оказалась об руку с ним, он был готов продолжать свою пылкую речь немедленно.
– Позвольте же мне быть с Вами откровенным, прекрасная Госпожа! – горячо обратился он, чувствуя, как сам плавится под её взглядом. – Тот огонь, что разгорелся в моей душе, когда я впервые увидел Вас с оркестрового балкона – о, да, я знаю, что Вы тоже заметили меня в тот миг! – тот огонь с этого дня и до последнего моего вздоха будет наполнять мою жизнь смыслом и радостью. С того самого мгновения я понял, что без Вас нет мне жизни. Что лишь для Вас хочется творить и петь Ваше великолепие! Ни это ли величайшая из радостей простого поэта? Ни это ли любовь – основа всего сущего? Любовью к Вам поёт вся моя натура! И ту кантату, что я исполнял перед почтенными гостями Его Императорского Величества, я пел лишь для Вас. Ибо Вы отныне моё единственное вдохновение!
– Могу я быть с вами так же откровенна, маэстро? – поинтересовалась Госпожа Миррэтрис, не меняя улыбки.
– О, Ваше Высочество…
– Мы с вами стоим посреди бального зала. Пропустили смену партнеров. Как и финальные аккорды музыки… Хотя вам-то, конечно, такая невнимательность простительна.
– При всей Вашей внимательности, моя леди, – поспешил ответить Даан, едва ли задумываясь об опасности таких речей, – Вы простояли всю смену партнеров, слушая мои комплименты…
– Было бы не любезно перебить вашу вдохновенную речь, и не позволить вам высказаться, – тут же заметила Её Высочество. – Вы талантливый исполнитель, и мы рады, что вас рекомендовали выступить во дворце, маэстро дель Альфорд.
И, сглаживая неловкость этой странной ситуации, она, кивнув Даану, стремительно развернулась, и вернулась к Императору.
***
Даан абсолютно не понимал, как он оказался у большого фонтана в подвесном саду. Не осознавал, ни сколько времени прошло с того момента, как он дерзнул станцевать и так долго проговорить с Госпожой Миррэтрис, ни сколько времени он простоял, глядя на искрящиеся в мягком свете фонарей струи воды. Он лишь улыбался, чувствуя себя здесь и сейчас, наслаждаясь неторопливым ликованием, которым полнилась вся его душа. Он смог попасть во дворец Императора… смог выступить перед именитыми гостями, и все были в восторге от его игры. Даже сам Император и его спутница!.. Его великолепная спутница… Прекрасная, яркая, пронзительная Госпожа Миррэтрис. И ему, Даанелю Тэрену, простому и ни кем, на самом деле, не рекомендованному менестрелю, посчастливилось быть подле нее, вести её в танце, разговаривать с ней… и даже услышать похвалу из её уст. Из уст чародейки, что принадлежала к числу Высших. А ведь Даану никогда – даже во время жизни в светлом Киннаре – не доводилось видеть никого из архадов. Но сейчас Даан понимал одно: всё, о чем он теперь мечтает – служить Госпоже Миррэтрис. Быть с нею рядом, посвятить ей все свои умения и таланты, своё творчество, душу, сердце… всю свою жизнь!..
Менестрель поднял голову, и, поглядев в тёмное ночное небо, обратился к сияющей Северной Звезде с самой искренней молитвой.
– Маэстро Лин дель Альфорд, – Даан едва не вздрогнул, услышав голос мужчины, приблизившегося к нему совершенно бесшумно. Музыкант с некоторым ревнивым раздражением узнал в подошедшем того самого господина в зеленом бархате, с которым Её Высочество разговаривала на балу. Сложением он чем-то напоминал самого Даана, хоть был заметно ниже ростом, но это всё вовсе не вызывало к нему симпатии. Скорее даже наоборот.
– Одна высокопоставленная особа весьма интересуется вами, – продолжал незнакомец в зелёном, – и я имею честь тот час же сопроводить вас на аудиенцию.
– Весьма любезно с вашей стороны, сударь, – отозвался Даан.
– Следуйте за мной, маэстро, – пригласил незнакомец, и менестрель повиновался.
Они проследовали к ближайшей башне, миновали несколько залов и лестничных пролетов. Прошлись по сложным коридорам, спускаясь ниже, пока не оказались, судя по всему, в одном из длинных коридоров первого этажа. Другие гости уже практически не встречались здесь, и даже лакеев и слуг было почти не видно.
На широкой резной скамье, возле освещенного ярким люминарисовым светильником окна, сидела юная девушка в парадном платье жемчужного цвета и такой же расшитой накидке. Её изящные руки были скромно сложены на коленях; правую от тонкого запястья до локтя закрывал красивый, но, как показалось Даану, не слишком подходящий к такому фарфоровому образу, браслет. Она смерила музыканта холодным – как, судя по всему, положено было для юных фрейлин при дворе – взглядом, и Даан отмёл зародившуюся было тревожную мысль о том, что его позвали на аудиенцию к этой юной леди, а не к той, на встречу тет-а-тет с которой он надеялся.
Дальше в коридоре им встретился очень угрюмый господин. Лицо его выражало такую скорбь, будто бы во дворце был не бал по случаю Праздника Лебедей, а проходили чьи-то похороны. Тёмный серебристый камзол только подчеркивал траурный образ, и Даану сделалось как-то не по себе. Проводив безотрадным взглядом музыканта и его невозмутимого провожатого, угрюмый господин вернулся к прерванному созерцанию противоположной стены коридора.
Самой, пожалуй, удивительной из встреченных ими фигур, Даану показалась молодая женщина – крепкая, осанистая, в кроваво-красном одеянии, подбитом блестящим мехом и украшенном причудливым орнаментом вышивки, какие по памяти Даана было принято носить по торжественным случаям у норхтаров. Впрочем, в то, что на праздник прибыла делегация северян, можно было поверить без труда. Во время своего выступления Даан видел среди гостей самые разные наряды и уборы.
Тем временем провожатый Даана остановился у высоких закрытых дверей с массивными ручками в виде кованых желудей, и трижды постучал. Хоть никакого ответа не последовало, он распахнул двери, и, слегка поклонившись, пригласил Даана войти в зал.
Музыкант не заставил просить себя дважды. Он оказался в небольшом хорошо освещенном помещении, обставленном красивой мебелью из золотистого ореха, судя по всему, служившему гостиной для каких-то камерных приёмов или переговоров. Рядом со столом на витиеватых бронзовых ножках было расставлено несколько кресел. В одном из них восседала сама Госпожа Миррэтрис, при взгляде на которую у Даана в груди подпрыгнуло сердце.
Госпожа непроницаемо улыбнулась, жестом предлагая Даану занять кресло напротив нее.
Даан, поклонившись, повиновался. Молча – он всё ещё не мог поверить в реальность происходящего.
– Жду распоряжений, Ваше Высочество, – напомнил о себе молодой человек в зеленом бархате, сопроводивший Даана до этой гостиной.
– Благодарю, Наэрис, – ответила Госпожа. – Я дам знать, если что-то понадобится. И позаботься о наших вновь прибывших гостях.
– Да, Ваше Высочество, – коротко поклонился названный Наэрисом, и покинул зал.
Госпожа Миррэтрис перевела взгляд своих пронзительных глаз прямо на Даана, и он почувствовал, как у него пересыхает во рту.
– Итак, маэстро, – начала прекрасная Госпожа, – должна признаться, ваше выступление сегодня порадовало всех, а появление в принципе взбудоражило весь двор Его Императорского Величества.
– О, – отозвался польщенный музыкант. – Это такая честь для меня, Ваше Высочество!..
– Хотелось бы немного больше узнать о вас. Вы, несомненно, учились в Киннаре. И даже если бы этого не было известно нам наверняка, не трудно было бы догадаться об этом, едва лишь вы начали играть.
– Ваша похвала, прекрасная Госпожа, лучше любой награды для скромного служителя Искусства, – ответил Даан, приложив руку к груди. – Ещё большей наградой для меня может быть лишь Ваше общество, так сильно волнующее моё сердце!
– Вы говорите о своих чувствах, маэстро? – уточнила Госпожа Миррэтрис.
– О да, прекрасная Госпожа… – Даан не осознавал сам себя от радости, что ему позволяют быть искренним в признаниях. – И я готов повторить о них столько раз, сколько Вы захотите услышать! Я люблю Вас…
– И, говоря о своих чувствах, вы абсолютно честны?
– Да, прекрасная Госпожа.
– И перед самим собой, и передо мной?
– Да, прекрасная Госпожа!..
– И вы не станете лгать сейчас, глядя мне в глаза?
– О, Создатель и Его Божества! – всплеснул руками Даан, даже не догадываясь, куда его заведет этот разговор. – Разумеется, нет! Как я смею?..
– Расскажите мне о своем отце, маэстро. О матери. У вас есть братья или сёстры? А более дальние родственники? Как называется родовое поместье вашей семьи?
– О… – музыкант осёкся. Он ожидал, что вопросы, на которые ему предстоит ответить, будут носить куда более романтический характер. Конечно, от такой властной дамы можно было бы ожидать самых решительных действий. Однако, предположение о том, что она интересуется его семьёй, видя в нём какой-то сердечный интерес, казалось чересчур смелым даже самому менестрелю. Нет, за всем этим явно стояло что-то другое.
– И последний вопрос, маэстро, – Госпожа поднялась на ноги, глядя на Даана сверху вниз своими пронзительными синими глазами. – Как вас на самом деле зовут?
– Даанель Тэрен, – просто и честно представился музыкант.
Госпожа Миррэтрис встретила это откровение холодным молчанием.
За дверью раздался шум и донеслись голоса.
– Прошу, – не сводя ледяного взгляда с Даана, Госпожа Миррэтрис разрешила визитёрам войти в зал.
На пороге гостиной появилась целая процессия. Во главе её шагал Наэрис, следом – уже знакомый Даану угрюмый тип в серебристом камзоле. За ними, эмоционально жестикулировал, сыпля на кого-то проклятиями, Лин дель Альфорд – настоящий, собственной персоной. Замыкали шествие два стражника.
– Вот ты где, чертов пройдоха! – голос Лина сорвался на неприятный визг, когда он увидел сидящего в кресле Даана. – Негодяй! Подонок! Скотина! Да я сейчас тебе кровь пущу!
– Следи за языком, невежа, – внезапно подал голос угрюмый господин, пришедший вместе с Наэрисом. Голос этот был совершенно ровным, словно говорящий не испытывал абсолютно никаких эмоций.
– Да, тут, между прочим, прекрасная дама, – напомнил Даан, больше, чем самим оскорблением возмущенный тем, что Госпоже Миррэтрис пришлось выслушать скверные слова дель Аль- форда, кинутые в его адрес.
– Не нуждаюсь в Вашей защите, сударь, – сухо ответила на это Госпожа, и обратила взгляд на побледневшего Лина. – Можете высказаться.
– О, Боги, Ваше Высочество! – истинный Лин дель Альфорд пал на колено, низко склоняясь перед дамой. – Милостивейшая Госпожа Миррэтрис! Прошу извинить меня за грубость, но я… я…. – тут он всхлипнул, снова переходя на истеричные взвизгивания, – Я оскорблён этим… этим… человеком! Я унижен, моя честь поругана, а репутация испорчена навсегда! Горе мне!
– Переигрываете, сударь, – вставил слово Даан.
– Молчать, – снова оборвала его Госпожа Миррэтрис, и жестом велела Лину продолжить.
– Этот… простите, негодяй… украл мою парадную одежду! Мои документы! Моё имя! Он нагло присвоил их себе, и пробрался во дворец!
– Значит, вы – Лин дель Альфорд? – Госпожа Миррэтрис посмотрела на едва ли ни хнычущего молодого человека.
– Да, милостивая Госпожа!
– Его личность подтверждена, Ваше Высочество, – доложил Наэрис, – есть свидетели, которые могут поручиться, что этот человек и есть истинный Лин дель Альфорд. Так же, как и подтвердят личность Даанеля Тэрена.
– Хорошо, – чуть нахмурилась Госпожа Миррэтрис. – Понятно. Что можете сказать в ответ на эти обвинения, сударь? – она вновь повернула лицо к Даану, который всё так же продолжал сидеть в кресле, и поднялся только теперь, когда Госпожа к нему обратилась.
– Я действительно на время одолжил вещи господина дель Альфорда. Это правда, – чистосердечно признался Даан, – как правда и то, что я собирался их вернуть при первом же удобном случае. Мне вовсе не нужно чужого! Я просто хотел попасть во дворец Императора, вот и всё.
– Нет, не всё, – возразила Госпожа Миррэтрис. – Теперь вам придется ответить на вопрос, с каким именно умыслом вы проникли во дворец, скрываясь под чужим именем?
– Я просто хотел выступить во дворце, перед самой уважаемой публикой, прекрасная Госпожа, – признался Даан, снова поклонившись ей.
– Вы слышите?! Он украл мою жизнь! – пискнул Лин. – Это я должен был выступать здесь, на празднике! Я! Я, а не он! Я, Лин дель Альфорд! Я требую справедливости! Пусть мне возвратят моё честное имя и мой прекрасный наряд! А его…. Его пусть покарают, милостивая Госпожа! По всей строгости, как он того заслуживает!
– Ну что ж. Наэрис. Проследи, чтобы сударь Тэрен вернул потерпевшему его одежду, все официальные бумаги и всё, что было похищено, – распорядилась Госпожа Миррэтрис. – После – запереть сударя Тэрена на время дознания.
– В цитадели? – уточнил Наэрис.
– Именно.
– В цитадели? – встрепенулся Даан, всё это время тихо слушающий о своей участи. – Неужели Вы хотите сказать, что я буду иметь честь попасть в саму цитадель Цере-де-Сор, куда даже не всякий высокопоставленный вельможа может получить приглашение?! Вот это да!
Госпожа Миррэтрис и Наэрис коротко переглянулись. Угрюмый господин у дверей остался непроницаем.
– Я распорядилась, – напомнила Госпожа Миррэтрис, и величественно направилась к выходу из гостиной.
– Постойте, Ваше Высочество! – окрикнул Даан. – Разве Вы не будете проверять, насколько честно я выполняю приказ и возвращаю господину дель Альфорду его имущество?
Но Госпожа Миррэтрис не только не ответила на его слова – она даже не замедлила шага. И вскоре о её недавнем присутствии напоминал только едва уловимый аромат духов. Даан с грустью подумал, что вместе с прекрасной Госпожой его сейчас покинула и та удача, что до недавнего момента во всем ему сопутствовала.
Не прошло и получаса как пленённого менестреля, одетого в казенную одежду и закутанного в длинный плащ – чтобы не привлекать лишнего внимания – провели по коридорам и лестницам ниже, в одно из подземных помещений замка. Спуск в это помещение был довольно узким – идти по ступеням можно было лишь по одному. Сам небольшой зал, куда спустилась процессия, был правильной круглой формы с ярко освещенным куполообразным потолком. Абсолютно гладкие каменные стены, никакого декора и убранства – в этом зале невозможно было спрятаться или укрыться где-нибудь. Можно было подумать, что здесь совершаются какие-то странные обряды. Или казни. От этой мысли Даану сделалось не по себе. И особенно это неприятное чувство усилилось, когда он внимательно оглядел конструкцию, помещенную в самом центре зала. Это была овальная рама, большая, выше человеческого роста, украшенная пятью крупными мерцающими черными камнями. Из такого же камня была сделана площадка у основания рамы. К ней вел круглый пьедестал из пяти широкий ступеней. Внутри рамы переливалась непонятная субстанция, похожая на ртуть или жидкое серебро. Однако, сходная с зеркалом поверхность тем не менее ничего не отражала.
У пьедестала стояли на карауле четверо стражников. Наэрис, возглавляющий процессию, обменялся с начальником караульных несколькими непонятными фразами. Судя по происходящему и Даан, и все люди, его сопровождающие, должны были пройти сквозь эту непонятную раму.
– Вам, сударь, доводилось путешествовать порталами? – обратился к музыканту Наэрис, подавая знак стоящим позади стражникам.
– Не имел такого удовольствия, – отозвался Даан, которого подтолкнули вперед, к пьедесталу.
– Значит, у вас появился шанс, – Наэрис легко поднялся по ступеням к переливающейся серебром раме.
– О, Создатель! Кажется, я за последний месяц не видел столько нового, сколько за сегодняшний день, – воскликнул Даан, последовав за ним уже безо всякого опасения. Ему и правда стало очень интересно как это – путешествовать порталами. Как бы там ни было, но даже это заключение под стражу было каким-то чудным, особенным и совершенно ни на что не похожим.
– Ну – то ли ещё будет. Советую на время перехода зажмуриться. А то голова закружится с непривычки-то, – посоветовал его собеседник, подходя вплотную к портальной раме.
– Ты слишком любезен с преступником, – напомнил о себе угрюмый спутник в серебристом камзоле, крепко схватив Даана за плечо. Наэрис усмехнулся, и шагнул в портал.
– А я не в накладе от любезного обращения, – заметил Даан, указав красноречивым взглядом на слишком сильно сдавливающую плечо руку. – Да и кроме того, я не преступник, а…
– Пошевеливайся, – прервал его мрачный сопроводитель, и, не убирая руки, втолкнул в серебристую гладь портала.
Даан машинально зажмурился от яркого света, вспыхнувшего вокруг него, и непонятной, оглушительной тишины. Переход занял всего несколько мгновений, и Даан оказался внутри точно такого же зала, как был во дворце – лишь стены казались более светлыми, и охраны внутри комнаты стояло больше.
– Цитадель Цере-де-Сор, – объявил уже спустившийся со ступеней пьедестала Наэрис.
– Этого – в камеру, – коротко приказал стражникам угрюмый сопровождающий, и указал на осматривающегося по сторонам Даана.
ГЛАВА 5
Обстановка в камере оказалась неожиданно пристойной. Даану прежде много раз грозили тюремным заключением – по его абсолютному убеждению за совершенно не стоящие такого наказания поступки. Бывало, что за слишком уж «срамные» стишки или чересчур настойчивую попытку завладеть вниманием какой-нибудь прекрасной дамы его запирали в подвал. А как-то раз в городке Кэлваар даже подержали в карцере три дня – залез в окошко спальни дочери губернатора – прочитать панегирики20, написанные в честь её золотисто-карих глаз – и она была вовсе не против!.. Да и в Денфессе он почти неделю в темнице просидел. Решили они тогда с новыми его приятелями-школярами добыть каменный бюст Анцитллия, что красовался во дворе местной гимназии, да закопать его у городской пристани. Как раз тогда Даан написал пьесу «Мудрец и золотистый песок», и для лучшей иллюстрации произведения требовалось именно это. Конечно, такая светлая идея пришла приятелям далеко не после первого кувшина доброго вина. А пойманных во дворе гимназии охаверников бросили в тёмную, да потом еще и заставили работать на благоустройство территории «храма науки», который молодцы пытались осквернить.
В общем, не понаслышке знал этот менестрель о том, как выглядят места лишения свободы. Но его представления о темницах, как о холодных, сырых, мрачных каменных коробках, полных грызунов, отвратительных насекомых, а часто и не менее непривлекательных сокамерников в отношении этого помещения не оправдывались. Напротив – здесь было и сухо, и чисто. Ровные стены и пол из темно-серого камня, высокий потолок – захочешь не дотянешься. Простой стол у стены и стул со спинкой рядом. Кровать – довольно узкая и достаточно жесткая, но вполне приемлемая для сна. Даже уборная в отдельном закутке. Несколько люминарисовых светильников на стенах – с простенькими жестяными ставнями для регулировки яркости света. И светильники были довольно важным предметом аскетичного интерьера, поскольку в камере не было ни одного окна. Массивная дверь, к которой вело три ступени, обита металлическими пластинками. На уровне глаз взрослого человека в двери была узкая зарешеченная прорезь, сейчас наглухо закрытая. Если бы не эта деталь, камера могла бы показаться и комнаткой на каком-нибудь неплохом постоялом дворе в глубинке. И Даанель Тэрен был здесь совсем один.
Сперва музыкант даже не слишком опечалился своему пребыванию в этой темнице. В конце концов, по собственному своему разумению, никакого страшного преступления он не совершил. Ну похитил наряд, ну выдал себя за другого человека… Но он честно расплатился со всеми, кто оказывал ему те или иные услуги, взял только парадный камзол, даже не притронувшись к чужой бесценной лютне. И то, наряд и похищенные бумаги Даан даже собирался вернуть владельцу по окончанию всей этой красочной истории с выступлением во дворце. Сам, и без какого бы то ни было розыска и принуждения. Тем более что это и так случилось, когда обман был раскрыт, и потерпевшему Лину дель Альфорду было возвращено его «имущество и честное имя» прямо там, в ореховой гостиной. В целом, Даан полагал, что совесть его чиста. И с этой чистой совестью он спокойно выспался, отдохнул, умылся, подкрепился появившийся на столе за то время, пока он спал, едой. Еда была скромной, но вполне сносной. И Даан громко благодарил за неё, хотя не был уверен, слышит его кто-нибудь или нет. Он то сидел на стуле, то забирался с ногами на кровать, то расхаживал по камере, перебирая в памяти всё то, что произошло на балу по случаю Праздника Лебедей, и что было до него. Вспоминал мельчайшие подробности и детали, смаковал похвалы его игре, озвученные фразы, особенно те, что были придуманы им наиболее удачно. Но чаще всего в памяти его снова появлялся обжигающе притягательный образ прекрасной Госпожи с ярким, пронзительным взглядом…
Сладостные видения, однако, довольно скоро сменились некоторым беспокойством. Даан перестал понимать, сколько прошло времени с тех пор, как он очутился в этой камере. Ничего не происходило. Ничего не изменялось. Только поднос с едой появлялся в его комнате, а затем исчезала использованная посуда – и всё это происходило исключительно в те часы, когда Даан забывался сном. И то он даже не был уверен, длились эти сны часами или минутами, или днями. Отсутствие окон в камере, абсолютно ровный свет светильников и полная тишина – за стенами, за дверями – напрочь лишили его понимания о том, сколько времени он провел здесь. Лишь то, что щеки его покрывала довольно мягкая щетина, указывало, что с момента его заключения прошло не больше недели. Никто не приходил, не задавал вопросов, не разговаривал с ним. И эти тишина и неизвестность начинали изводить его.
Спасаясь от окружающего безмолвия, Даан принялся разговаривать сам с собой. Он пел, декламировал стихи, разыгрывал отрывки пьес и даже на ходу придумывал новые, жалея еще и о том, что не имеет никакой возможности их записывать. Танцевал, топал ногами, шумел, как мог. Несколько раз витиевато выругался. Но никто не отозвался из-за запертой двери. Поносить Императора и действующее правительство эледов музыкант пока не решился, рассудив, что таким будет самый последний шаг его отчаяния. Но от этого шага его сдерживало уже не многое – теперь он не понимал, в течение которого времени он колеблет воздух своими речами? Прошел день, или всего несколько часов? Изоляция, неизвестность и томительное ожидание превратились для Даана в тягучую, отвратительную пытку, от которой спасал только сон, в котором вновь и вновь являлась к нему прекрасная и пронзительная Госпожа…
***
Это пробуждение приготовило Даану неожиданный сюрприз. На столе вместо подноса с едой, который появлялся там за время сна заключенного, обнаружилась чистая смена одежды, а под столом и башмаки, и собственные сапоги Даана. Те самые, в которых он прибыл во дворец. Интересно, что всё это означает? Его хотят продержать здесь, в безмолвном и безвестном ожидании еще неопределенное время, и даже что-то из вещей выдали? Музыкант хмуро посмотрел на запертую дверь, словно она могла дать ответ на его вопросы. Но дверь, конечно, оставалась совершенно безмолвной – и даже за нею никакого шума не послышалось. Даан вздохнул, и продолжил рассуждать. Смена одежды так же может означать, что его куда-то – наконец! – поведут. А Даан был готов уже даже пойти на пытки, лишь бы хоть как-то прояснить нынешнюю ситуацию, да увидеть и услышать других людей. Но кто бы принес заключенному его сапоги, собираясь действительно вести на пытки?.. Так или иначе, если за его действиями следят – а в этом менестрель ни секунды не сомневался – пока он не сделает того, чего от него ожидают, дело дальше не сдвинется. А раз так, то к чему откладывать начало представления?
Даан скинул с себя прежнюю тюремную робу, от души потянулся – да-да, кто там наблюдает – пусть завидует! – и отправился в отгороженную уборную. Умылся, плещась прохладной водой, пригладил волосы. Вернулся к кровати – конечно, как он и думал, его старой одежды уже и след простыл – и принялся одеваться в новое. Ткань была жестковатой, но, впрочем, кажется, нигде не натирала. Даан немного подумал, и решил обуться в сапоги. Заправил штанины в голенища, посчитав, что так будет краше и лучше – насколько это могло быть в том месте и тех условиях, в которых он сейчас находится, и рассудил, что он вполне готов встретиться с тем, что уготовано ему Судьбой. И слишком долго ждать ему не пришлось.
Дверь открылась стремительно и бесшумно – Даан сначала даже подумал было, что ему показалось – и так же быстро закрылась, впустив визитёра на порог. И музыкант ахнул. По ступеням, ведущим от двери, неторопливо спустилась та, кого он больше всего надеялся, но меньше всего ожидал увидеть в своём заточении. Прекрасная Госпожа Миррэтрис, одетая сейчас в тёмно-лиловый охотничий камзол, остро подчеркивающий её элегантную женственность, явилась как самое удивительное видение. Даан почувствовал, как сердце его начинает неистово колотиться в груди, а ноги подгибаются, заставляя рухнуть на колени. Госпожа Миррэтрис оставила падение музыканта ниц без внимания, прошествовала к столу и неторопливо сняла с изящных рук узкие перчатки. Дама чувствовала себя спокойно и уверенно – будто вовсе не в камеру к подозреваемому пришла.
– Итак, сударь Тэрен, – обратилась она, глядя на узника сверху вниз. – Я задам вам несколько вопросов.
– О, Боги, прекрасная Госпожа..! Я умоляю Вас – говорите! Не молчите только, прошу… – взмолился Даан, чувствуя, что у него пересыхает во рту. Казалось, он вечность не слышал человеческого голоса, и тут вдруг словно по волшебству или невиданной божественной милости ему является царица его недавних грёз, и начинает разговаривать с ним. Звук ее голоса дивной музыкой звучал в измученной тишиной голове музыканта, одним этим заставляя его испытывать неописуемый восторг.
– Вот как? – чуть приподняла брови леди. – Что ж, я продолжу. Однако ответы на свои вопросы я рассчитываю получить исчерпывающие. Поэтому не надейтесь отмалчиваться, когда вам будет дано слово.
– Как будет угодно Вам, Госпожа… – Даан едва ли решался поднять на неё взгляд, словно боясь ослепнуть от прекрасного видения.
– Даанель Тэрен. Тридцати четырёх лет от роду. Ростом в три с половиной талва21, что условно равняется пяти локтям. Телосложения астеноморфного. Шатен, кудрявый, глаза зеленые, – она словно читала его досье по памяти. – Рожден в вольном городе Киннаре и относится к благородному числу так называемых «Детей Вдохновения». Родители неизвестны. Воспитан в Доме Высшего Изящества, обучен нескольким видам искусств, особые способности проявил в ораторстве, стихосложении и игре на струнных музыкальных инструментах. Учился с охотой. Преподавал. Имел связи. Был на хорошем счету до поры до времени. Двадцати семи лет пожизненно изгнан из Светлого Киннара за…
Госпожа сделала паузу. Слегка усмехнулась, увидев, как слушающий её узник поменялся в лице, словно ожидая удара. Видно причина изгнания – как и сам его факт – до сих пор являлись для молодого человека темой крайне болезненной.
– … за проступок, о котором сам сожалеет до крайности, – она вдруг решила смягчить нелицеприятный факт биографии Даана, наблюдая, как светлеет его лицо. И продолжила сухое перечисление. – Музыкант, исполнитель. После изгнания из Киннара странствует, зарабатывая на жизнь бродячим менестрельством, изредка получает заказы на произведения или речи. Неоднократно нарушал общественный порядок. От крепкого вина кратковременно, но непременно слабеет умом. Крайне неравнодушен к женщинам и девицам. Вступал в беспорядочные внебрачные связи со многими из них, но ни одной не оставил приплода, чем гордится. Поступает непредсказуемо и необдуманно. Так ли, сударь Тэрен?
– Так, великодушная Госпожа, – покорно подтвердил Да- ан. – Да не всё. С той поры, как Вас увидел, равнодушным сделался к любым другим женщинам и девицам. В остальном же жизнь моя Вам уже лучше меня самого известна.
– Что ж, сударь, – Госпожа Миррэтрис никак не отреагировала на признание. – Мои люди собрали о вас довольно полную информацию – я лишь грубо перечислила тезисы из прочитанных мною бумаг и отчетов, которые они сделали. Но какой бы полной эта информация не казалась, она всё так же не отвечает на вопрос – зачем вам понадобилось выдавать себя за другого человека, проникать во дворец и быть в непосредственной близости от августейшей особы. Зачем вам это понадобилось или кто нанял вас? Отвечайте.
– Прекрасная Госпожа, – Даан решился поднять на неё взгляд, и смотрел прямо и открыто. – Если я отвечу – поверите ли Вы моим словам? Я попал во дворец почти случайно. Да! Никто меня не нанимал, и сам я ничего не планировал… ну… почти. Узнал про Праздник Лебедей. Захотел выступить в столице. Прибыл в столицу… А потом так получилось, что захотелось выступить не просто в столице, а во дворце. А тут Судьба помогла – случай подвернулся. А если случай подворачивается – разве же можно отказаться от такого? Это всё равно что отказаться от мечты!
– И часто вы вот так мечтаете, сударь? – прохладно усмехнулась собеседница.
– Да постоянно! – с жаром ответил музыкант. – Из этого же состоит жизнь!
– Неужели?
– Да! – Даан поднялся на ноги, готовый рассказывать о смысле своей жизни и всех её принципах. – Мне подвернулся случай исполнить мечту – выступить во дворце. А когда я выступил, я вдруг понял, что моя мечта изменилась. Мне захотелось выступать перед почтенной высокородной публикой не от случая к случаю, а постоянно… Но когда я увидел Вас, прекрасная Госпожа, я понял, что все мои предыдущие мечты совсем ничего не стоят в сравнении с…
– Довольно, – остановила его речь леди, явно нежелающая выслушивать дежурных комплиментов. – Версия «Я сделал так просто потому что мне захотелось» не выдерживает ровно никакой критики.
– Но почему? – изумился Даан, даже обидевшись, что его откровенность не воспринимается всерьез.
– Невозможно поверить в истинность такого мотива, – заявила Госпожа. – Дело выглядит вот как. Кто-то нанимает ловкого менестреля, способного на сомнительные и необдуманные поступки. Подсказывает, когда лучше попасть во дворец и кого из малоизвестных музыкантов там ждут. Менестрель следует указаниям, и под чужой личиной оказывается в императорском дворце. Ему удается отвести всем глаза и втереться в доверие, но он не удосужился устранить свидетелей, и его обман раскрыт. Остается выяснить, для чего именно этот не слишком, как оказалось, ловкий менестрель был нанят – убийство или шпионаж? – и кто наниматель. Но то, что подозреваемый, схваченный с поличным, отказывается отвечать на прямые вопросы и обвинения, отпирается, сочиняя вздор про мечту…
– Не называйте мои мечты вздором! – вдруг вспыхнул Даан. – Я живу ими и их воплощением!
– Нельзя жить пустой мечтой! – отрезала Госпожа Миррэтрис, разворачиваясь, чтобы покинуть камеру.
– Я докажу Вам! – воскликнул Даан, шагая за ней следом. – В мечтах зарождается яркость жизни. В мечтах разгорается её сладость! Больше сладости – лишь в Ваших губах. Я мечтаю о Вашем поцелуе, Госпожа, и в этой мечте вся моя жизнь сейчас!
Он успел лишь схватить её за плечо, чтобы привлечь к себе. А дальше – яркая вспышка, сухой треск разряда молнии, острая боль, пронзающая с головы до ног, заставляющая мускулы беспорядочно сокращаться, немыслимо закручивая тело. Полет, невесомость, резкий удар обо что-то – спиной и затылком, затем локтями и коленями – особенно правым… перед глазами – муть и белая пелена, не желающая уходить даже если сильно потрясти головой. И голоса. Они звучат будто бы не рядом… два женских голоса, говорящие на каком-то непонятном языке…
Один из них принадлежит Госпоже, это точно. Второй голос выше, мягче – словно говорит совсем юная девица… Но что юной девице делать в таком месте?
– At ene l’arde. Arr unto lesso da Arkseid’en. (Ну хорошо. Тогда будет клятва Архадов)
– Ene l’arde, Ermella Mirratris! (Хорошо, Госпожа Миррэтрис!)
– … Ermella Mirratris… – повторил Даан плохо слушающимся языком. Он не совсем понимал значения этих слов, полагая лишь, что они имеют отношение к прекрасной и жестокой Госпоже. Зачем же было делать так больно? Конечно, Даан повел себя крайне непочтительно, но…
Его перевернули, укладывая на спину, и пощупали пульс на шее. Даан приоткрыл глаза, которые зажмурил прежде, стараясь прогнать белую пелену. Зрение вернулось – только мушки перед глазами плавали. Госпожа Миррэтрис стояла недалеко, взгляд у нее странный – и холодный, колкий, и при этом какой- то встревоженный. А рядом с собой Даан увидел ту самую юную девушку, что встретилась ему однажды в коридоре, ведущем к ореховой гостиной во дворце Императора. Сейчас она, конечно, была одета вовсе не в то парадное платье, что было на ней тогда, а в форменное одеяние то ли студентки, то ли сестры милосердия. И волосы заплетены…
– Он полностью в сознании, – подтвердила она, – более того – повреждений никаких не вижу. Только несколько ушибов, мускульный тонус повышен, да пульс учащен. Но это и понятно…
– Верно, Айлин… но ведь… – Госпожа Миррэтрис на миг нахмурилась, словно в чем-то засомневалась, а потом добавила сухо. – Впрочем, я всё сказала.
– Да, Госпожа, – ответила девушка.
– Стража! – окрикнула Госпожа Миррэтрис тех, кто стоял за дверями. – Останетесь здесь для наблюдения. Будете выполнять все указания леди Вент-де-Росса. Обо всем докладывать мне незамедлительно. Выполняйте.
Даан услышал шаги стражников, почти скрывшие от него удаляющийся звук цокающих каблуков, и глубоко вздохнул. Вздох получился неровным.
– Поднимите его, и уложите на кровать, – тем временем распорядилась оставшаяся за начальницу девушка.
Пара стражников без ропота и особенных усилий выполнила приказ. Еще двое остались стоять у входа. Один у подножия короткой каменной лестницы, другой – у самой запертой двери.
Девушка между тем склонилась над распростертым на кровати Дааном, и принялась тщательно осматривать его, периодически записывая что-то тонким металлическим пером на листе пергамента, лежащим на краю постели. Музыкант заметил на её правой руке, сжимавшей перо, тот самый широкий витиеватый браслет с массивным переливающимся камнем. Кажется, она никогда не расстается с этим украшением…
А девушка в это время приподняла каждое веко Даана, глядя, как движутся зрачки, заглянула в рот и пощупала за ушами.
Записала. Попросила его сжать и разжать кулак, затем снова посчитала пульс.
– Что происходит? – промямлил Даан заплетающимся языком.
– Осмотр пострадавшего, – пояснила юная целительница, едва оторвавшись от своих записей.
– Как это я из подозреваемого сделался пострадавшим? – слабо усмехнулся узник.
– Пострадавшим от магической молнии, – уточнила девушка будничным тоном.
– Это была пытка? – поинтересовался молодой человек.
– Нет, – его собеседница свернула пергамент, – Это было справедливое наказание за вопиющую наглость. И я, честно говоря, считаю, что мало вам попало.
Даан очень хотел рассмеяться, но от этого заболело в груди. Вообще, всё правда. За дело, конечно, ему досталось. Не следовало позволять себе такой наглости. Или нельзя было иначе?..
– До завтрашнего дня не рекомендую принимать водных процедур, – продолжила юная сестра милосердия. – А вот побольше лежать и спать – рекомендую. Впрочем, думаю, это и так понятно. Двое останутся дежурить, – этими словами она обращалась уже к стражникам, – двое могут быть свободны.
Стражники, стоявшие у кровати, сопроводили её до выхода, сменив тех, что стояли у двери и лестницы, и остановились. Двое вышли из камеры вслед за девушкой.
– Спасибо, – медленно проговорил Даан, погружаясь в глубокий сон.
***
Покинув камеру узника, юная целительница поднялась этажом выше, и, оставив стражников в коридоре, зашла в офицерскую комнату.
Госпожа Миррэтрис сидела в кресле за длинным столом, и, хмурясь, изучала какие-то документы. Заметив вошедшую, она отложила чтение.
– Что скажешь, Айлин?
– Ну… Состояние стабильное, – немного замялась девушка. – Более тщательный осмотр подтвердил, что никаких глубоких повреждений и вообще угроз для жизни нет. Конечно, организм пребывает в потрясении после электрического удара, но… В общем, я полагаю, что через несколько часов он полностью придет в себя. Я бы понаблюдала за полученными в результате… падения ушибами. Сейчас составила первичный отчет. Вот он, – Айлин протянула сделанные в камере Даана записи.
Госпожа Миррэтрис пробежала текст глазами, и задумчиво потерла подбородок.
– Интересно. В одном из рапортов, полученных от наших дознавателей, тоже есть несколько любопытных упоминаний. Вот, взгляни, – дама указала на один из лежащих на столе листов, – Там говорится о телесных наказаниях группы бесчинствующих студентов в Денфессе. Наш новый знакомый отдельно отмечен в числе охальников.
Айлин прочитала предложенный абзац и нахмурилась.
– Что же все это значит?
– Хороший вопрос, – ответила Госпожа Миррэтрис. – Для того, чтобы найти ответ на него, придется тщательно изучить этого человека. И понять, могут ли эти особенности быть нам полезны. Но сперва его следует подвергнуть Клятве Архадов. Только так мы сможем быть уверены в его намерениях. И если он был и останется абсолютно честен, лучше будет держать его в числе приближенных. Он говорил о том, что хочет служить. Что ж… Айлин, когда будешь проводить следующий осмотр, прозрачно намекни нашему знакомому, что для него здесь найдется рабочее место.
– А если он погибнет во время произнесения клятвы? – осторожно спросила девушка.
– Тогда у нас станет одним беспокойством меньше, – Госпожа Миррэтрис сложила листы пергамента стопкой и прижала их сверху ладонью. – Принесение Даанелем Тэреном Великой Клятвы Архадов назначено на полдень послезавтра. Я оповещу совет.
– Да, Госпожа, – Айлин коротко поклонилась.
– И ещё… – Госпожа Миррэтрис поднялась из кресла. – Никого, кроме нас двоих – даже Наэриса, Селена и Ярру – не стоит посвящать в подробности нашего исследования. И тем более сам Даанель Тэрен не должен до поры ничего знать. Это всё.
– Да, Госпожа.
***
Даан проснулся в довольно хорошем расположении духа. Он всё так же не был уверен в том, какое сейчас время суток и сколько он проспал, но он уже был в камере не один, и искренне этому радовался.