Черно-серый

Только лишь он, в толпе прохожих, шагал не оборачиваясь, полностью уверенный в себе. Мир казался красочным, ведь планировал он поговорить с той, которую ждал. Серые деревянные здания напоминали совсем не скудные домики, а настоящие царские хоромы. Луна светила краше солнца. Чрезвычайно красивыми он считал и звезды, словно опадающие на деревянные крыши из гонта. Словом, земля из-под ног ушла в те секунды. Даже запамятовал, что на лицах его окружения будет траур и горе. Правда, стоит отметить, люди у входа в кабаре были поразительно веселы. Впрочем-то, кому, в сути, есть дело до малоизвестного Мамонова? В остальном, в прочем, он был так окрылен любовью.

Не заметив как быстро доковылял, в прямом смысле слова, взгляд Нила устремился на афишу. Его прелестное, отнюдь прекрасное объявление о выступлении, было заклеено иным:

Любимецъ публики

Лев Шноузер

въ программѣ

Первое впечатлѣніе

Словно змея ужалила, Собакин рассердился. В крови «лекарства» все меньше, любая мелочь может вывести на агрессию, не мудрено. Более того, если к одной мысли под воздействием дурмана привязаться – освободиться сложно. Внутри разгоралось пламя не только агрессии, но и кой какой досады, словно за неделю с хвостиком остался где-то позади. Б-г видит, все бы отдал за внимание публики с благотворительного концерта. Теперь сталось неуютно. Неужто «любимецъ публики» получит от них большее признание? Знать не знал его, и не хотел. Обязан быть на высоте, а для сего стоит хорошенько оттолкнуться со дна. Он хотел обозначить свою значимость, быть может, мнимую. Явно считая, что находиться должен один в лучах славы, разгневался, желая сорвать афишу, но сделать этого не мог. Посмотрят косо – такого допускать нельзя. Тем не менее, избежать этого не удалось.

На взводе, обогнув толпу граждан у входа, ринулся внутрь. Незнакомцы замечали, как не скрывая раздраженных эмоций, возвращается в прежнее русло исполнитель. Что касается до прочего, они были погружены в свои дела и разговоры. Поразились бестактности, на том все. Не знали они, с каким заоблачным настроением прежде Нил пожаловал. Можно полагать, имени даже его не помнили. Обычный ничем не примечательный человек.

Внутри пахло не так, как на прошлом концерте – хмель, спирт, затхлость и еле уловимая гниль. Возможно, так не было на деле, но мир вокруг Нила явно рушился под воздействием дурмана. Как и в любой другой день, небольшой зал занимали представители самого легкомысленного общества, только, стоит отметить, тогда их было несколько меньше привычного. Пусть время только подходило к началу, зрители собирались, да, думается, в связи с проблемами, о коих поведала Ефросинья Павловна, их будет не слишком много. Но, авось повезет. Помимо этого, чудилось, будто взгляды устремлены лишь на Собакина – больше не на кого. Мания преследования не покидала, но он прекрасно помнил для чего явился. Ни на что не взирая, принялся искать знакомых. Кровь приливалась к мозгу, а в конечностях наоборот появлялся холод – думалось скудно.

Не заметить мило воркующую компанию у сцены, так или иначе, сталось сложно. Бухарин, тот фляжник, что концерт последний затеял, а с ним и двое дам, кои проводили ночь с Нилом и Мамоновым несколько недель назад. Уж не думал, что снова с теми распутницами повстречается! Не хотел, в сути, поскольку волновали его иные вещи. И, кстати сказать, гадким да вульгарным на несколько секунд показалось ему поведение знакомца. Являясь излишне эгоцентричным, в голове та мысля надолго не задержалась, хотя порицать кого – совсем не его конек. Обнимает сразу двоих, да и чего? Если уж порицать – всех сразу, но делать то явно не ему.

Вечно веселые, даже в столь траурные дни, оставались таковыми. Словно в недостойной игра, они чокались бокалами, смеялись, но вмиг утешились, завидев пришедшего. Некая небрежность к нему все ж оставалась на лицах. Черненькая, та самая о кой разглагольствовал Саша, от чего-то разрумянилась, да чуть не подавилась. Чудовищный удел поджидали от хромающего Собакина. Думалось им, гульнуть теперь не выйдет. Хочется чего-то более шумного, да не знали они, что сетовать вовсе никто не собирался. Его сметал с ног гнев, вовсе не горечь от гибели приятеля.

– Неважно выглядите, Нил Тимофеевич! – усмехнулся фляжник, сильнее прижимая к себе черненькую, а та лишь взвизгнула от неожиданности. Неожиданным сталось и высказывание, словно последняя струна оборвалась.

– Вы что устроили? Разгул, стыд и срам! – указал он дрожащей рукой на сцену, за роялем на которой восседал еще один незнакомец. Опешив, трое переглянулись. Лукавит? – И без меня, – в тот же миг настроение вновь подскочило, а слушатели прыснули смехом.

– Глядя на внешний облик, заметно, что горевали, а вот по словам – вовсе нет, – вновь упрекнул фляжник. Хам. В тот же миг Нилу захотелось воротиться домой, назойливый человек – не лучшая компания, а блудницы, с коими уж имелась связь – сверх всего. Сталось противно. Играть роль страдальца совсем не хотелось – как в жуткую бурю, перемешалось все внутри.

– Я тут за делом, – слышалось, как настраивают рояль, совсем сбивая с мысли.

– Залить горе? – перебил. Молодые огрызки посмеялись, ничего не сказав. Все эти сцены так фатальны под чужой говор. Какой позор!

– От вас изволю требовать список гостей прошедшего вечера и еще кой чего, – замялся, хотя прежде такого не происходило. И кто только за язык тянул, для чего из-под одеяла вылез? Теперь уж не знал чего сказать, обнадеялся, что собеседники пьяны и расспрашивать не станут. Стены принялись давить на него, словно в психоделическом кризисе, а чужой смех на фоне – слишком звонкий и пронзительный. Появилось неизведанное стремление спрятаться. Не то, чтобы он был нежеланным гостем – просто потребление дает о себе знать.

– Хотите собственнолично проследить за делом Мамонова? – чуть склонил голову на бок, а взор его стал блистать. Говорил фляжник более серьезно, хотя, стоит отметить, делал то с трудом. Сей вопрос застал Нила врасплох, совершенно невразумительной показалась ситуация – концы с концами никак не мог свести. Это сюр какой-то! К чему речи толковать о погибшем, ведь исполнитель явно дал знать, что делать того не хочется. Умчался уж давно в неведанные дали Саша, закидали еловыми ветками, да всплакнув, позабыли. На прощании даже Собакин не присутствовал, так для чего столько вопросов чуждых? – Не просите. Нету. Туда приходили все, кто сам пожелал. Широкой я души человек, что поделаешь? – это раздосадовало, ведь план мог кануть в лету.

– Меня не спрашивали? Не искали? – точно знал, что история с Шофранкой не может быть завершенной.

Бухарин покачал головой, вопросительно глядя на Собакина. Спустя буквально мгновенье опомнился, принялся перечислять неких знакомцев, упомянул и пару зрителей – на том все. Заветного имени не прозвучало, от чего, стоит отметить, сталось очень горько. Под куполом муры, уж думал, что соврала Шофранка. Но, в прочем, трезвость рассудка еще имелась – для чего ей врать? Жаль, даже отчества с фамилией не успел узнать. Из всего этого явствует – плохо Нил себя почувствовал. Эта девушка с кафе – явно какая-то аномалия! Засела в разуме знатно, даже не ведал для чего желает отыскать. Опасно ли такое помешательство? Пора бросать разгульный образ жизни. Вероятно, все это от него. В нем явно все беды: перекрывает дыхание и влияет на рассудок. Надо осилить проблему, но не сегодня, верно. В связи с концертной программой некого «народного любимца», общими планами кабаре, выступить сегодня не удастся.

Гнетущее состояние не покидало, а лишь нарастало с паранойей. Не ведал выхода, кроме как снова отравиться, да потеряться временно. Было страшно, обидно, но одновременно желалось двигаться – от резких порывов надрывалось и рыдало сердце, не выдерживает боле. Словом, безысходное состояние. Зря только мотался, надрывался – сильно в любимом заведении не жаловали. Голова гудела, все лишь сильнее напрягало. Обращаться за помощью было боязно – кто чего подумает? Настали не лучшие времена, но клевать носом запрещается. Не знал уж, что нужно добиться, словно в самую страшную пургу остался на улице, иль гуляет по жуткому лесу в одиночестве – так запутался в себе. От жуткого давления в висках, казалось, вскоре кровь из носу пойдет. Это просто невозможно!

– Кой чего – то, о чем я догадываюсь? – вступила девушка, с которой Нил был некогда близок. Не совсем нравилась ее подача в разговоре, но не заинтересовать не могла. Очень уж ждал спасения. – Предыдущий опыт мне совершенно не был интересен. Весь вечер на взводе, а под конец с Галей, – кивнула в сторону черненькой. – Пришлось добираться самостоятельно. – От чего вы не удосужились помочь нам хоть до дома отправиться? Так нагло выгнали! – теперь уж Нилу чудилось, что его на колени опустили, принизили собственное достоинство, и грубо полили грязью. Совсем не хорошо, чтоб идея нечестивицы оскорбить так просто сошла с рук. Действительно, под утро прогнал прочь, было дело, но оскорблять – выходит за все рамки приличия. Считал он, правильно поступает с подобными людьми, и, впрочем, не надеялся вновь повидаться. Попытался придумать в ответ что-то колкое. В незнакомке и без сего нет ни капли буржуазности.

– У меня имеется, что ищешь, – его опередила черненькая, судя по вышеизложенному, Галя. Она выглядела гораздо менее интеллигентной по сравнению со своей приятельницей, а кривые зубы с серыми мешками под глазами превращали ее не в обычную ведьму, а в изумительно уродливую. Мужчины зачастую говорят, что таких спасает лишь фигура. Б-же упаси, и только она помочь может? – Но изволю просить, в таком случае, чего взамен, – изумительно Нил оглядел нелестную. Совсем нерезонно просить у него (!) в обмен что-либо, тем более человеку, выглядевшему словно гнилой кусок мяса. Неудачно выразилась, вероятно. Проведя несложную мыслительную цепочку, полез в глубокие черные карманы – там завалялось портмоне. – Ты действительно полагаешь, что в столь тревожное время мне требуются деньги? Ныне и самые высокопоставленные люди в панике, чего уж говорить о нас. Скоро жевать купюру будут, мне видится, – старалась пошутить, – а куповать на них нечего станет. Кратко говоря, не думаю я, что в столь враждебный день до дома доберусь.

– Я вам не извозчик, не прислуга, и даже не охрана, – совершенно в голове Нила не укладывалось о чем толкует мадам.

– Ты же добрался до нас? Вот и забери меня с Машей до дому, утром и следа не оставим.

Скривив лицо, вторая с порицанием посмотрела на Собакина. Он, заметив то, хотел выплюнуть пару неприятных словечек. Порванные чулки, короткое платьице, напоминающее ночную рубашку, и дорогое колье – явно нелицеприятное создание. О том, что знакомка ошибка не только молодости, но и природы, Нил задумался еще в то злополучное утро, а ноне видя ее в глупой шляпке с перьями, вовсе сравнивал с попугаем. Главное сохранять спокойствие, а то польет с три короба.

– С этим сучонком не желаю никуда идти. Я пусть устала уж сегодня, при данных обстоятельствах, тут останусь, – чудная жар-птица явно не собиралась льстить. Да и сам Нил, надо полагать, не особо планировал наступать на прежние грабли. Ишь, чего ей подавай! Такое впечатление, будто пригласили, хотя то, отнюдь, не правда. Говорит с претензией, словно знает Собакина не по мимолетной страсти. Любому не понравится. – К тому же, тут компания куда более развитая, веселая, и главное уместная!

– Ваш сон, дорогая, – использовал такое слово, ибо запамятовал имя, – я стеречь не обязуюсь. Вот знакомку позову! – перевел взгляд на порядком наскучившую черненькую. – Только, милочка, Галина, сейчас я не горю желанием здесь присутствовать.

По-человечески провести время не удалось, теперь грезил лишь воротиться домой. Галя и не отказывалась, сразу кивнула на предложенное. Немило попрощавшись, они покинули кабаре. Представление только начиналось, но, судя по всему, новоявленная спутница действительно валилась с ног, желая посидеть в тишине. В равной мере ощущал себя Нил. Тогда его моральное состояние несколько утихомирилось, скачки настроения закончились, пусть ненадолго. Его решение было абсолютно взвешенным, никаких необдуманных поступков. Много неприятного пришлось услышать, слава недолго там пробыл. Ничего толком, кроме порошка, не раздобыл, но и этому, стало быть, надо радоваться. С трудом тащился за дамой, коя передвигалась быстро и звонко, стуча красными каблучками. Она прекрасно видела, как натужно, опираясь на неизменный костыль, Собакин идет, но страшилась долго находиться во тьме бульваров. Ночь уж, как никак.

Огибая переулок за переулком, Галя неугомонно переходила от одного политического трактата к другому. Она высказывала свою позицию о положении в стране, но совсем смутно, несколько безграмотно. Иногда затихала, иль говорила тише, а слыша цокот лошадей, вовсе испуганно глядела по сторонам, хваталась за опорную руку Нила. Посему вечно останавливались, разглядывали чинно восседающих жандарм, проезжавших мимо, и продолжали путь. Потрясываясь, девушка провожала взглядом стражей порядка, а потом, в полтона, продолжала причитать. То ни так, и се неправильно делают… Уши вянут, слушая ее. Выглядели они, под немногими фонарями, как две маленькие и хрупкие пылинки.

Для Нила поведение Галины походило на шутовство. Конечно, доверия день не вызывал, но, откровенно говоря, то, о чем волнуются граждане – мало до него доходило. Разъезжают и пусть. Розгами не хлещут, из пистолета не стреляют, дурного слова не скажут – чего волноваться? Дама знатно раздражала, но вступать с ней в конфликт, стало быть, начетисто. Как бы серьезно она не говорила, да чудилось, пургу лишь нагоняет. Не слушал он, не вникал, так сделает и любой – слишком низка социальная ответственность. Не барышня, и не крестьянка. Собакин не сильно напрягался на сей счет. Тоже хотел оборачиваться, инда в мраке, прикрыть лицо – ныне казалось ему позорным расхаживать с подобной. Завидит кто, подумает плохое. Славу без того в своих кругах имел дурную, да вдруг Шофранка попадется? Очевидно, бросать любимые занятия не планировал, но чувствовать как барахтается в чужих глазах – дело гиблое.

Путь недалек, а заворачивая дворами можно было добраться совершенно быстро, только вот, тьма спальных районов тревожила Галю. Эта тягомотина, чудилось, не закончится никогда. Мамонову, вероятно, понравилась бы такая компания, и он с радостью вступил в разговор. Нил же молчал, стараясь продумать план действий на будущее. Думалось, надобно обмозговать рабочий день, привести себя в порядок, опосля влиться в колею. Правда что, застанет Шофранка в нехорошем виде или расположении духа, если продолжать дома чахнуть, вылезая только на работу, стоит избежать этого. Хотелось поскорее угостить ее чем-то, спеть, узреть реакцию и завести нежный диалог. В отличии от Гали, она не была потасканная годами, потому девушку хотелось изучать, словно открывая новые миры. Вне зависимости от достаточно завышенной самооценки Нила, ему казалось, что совершенно не соответствует Шофранке, милейшей души человеку. Как бы то ни было, прошлое не изменить, а будущее – нужно.

Напряженность обоих несколько преуменьшалась, когда показался пред ними длинный дом. Хотя он и имел всего два этажа, был громаден, очевидно потому, что квартиры там были большие, просторные. Собакин рассматривал крышу, на кою часто забиралась молодежь, и он не исключение – вальмовая форма позволяла сидеть там, встречать рассветы с закатами, производя впечатление на гостей. Ныне такие проделки небезопасны, и дело совсем не в ворчливых жителях. Родные места всегда как бальзам на душу, ничего не скажешь. Только лужа подле входа в парадную совсем была глазу не мила. Какой гадкий вечер!

Игриво, словно ребенок, Галя перепрыгнула преграду, затем потянулась к ручке двери. Уже внутри, наигранно, словно специально привлекая к себе внимание, громко вздохнула. Холодные стены отразили ее «облегчение» эхом, да надавили на больную голову спутника. Пусть был огорчен, но возвращение заиграло новыми красками, появилось некое спокойствие на душе. Отсутствовал какой-либо шум, никто никуда не спешил, и лишь изредка были слышны глухие переговоры соседей. Обычное состояние парадной ночью больно приятно и любимо сердцу. Тихо шептали коварные улицы, а дома уж чувствовалась полная безопасность.

Без лишних слов, повесив одежду, они проследовали к залу. Примолкли вовсе не потому, что не хотели будить прислугу, а по причине желания скорее потребить. Пагубное занятие, но трезвым ходить Нилу осточертело. Выставленные Галей условия соблюдены, а значится, даме стоило бы поскорее перестать копошиться в саке, искать то, чего он так ждал. На небольшом столике оказалась колба, от вида коей сердце его застучало быстрее.

За считанные секунды он избавился от принесенного, поделился с гостьей. Нечто внутри замерло в немом ожидании, появился трепет, от чего казалось, что он ученик в этом деле.

Первые десять минут он сидел запрокинув голову, занимаясь одним из привычных занятий – рассматривал потолок. Вновь слух прорезался, и каждый шорох, словно в двух метрах выстрел. Будто в мире ином находились.

– От меня чего требуется сегодня? – вопрошала Галя. Она жантильно улыбнулась, закинула ногу на ногу. Сидел бы Собакин ближе, притронулась к нему, притягивая внимание, показывая желание. Жаль, находился он поодаль, в своей совершенно чудной позе.

– Что? – вопрос Нила был совершенно незамысловатым, одначе от потолка он оторвался. Понял, конечно, что девушка желает охомтутать, но денег ей давать не планировал.

– Я ж дама не простая, – немного погодя, ответила. Опешил Собакин, чего теперь платить за ее присутствие надобно? – Планируешь уединиться? И мне хорошо, и тебе приятно, – с чего такие выводы – сложно полагать.

– Я вынужден согласиться?

– Нет, – рассмеялась, костлявой кистью поправила темные кудри. – Ты можешь позволить порадовать себя, и меня, в свою очередь, тоже.

– Что ж, по-твоему, вульгарность – это радость?

– Для тебя, смею полагать, да. Неспроста ж с моей работы почти все девчата с тобой знакомы: кто косвенно, а кто уж совсем близко. Говорят, много получают погостив у тебя. Говорят, тот еще кутила. Я-то сама одиножды тут была прежде, помнится.

Собеседник замолчал, словно ребенок коего долго ругали, опустил взгляд широких зрачков вниз. Многие юноши красуются друг пред другом сколько девушек сменили, мол, счет потеряли, да на его месте – это чеканная правда. Вправду не заметил, как множество дам прошло через него, сколько губ целовал, сколь шей гладил и волос трепал. Взалкал помыться раз сорок, а то и больше. Только вот, к печали его, сколько кожу не три, есть вещи от которых очиститься невозможно. Ох, кажется, как это было давно!

– Нет, – звонко, но в тоже время медленно опускаясь в шёпот, отрезал. – Они ошибаются, – хотелось откреститься от недавнего прошлого. – Это был не я, – в сущности, как дитя вел себя, решив соврать. Не планировал отстаивать свою позицию – чужими устами уж все сказано. Это, на самом деле, интересная реакция.

– Чего вы душой кривите? Коли денег нет – признайтесь.

– Довольно унижений на сегодня! Финансов у меня предостаточно, – и выглядел он вовсе не жалобно, вне зависимости от неряшливой одежды.

– Выходит, дело во мне? Только, слышалось, разных коллег вы потребляли, вне зависимости от их внешней красоты, по совести сказать!

Нилу хотелось поскорее закончить разговор, да вскрикнет если – ясно будет, что гонит пургу. Мерзко от себя, хоть голову на отсеченье отправляй. Делать нечего, сказать, впрочем, тоже. Себе объясниться не смог, отчеты родителям о разгулах не давал, чего уж о малознакомой Гале, слабой на передок? Быть может, просто весело время проводил? Отнюдь нет. Каждый день – беспробудная бренность бытия и горечь водки, боле не радовали, когда юношество миновало. Ныне это лишь рутина, то, без чего невозможно жить, но ответить на вопрос «почему?» сложно. Хочется ли кому находиться вечно в мраке? Очевидно, нет. Хочется ли кому в здравом теле его губить? Тоже нет. Можно предположить, он просто зависел от своего образа жизни, не задумываясь о будущем, словно поддерживая настоящее. Создал нужный образ – чего желать боле? Развлечения закончились, осталась только обыденность. Такое ощущение, что в отрочестве застрял.

– Галиночка, – решил перейти на привычную манеру общения, да ныне иные цели преследовал, нежели прежде, когда заводил подобные речи. Иногда подобным тоном, все ж таки, можно воспользоваться. – Вы чудесный и прекрасный человек, – говорить подобное было сложно, словно миллионы игл вонзились в язык. – Как девушка, смею выразиться, прелестны. Только вот, дело совершенно в ином. Не стоит нырять в пропасть моих размышлений, аки в чистейший рудник.

– Жениться, стало быть, решил? – никак не могла успокоиться Галя. – Для чего иначе верность хранить? Кому?

– Было б кому! – усмехнулся Нил, загадочно поглядев вдаль, к звездам, кои так смутно проглядывались в окне. – Хотя, все ж, есть кому, – и, очевидно, о сказанном вскоре пожалеет. Лишними были слова, дурман развязал язык.

– И кто же эта несчастная?

– Я не такой безалаберный, как тебе кажется, – пресёк очередную ироническую насмешку. – Она – медсестра, на фронте служит, пообещала заглянуть в наше кабаре, – хотя и додумал сей момент, но в слова свои свято верил.

– Зря грезишь о ней. Для таковых людей ты – богема, помойная крыса, которой случайно выпала участь трапезничать за барским столом. Разумеется, в лицо никто не скажет, да не мне о том врать – сама не из дворян, знаю.

– Изволь, что не так?

– Люди знают какова жизнь артистов мелких заведений – распутная, всем известно про пьянство, беспорядочные связи.

– Чего ж всех под одну гребенку? Позабыть и все, предлагаешь? – приуныл, но не показывал сего.

– А разве нужен мой совет? Весьма поразительно.

– Почему нет? – осознавал, что больно дало «лекарство» разговориться, инда чересчур.

– Тогда, я так полагаю, если пообещала ждать. Придет – хорошо, если нет – другую найдешь, – вспоминались слова Собакина Саше, когда обсуждали они роковую «черненькую». – Значится, стоит это сделать. Работать и ждать, Нилушка, ждать.

Они болтали после всю ночь напролет, в основном о Шофранке. Поразительно, какие мысли может вызвать только один человек, сколько слов и догадок может быть о нем.

Глава 3. Вы ошибаетесь.

И он ждал. Неделю, две, быть может, больше. Стоял на сцене, сочинял, общался с приятелями, ежедневно пил коньяк – значительных изменений не произошло, да на сердце немая тоска. Прослыла история о Шофранке по кругам общения Нила, что послужило для него не самым приятным моментом. Многие отшучивались, мол, пришла ли медсестричка? Когда свадьба? Дельного ответа никогда не мог придумать – сушил десна, да и все. Честно сказать, он сам задавал себе те же вопросы, представлял как однажды, распахнув полупрозрачные дверки, она войдет, но душа тяготилась при возвращении к реальности. Вечно казалось, словно вновь встретил знакомку, но приглядевшись понимал – виденье. Она стала надоедливым призраком, который, тем не менее, мог заставить нечто внутри встрепенуться.

Минувший разговор с Галей произвел на него впечатление: вечер их прошел, решил, что молодость не обязана прощать любой поступок. Завязал с распутницами, да и не хотелось ему быть с ними. Сохранял верность той, коя, видать, уж позабыла о краткой беседе. Как упоминалось многим ранее, Мамонов составлял текста для Нила, а тут, словно звезда с неба упала, сам начал. Писал он скудно, рифму подбирал по книжкам, иногда спрашивал помощи у Ефросиньи Павловны, что несколько ее забавляло. Писал о пейзажах, о внутренних чувствах, о книгах и веселых воспоминаниях – слова любовного сказать не мог, но ощущал себя несколько окрыленно. Как и почему поднималось настроение – не ясно. Наверное, просто гормональный всплеск? Случается с людьми такое, что мир становится мил. Одначе, как его не нахваливай, иные пагубные привычки слишком укрепились в сознании, словно лишняя кость проросла – и бросать явно не собирался.

Нил стал раньше приходить в кабаре, чаще репетировал дома. Заставляя себя усердно работать, все ставил рядом то чекушку, то чертил пару дорог, то закуривал, отвлекаясь, папироску. Размеренно шла жизнь, увлеченно занимал время записывая ноты в потрепанную тетрадь. Самая большая мечта его была, в теории, чтоб вернулась Шофранка, поразилась его голосу, таланту, и, бесспорно, внешности. Как воочию, видел ее вновь в прекрасном платье, изумленную наилучшим выступлением. Конечно, чтобы она смогла отличить его от других, если выражаться языком ученых, выбрать из имеющихся претендентов – стоит отличиться. Как пестрой птице надобно себя преподнести голубке. В общем-то, поэтично представлял себя он самым красочным павлином в питомнике с курицами.

В тот лаический день выдался светлым, только, к печали, давно уж Собакин солнца не видел. Утра краткие лучи встречал, за полночь появлялся на рабочем месте, днем зачастую спал. Без сего как вампир, а подобный режим сна сильнее ухудшал его общее состояние кожи. Этакая сова, если проводить еще одну аналогию. Очередные сутки завершались на сцене, на коей не прикрыта была ширма. Принимал Собакин какие-то решения, бранил новых аккомпаниаторов (они – не Мамонов!), но чувствовал внутри себя некую легкость и слабое головокружение. Скрипач перенастраивал инструмент по настоянию исполнителя, пианист тысячекратно играл мелодию, а сам певец несколько раз напевал строчку «так хладен, как хладен ваш взгляд». Тела их уже не держались в равновесии, а суть слов потерялась – больно много повторяли. Хотя Нил, должно быть, изначально не вкладывал в них особое значение. Знатно тогда коллег измучил, надо сказать.

Время уж поджимало, собирались зрители, а трио все возится. Это сильно могло вывести, но он держался мирно, поглядывая в зал. Никак не явится Шофранка! Что ж за проклятье! Это возмутительная история, как ни глянь, только если не сдерживаться в порывах негодования – невесть чем закончится. Нужно что-то такое, абы из глины новое лицо себе лепить, а правильнее выразиться – маску. Она обязана стать гораздо более интересна людям со стороны, не будет боле состоять из морщин скудной жизни. Приросшую к лицу прежде, оторвать оказалось не так просто, как хотелось бы. Желалось помимо столь благой, как может показаться, цели, еще и въехать пару раз по мордам неучтивых напарников. Приходится лишь медленно вдыхать-выдыхать – нужно уметь не только других учить дисциплине, но и себя в том числе.

Погас наконец свет. Опять полно чужих людей и все какие-то дураки. Иногда ему казалось, что вечное условие при сотрудничестве – выступать первым, ныне не на руку. Дело не в давлении, а в том, чтоб прогадать момент, когда явится взору милая сердцу. Ранее считал – лучше сразу «отстреляться», потом уж пить, да других слушать. Теперь несколько был оконфужен, оглядывал зрителей, всматривался в лица – все не то. Опять пианист вступал криво-косо. Уж чудилось, нервы железными стали, такое терпеть. Хоть самому садись за инструмент. Сколько не меняй аккомпаниаторов, не так играют. Жалко было Нилу Мамонова, вернее сказать, утраченную трудовую силу. Мнилось ему, если мог бы сразу все обязанности коллег выполнять за них – сделал то. Выглядел бы за фортепиано, со скрипкой, при том напевая мелодию, правда, как шут.

В целом, звучали они складно, приятно уху, впустую Собакин нервничал. Ничего удивительного – когда надобно придраться, всегда найдешь к чему. И вот, голос не тот, мелодия глупа, а текст вовсе скуден. У него было вдохновение на хороший вечер, правда сильно сомневался в собственных возможностях, что, стоит заметить, ему несвойственно. Тогда еще оставалась надежда славно выступить, но она постепенно угасала.

Стучали бокалы, лилось вино, кто-то громко смеялся. Люди чавкали, завороженно глядели на друг друга, ворковали пары, но, что самое обидное, не многие слушали людей со сцены. Словно сами для себя музицировали. Мало приятного, да пусть чего хотят делают, важнее, чтоб деньги подавали. Хорошие воспоминания, где Нила жаловали но не платили, преследовали часто, вновь б окунуться в ту искреннюю любовь, а не имеющуюся ныне напыщенность. В кабаре нет карьерного роста, унизительным было строить из себя клоуна за копейки, посему Собакин не часто понимал своих коллег – сам-то имел долю от получки не только пришедших, но и трудящийся. Но не будем разбираться в экономике, то, что это далось ему без труда – без лишнего ясно.

Старался как мог, тянул ноты что есть мочи, дышать местами сложно. Нет-нет, да подергивалась тонкая бровь Нила, замечая как запинается пианист. Без того как агнец выглядит, да и музыка как блеяние. А скрипач, кажется, в свою очередь, урок выучил. Толку, правда, от сего мало. Для большинства барствующих, он лишь мимолетный звук, в который нет смысла вслушиваться. Так что, резонно предположить, что старания все коту под хвост. Никто не смеялся, да и не воспринимал выступающих более, чем за живые декорации. Пиршество шло полным ходом, внимали лишь те, кто приходили одни, а таких было не много. Те, кто оставались в самом ярком и приятном освещении, будто в угол забились. Не хотелось боле натягивать улыбку, словно для себя трудятся. Бросить б все, к чертям собачьим!

Тринадцатый столик, самое излюбленное место Собакина близь сцены, при том и поодаль, как заметил, заняли. Заняли еще и не абы кто – Галя с ее неизменной подругой, кажется, Машей. Как мы уже смогли убедиться, слаб он был на имена. Случалось и такое, что с людьми по несколько раз знакомился (ситуация с Шофранкой, наверное, тому подтверждение), но их забыть явно сложно. Для чего только нагрянули? Им что, медом намазано в этом заведении? И иные кабаре имеются, иль они не знают? Однако, сути это не меняет. Вели б прилично, да не протирали полупрозрачные юбочки на мягких диванах – и дурного не подумал. Перешептывались девушки, шлепая своими ядовито-красными губами, пускали кольца дыма, при том, неприятно поглядывая на сцену. Чудилось, все сговорились вывести его сегодня!

После тягостного, совсем не хорошего, выступления, твердо решил прогнать распутниц со своего места. Не зря, вероятно, такой фамилией награжден! И все же, он, как и многие другие, ее не выбирал. Знал о ее происхождении лишь то, что носители из древнего русского дворянского рода. Еще, в семье Собакиных водились говоры, мол, жена Ивана Грозного – родственница. Быть может, от того причина хладнокровия Нила – от мужа Марфы Васильевной Собакиной? Интересные предположения, только ныне они не занимали голову его. Надобно прогнать безнравственных, а то ишь, как дома разместились! Сядет, да будет пить в предвкушении любимой. Один. Компания для ожидания будет лишней. К тому же, встретить ее таким образом было бы гораздо более романтично. Так, конечно, морально сложнее подготовиться, но лучше чем средь малоприятных личностей.

Напыщенности в Ниле было хоть отбавляй. Находясь явно не в лучшем духе, раздумывал как бы по культурному прогнать. Разжигать крик не стоило, вдруг в тот же миг явится Шофранка? Избавиться надо от Маши с Галей, да сложно прогадать как поведут себя при общении. Станут ли пререкаться? В любом случае, щемиться их не стоит. Простившись с аккомпаниаторами, песенник слился с залом и публикой. Этим бедным не с одним ним этим вечером возиться. Знатные работяги, видать, подумал Собакин, коли согласны перенапрягаться. Самого его публика одарила малыми аплодисментами. Не страшно, к сему не привыкать. Основная задача остается на месте.

Слушатели не дарили цветов, лишь некоторые провожали взглядом до столика, возвращались к сцене – должно быть что-то новенькое. И только-только приковылял к распутницам, только-только речь придумал, как неугомонная Маша за свое. Кажется, перебивать было ее талантом.

– А мы к вам, Нил Тимофеевич! – натянула улыбку. Сейчас она была в лучшем расположении духа, нежели в предыдущую встречу. Что ж изменилось? Это насторожило, но не интересовало. – Отлично выступили. Присаживайтесь, – говорила она от чего-то неискренне, будто вышла с первого урока актерского мастерства.

Он послушался. Не волей своей, но послушался. Его настоль опечалило, что вновь Шофранке не удалось услышать выступление, что даже не заметил, как любимый диван оставался поодаль – опустился на твердый стул. Понял, что это надолго – планирует Маша лясы точить. Какое у нее может быть к нему дело? Сложно предположить. Надо надеяться, не спонтанное решение поговорить.

– Сейчас серьезную тему подниму, – объявила Маша. Хотя, надо сказать, звучало это от чего-то, словно она навеселе. – Соберитесь. Меня и саму колотит изнутри, – заулыбалась, явно жутко алкала поделиться чем-то. – Но, может, сказанное мной будет вам в радость? – старалась создать эффект торжественности. – Думаю, все ж, я знаю грядущую реакцию, – язык узлом вился, дело, очевидно, волнительное.

– Хватит томить, – не терпелось Нилу.

– Мне стоило бы уточнить как вы реагируете на потрясения, – вновь канителилась девушка. У собеседника глаза на лоб лезли. – Но уже поздно. Нужно немного подождать, да и счастья привалит немало.

– Чего ждать то? – вероятно, неправильно поставил вопрос.

– Ребенка общего. Нечего в прятки играть, давно желала вам сказать. Одной все преодолеть мне будет гораздо сложнее.

– А придется! Донельзя подлая вы девушка, – не поверил в сказанное.

– Больно убудет от помощи, кою без того обязан проявлять? Или разговор дельный не время вести – уже араки нахлебался?

– Я даю себе отчет в каждом действии. Не надо врать.

Не дожидаясь ответа, Нил поднялся на ноги, так скоро и громко, словно аргамак. Он прекрасно осознавал, что Маша была готова поцапаться, доказать «правду» и продолжить вести совсем неприятные речи, чего нельзя сказать о Гале, ее коллеге и знакомке Собакина. Она молчала. Ворчал собеседник что-то под нос, мол, вот дурака нашла. Свято верил в позицию, которую высказал, не желая слушать пререканий. Впрочем, в теории, мог «оступиться», но в сердцах полностью отнекивался от этой мысли. Да и если б правда то было – к семье абсолютно не готов. Проверить, тем не менее, до родов не выдается возможности. Да и после надеяться на проявление генов во внешности – затея глупая. Кратко говоря, полагаться стоит лишь на себя. Повисла в воздухе некая обида. Оба остались не удовлетворены кратким, но столь глубоким диалогом.

Нисколько Нил не забыл о том, для чего ввязался в разговор, но выбрать иное место пришлось. Словно изгнанный, занял совсем заурядное место поодаль от сцены, девушек, и иных знакомцев. Никакие цели не достигнуты. Остается только ждать. Одна неудача обязана перекрыться удачей и наоборот, думалось ему, глядя в меню. Это настоящая беда. Звуки казались приглушенными, а ярость накатывала новой волной. Хоть бы чего хорошего произошло за дни – одни упреки да ожидания. А есть ли жизнь другая? С уверенностью Собакин ответить не мог. Странно, но имея возможность познавать мир, копался в том, от чего здравые люди отказываются. Как на инструкцию в лучшую жизнь, изучал он на винную карту пустыми глазами. Одно и тоже… Года сливаются в один и ничего боле не хочется, не можется.

Веселые песни проходили мимо, покуда неприятные взгляды ощущались как палкой по голове. Распутницы то и дело переговаривались, зло посматривая на Собакина. Неправильно вели себя, совсем не стесняясь. Ради чего все эти выступления? Как и выразилась Маша, если знала что ее указания выполнять не станет, то для чего такие «признания»? Неясно. В подавленном состоянии, никак не мог выбрать напиток, стараясь пропустить мимо ушей маловразумительные словечки девушек. Как бы не хотелось их закрыть, перестать слышать – приходилось, излишне громко ворчали, будто специально возбуждая интерес. Нужно держаться – не срываться. Кажется, его нервная система явно страдала, коли так сложно.

Чуть позднее, дамы вовсе голову потеряли – принялись вскрикивать абсолютно неприятные выражения. Как же это унизительно! Подлец и хам? Подумать только можно, за что взялся, некогда заякшавшись с ними. И сказать, главное, нечего. Не устраивать ж с ними разборки средь непричастных к сему людей? Они не виноваты в том, что происходит, и более того – их мало, вероятно, интересуют чужие интриги. Хотелось закрыть лицо руками, просто молчать, а лучше – наконец дождаться Шофранку и покинуть кабаре. По этой лишь причине Нил продолжал сидеть на месте и не рыпался. Все располагало к ссоре, имел возможность, как мы помним, их прогнать, да это слишком низко. Больно много почтения будет!

– Вот и вперед, в театр цыганской песни! – Маша совсем не подбирала выражения, решив побазланить. На самом деле, это сталось последней каплей для всех. Вывод один – Галя поведала ей о минувшем разговоре, и, видимо, не в лучшем ключе. Невероятно плохо рассказывать чужие секреты, но Нил тоже «молодец» – надо понимать с кем таковым делишься. Словно гордости решился. – Там глазки и стройте. Тут нечего голову порядочным, вроде меня, кружить, а потом поступать так грубо! Пусть все знают, что верить вам нельзя!

На лице его неслабо стал заметен желвак, на лбу появилась пара вздутых вен. Проще было самому уйти, но побраниться решил серьезно. Продолжал придерживаться мнения, что вмешивать сюда посторонних, в том числе Шофранку – не допустимый жест. Словно плюнули в лицо ей, а не ему в душу. Когда это закончится? Так и до ручки довести не тяжело. Чувствовал себя собакой, которую дразнят, но та перейти непосредственно к нападению не может – привязана. А воображаемая цепь, в свою очередь, натягивалась, да трещала. Наконец она разорвалась.

– Нишкни! – он, сам того не ожидая, приподнялся, встряхнув тем самым стол. Казалось, спор громче, чем исполнитель со сцены. Только теперь уж ни капли не стыдно. Впрочем, каждый расставил свои приоритеты. – Ввязывайте кого угодно в свою кашу – не меня! Сочините любому иному. Думаю, рано или поздно наткнетесь на искреннюю веру в ваши печальные истории. В дальнейшем, учитывая ваше поведение сегодня, это кабаре для вас закрыто.

– Делай чего хочешь, – процедила будущая мать (?). Уловить ее негодование было сложно, поскольку находилось место девушек поодаль. – Оставишь свою кровь – тебе только и вернется, – продолжала стоять на своем. – Одумайся!

Челюсть Нила задрожала от того, что слова пропали – сказать нечего, одно и тоже крутит. Без того искусанные, от постоянного принятия препаратов, щеки, невольно втянулись. Как еще объяснить человеку, который даже не пытается слушать? Действительно Маша – как попугай, в который раз убедился! Очевидно, до конца топить собирается. Утопично в сей ситуации сохранять спокойствие, как ни крути. Скорее б баталия закончилась!

Возвращаясь к прежнему занятию, почувствовал, как глаз дергается. Быть может, спокойнее будет прогнать уже сейчас? Тогда стоит укротить свою гордость, а сильно не хочется. Только мешают собраться с мыслями. Посетители, как бы им не хотелось отвлечься в столь романтической обстановке, слушали стычку. Ситуация безвыходная, и к тому же, позорная. Лицо побагровело, и исполнитель стал похож если не на рака, так на розовый персик точно. Беспорядки наводить пьяным просто, а трезвым – совестно! Находиться в своем заведении уж не хочется – полная катастрофа. Словно паук, запутавшийся в собственной паутине. Следовательно, его волновало, скорее, лишь собственное лицо в обществе, а не суть самой перепалки. Ранее тоже слышал подобные убеждения, только вот, разумеется, своих «детей» никогда не видел. Не кабаре, а сумасшедший дом какой-то!

Далее, что не удивительно, вступить решил и другой голос. Бесспорно, люди существа такие – только дай словечко вставить. Нил не поднял б и очей, если б ухо его от чего-то не навострилось.

– К чему все эти предрассудки? – возмутилась вступившая. – Чем отличается театр цыганской песни от здешнего кабаре? – звонок был голос, приятен, не смотря на то, что его хозяйка явно хотела нагрубить. Знал, что ранее слышал его. Безусловно слышал!

Опешив, Маша несколько призадумалась над ответом. Черненькая (предательница, как уж окрестил ее Нил), продолжала молчать. Кажется, не полагала она, что решится знакомка с козырей зайти. Поделилась, да не думала, что это станет всеобщим достоянием. Не к месту то было, и впустую ахиллесова пята открылась. Итак, на подходе кульминационный момент.

– Это я к тому, что имея возлюбленную – к ней нужно идти, а коли натворил уж чего – самому разгребать, – гордо приподняв кривой нос, заявила распутница. Не ей об этом судить, с таким-то образом жизни, да и какую цель продолжала преследовать – не ясно. Не надеяться ж, что резко одумается «отец»? Тот продолжал бдеть о медсестре. Наверное, Машин круг общения – шулера. Стандартные фразы обманщиков. Нужно понимать, что в современных реалиях подобное поведение не приветствуется.

Словно беглой молнией ударило, Нил прочувствовал каждый миллиметр своего тела. Мышцы, как струны скрипки, натягивались все сильнее. Так безжалостно, но неуклюже, казалось, ведут себя с ним окружающие. И эти приборы на столе… Холодное лезвие ножа так манит, подсознание уже самостоятельно выстраивает картины с самыми неблагоприятными исходами. Вонзить бы в эту деревянную поверхность… А лучше кому-нибудь в горло. Поглубже, да побольнее. Только, надо не забывать, что слово не воробей – к чему теперь все эти грубости? Это, очевидно, бессмысленно. От чего только подобные мысли взбрели? Не душегуб же? Однако, решив покончить со всеми неприятными факторами, он в миг обомлел. Как лед на сердце, растаял. Обстановка несколько разрядилась, а все «мышечное натяжение» как рукой сняло. Как по веленью чего-то высшего, сердцебиение участилось.

Взору его пристала молодая девушка, скорчившая лицо в недовольной гримасе. Она походила на нежный бутон мака, а переплетенные на груди руки чем-то напоминали шипы дикой розы. И аромат, нужно заметить, от нее исходил соответствующий. Всего через два стола. Не во снах, не в грезах, не далеко за линией гражданки… Действительно здесь. Шофранка! Она выглядела несколько неуверенно, сидела близь распутниц, пыталась вразумить тех на тему национальностей. Конечно, любого заденут подобные вскрики, которые в сей ситуации даже не к месту. Как ветви ивы на ветру, дрожали ее тоненькие ручки, когда девушка так страстно что-то доказывала. И носом, главное, не поведет, в сторону Нила лишнего не скажет. Это заслуживает уважения, хотя ситуация действительно ужасная. Будто встретила долгожданная его нагишом, настолько был оконфужен. Да лучше бы это случилось, чем прослыть «кукушкой». Не подумала ль она, что в действительности подлец Собакин? Уже не одиножды вытаскивал свое «я» со дна в глазах возлюбленной.

В раздумьях голова нагревалась. Нельзя просто забрать, словно сорвать дикий цветок с поляны, спрятать за пазуху ее. Радует, ко всему прочему, что это безвременье закончилось. Нил, сраженный наповал ее манящей красотой, не знал как подступиться. Уже начал себе под нос лепетать гадости, мол, услышала она, что говорила Маша – теперь и на метр не приблизится. Б-же, как же вовремя… Ни днем раньше признания решила явиться, ни днем позже. Все как тать в нощи. Долго бы еще причитал Собакин, если б не подумал, что решит исчезнуть столь долгожданная, коли тот свое имя не отстоит.

– Рад вас видеть, – как мед на сердце, не лгал. Бесспорно, соседка по столику не бросалась в объятья, но учтиво кивнула. Бесстудному Нилу того было абсолютно недостаточно, и он продолжил обсыпать сладкими словами. Говорят, девушки любят ушами. Это походит на правду, но всех под одну гребенку? Никак нет. – Рад тому, что вы живы и здоровы, Шофранка, – он сделал акцент на ее имени, ведь в предыдущей беседе бранил себя, что его не запомнил. Тут алкал о том, чтоб она заметила то. – Приятно видеть вас. А что насчет девушек, то прошу простить. Избавлю вас от их нелестных речей как можно скорее, если изволите. Лично прослежу за этим, – действительно надеялся, что знакомки в заведении надолго не задержатся. Коли не понимают, что с такими людьми ссориться нельзя – теперь пусть сами возятся со своими загадками.

Не надобно быть ученым, чтоб понять, как тяготел по Шофранке он, а безобычное заключение дня не могло не радовать. Даже самый отдаленный от сей ситуации человек, завидев его сияющие глаза и сбитый тембр речи, сделал бы такие выводы. Излишне много телодвижений совершал, жестикулировал, да волновался пред совершенно простой дамой. Сам не замечал, что его взбудораженность столь очевидна со стороны, посему совершил очередной необдуманный поступок. Поднялся на ноги, да подошел к мирно восседающей Шофранке. Кричать через зал – не лучший тон, в чем мы уже смогли убедиться. Огибая круглые столики, приблизился к ней. Едва касался подушечками пальцев краев, но не опирался, как завороженный, стремился к цели. Помимо того, что форма мебели, с ее расположением, без прочего была не самой удобной, тут еще и неугомонный артист пред публикой мельтешит! Впрочем, если с первым еще люди мирились – отсутствие лишних углов было им, как пьющим, лишь на пользу, а в тесноте кабаре уже привычно, то второе сильно выводило из себя. Как «счастье улыбнулось» каждому находящемуся внутри – уму не постижимо.

Для львиной доли граждан, надо полагать, цыганка ничем не отличалась от других. Яркие аксессуары были достаточно вызывающими, но тем не менее, нисколько не оскверняли облик. Она выглядела вполне гармонично, да не притягательно. Пожалуй, тому причиной были скромные и скованные ужимки. Как завялая елка с праздничными украшениями. Для Нила же она нечто диковинное, непривычное глазу создание. Вероятно, душевная простота к себе и тянула. Мало таковых ныне в его кругу общения, сам выбрал с кем водиться, о иных совсем позабыл. Конечно, дабы обогнуть круг приличных дам ему пришлось постараться, но произошло все столь стремительно, словно и не происходило никогда. В который раз он убедился – долго находясь во тьме можно ослепнуть.

Со стороны Нил стал походить на прислугу не меньше, чем местные рабочие. Так уж сильно хотел услужить. Хотя и чувствовал себя несколько неудобно, делать боле нечего.

– С вашего позволения? – испытывал нетерпение. На первый взгляд, переминаясь с ноги на ногу, можно подумать, что выглядел Собакин глупо. Но на самом деле так оно и есть. Наконец раздобыл свой драгоценный камень, не мог вести себя иначе. Шофранка кивнула – согласна составить компанию. Что ж она все не здоровается? Только так холодно и безразлично кивает. А давно ли уши греет? Надо надеяться, что про отцовство не слышала. Только надежда в столь постыдные минуты и остается. Не исключено, что девушке не было дела до личных разбирательств Нила, однако ему все чудилось иначе. Есть такие люди, коим кажется, будто мир вокруг них крутится. – Я смею объясниться? – но, стоит отметить, в тот момент он мысленно отдал титул «пуп земли» своей молчаливой собеседнице.

– Не стоит, – слегка улыбнулась Шофранка. Она, в свою очередь, не испытывала таких взбудораженных эмоций, не походила на бирюка в брачный сезон, в отличие от собеседника. Оно и не мудрено, с чего бы? Единственное – занимательно пребывать в свежей обстановке. Словно что-то задумав, оглядела новоявленного. Ее изумительные черные глаза действовали как магнит. – Оставьте. Б-г им судья, – в тот же миг опустила их. Музыка стала громче, говоры вокруг более веселыми, а Нил боялся упустить что-либо из ее уст вне зависимости от значимости произнесенного, главное – запомнить. Некое внеземное чувство делало его счастливым. На трезвую голову! За такое нужно хвататься руками и ногами, как за бечеву помощи. – И им, и мне, и вам, – от чего-то ушла в уныние. – Я же вас послушать пришла, а не выяснения отношений, – и в тот же миг из него вынырнула. Довольно схоже с их предыдущей встречей. От чего, интересно, у нее привычка скакать по темам?

– Вы несколько запоздали, дорогая, – совершенно зачарованный Собакин сам взгрустнул, будто себя же пропустил. В тот день, как и в любой другой, со сцены лишь укреплял опыт да бил челом – ничего удивительного, ничего поразительного. – Мы не условились на том вечере о времени, посему так вышло. Мне действительно жаль. Но, я так полагаю, пел не последний раз, – имея игривое настроение, усмехнулся. Он уже продумывал множество затей для того, как бы провести ночь поромантичнее, как расположить к себе даму сердца и какими способами охомутать. Глаз у него наметан на хорошие места, только слишком уж Шофранка пока загадочна и непостижима. Нужно стереть границы озадаченности о ее поведении, принять, да понять. Так цель будет более близка.

Он буквально растворился в ней, не слышал ничего вокруг. И не хотел. Не благими уж казались чужие лица, всматриваться хотелось лишь в одно. Ничем, казалось бы, оно не отличается, а так манит. Признавать других сложно невесть от чего. Откровенно говоря, Собакин – как кукла вуду с иглой в сердце. Странно, что кому-то вовсе удается удерживать внимание песенника.

– Пусть не бедный крестьянин – вы не спешите с ним родниться, – Маша все не сводила глаз с пары. Голос ее буквально скрипел, а подруга сидела «мебелью» или не самым приличным декором. – Желаете закончить так как я? – в тот же миг замолчала, а затем скверно потянула. – Шофранка, – экзотическое имя прозвучало с ее уст как оскорбление. Совсем неймется. Лучше бы молчала и не отсвечивала. Такие люди делают мир жестоким, неприятным.

– Зачем вы меня касаетесь? – не теряла гордости столь, казалось бы, невинная девушка. – Не представляю, чтобы я так же унижалась, да подыскивала в ночных заведениях отца ребенку. Честь надо хоть кой какую иметь! Искренне надеюсь, что ваше несчастное сокровище перейдет в руки порядочным людям. Я бы никогда не оказалась на вашем месте, до такого уровня слишком долго падать.

Маша нарочито громко рассмеялась, Нил и черненькая в свою очередь оставались оконфуженными. Галя за весь вечер ни одного слова не удосужилась выцедить. Собакин же восхищался мужественностью, некой дерзостью, возлюбленной.

– Уж больно вы отважная, – гоготала Маша. – Излишне. Коли тут, средь грешных, а уж тем более в компании Нила Тимофеевича, самого нечестивого человека, – перегибала уж палку. До смешного доходит, – находитесь, то, надо полагать, к любой авантюре готовы? Правильные люди ходят в театры, на работу, пишут книги и семье помогают. А вот здесь все нечистоты. Мне ли объяснять?

– И все же я не понимаю, к чему вы это говорите? – с изумительным проворством продолжала Шофранка. – Я имею храбрость отдохнуть и в кабаре, и в тех местах, которые вы назвали. К чему меня совестить? Сама без вас все знаю.

– Отдохните-отдохните, – как под кожу лезла. – Выпейте, закурите папироску и отдайтесь всем плотским грехам. Мне бы хотелось на своих ошибках вас научить, что делать этого не надо.

– Благодарю, не стоит.

– Но, честно признаться, вы словно кристалл здесь. Занимательно будет увидеть, как вас сотрут в порошок, опосля употребят, – окончательно испортила кривыми пальчиками свой потекший грим. – Ну что ж, славного вам путешествия по волнам пороков. Ваш опытный приятель поможет влиться.

Она скоро засобиралась, так ничего и не добившись, не заказав. Резонно полагать, что это выступление было лишь желанием унизить Нила в связи с его отказом в помощи. Самому ему уж было все равно. Шофранка дала ясно понять – чужие проблемы не интересуют. Разве не славно? Из этого выходит, что старания Маши – пустые потуги. Нисколько не планировал искушать медсестру, как было в разговоре, вовсе наоборот – желал, чтоб дама помогла увидеть иную жизнь. Нельзя столь невинную в дурь тянуть. Не смотря на все похождения Собакина, хорошо то знал. Не чаял в ней души человеческой, потому так думал.

Куда спешили распутницы остается не ясно. В данном заведении их вечер закончен, прогонять не пришлось. Тем не менее, на том история не прекратилась. Удаляясь, черненькая, Галя, все ж подала голос, да обращалась ни к кому иному, как к коллеге. Не самый, поди, лучший день для нее вышел – очередное, чем желала поделиться лишь с Машей, внимали и другие люди. Шепот, если можно так выразиться, не удался.

– О чем ты? – обратилась Галя к Маше. Тон ее был несколько озороват. – Больных они тем же порошком лечат, раны спиртом протирают. Буде так, наивно полагать, что и сами медсестры не балуются!

В ответ Маша еле слышно отшутилась, да и слились они в толпе. В конце концов это произошло. Нил выдохнул, принялся в который раз приводить себя в чувства – никак поверить не мог, что в действительности она рядом. Живая кровь и плоть, обычный человек, может дышать, при том даже вести вполне вразумительные речи. Поражают столь обыденные вещи, когда долго видишь чей-то облик во снах, а затем он предстает в реальности, естественно, гораздо более красочным. Абсолютно рад, только эгоцентризм спрятать, все ж невозможно. Сломанную жизнь обратно по кусочкам не собрать. Проявлялось это самым простым образом – находясь в эйфории, Собакин не замечал состояния Шофранки.

Она совершенно растеряна и не собиралась это скрывать. Какими ни были чудесные грезы Нила, на деле девушка действительно размышляла о чем-то менее заоблачном. Кстати сказать, как бы Собакин не вадил, она, представьте себе, будто совсем не замечала тех воздыханий в свою сторону. Или лишь пыталась транслировать «глупость»? В одном, важно отметить, они с Собакиным были схожи. Находясь в толпе людей, продолжать строить внутри свои миры, искажая, абсолютно не воспринимая реальность – неразумно, но таков их нрав. Все эти сцены так фатальны…

Пока столик оставался идеально чист, как и за ним сидящие, Шофранка явно не планировала это так оставлять. Ей было жутко призанятно сменить привычные окопы, грязь, сухую кровь с бинтами, на приличное общество. В нем спокойно. Сложно поверить, что где-то там, теряя руки с ногами, воевали люди, засыпая с оружием. Для солдат оно – мать, ребенок и жена. Выражаются ли исполнители о чем-то так же? Сложно представить. А ей, мало в сих вопросах осведомленной – более того.

– Это не правда, – важно отрезала Шофранка. От резкости высказываний голова Нила шла кругом. Он понял, что упустил важное – то, чего так не хотел! Опешив, навострил уши в ожидании объяснений. – Пурга это, что медсестры балуются, – будто оправдывается. Какая прелесть. Только Собакин, погруженный в мечтания, не расслышал чего сказала Галя уходя. Собеседница – дама толковая, постаралась разъяснить воздыхателю в чем дело.

– Послушайте, – замялся Собакин, – не принимайте близко к сердцу говоры их. Вы же не будете из-за дерзостей расстраиваться?

– Нет, Нил Тимофеевич. Мне не печально, вовсе наоборот. Весьма ль часто так выражаются о милосердных сестрах?

– Честно сказать, не могу знать, – потер шею. В этом жесте отражалась нисколько не ложь – чеканная нерешительность. Если уж тему войны мимо ушей пропускал, то ее столь незначительные детали – более того. – При мне говорят о вас одни только хорошие слова! – подобная недосказанность, мнится, еще никому не навредила.

– Приятно слышать. Однако, не поймите меня неправильно, но я действительно желаю отвести душу. Устала и больна.

– Мне проводить вас до дому? – с трудом Нил разбирал сказанное, уж больно Шофранка голову вскружила. – Мне труда не составит.

– Я о другом, – рассмеялась. – Желаю, чтоб сей день запомнился большим и грандиозным.

– Что же для этого нужно? Выпить?

– Для начала? А можно ль так?

Что имеется ввиду под «для начала» – понять сложно. Если есть завязка, то, вероятно, и конец тоже имеется. Валы непонимания покрывали с головы до пят. Разговор с намеками в таковых ситуациях не очень уместен. Вероятно, дураку было б понятно, что цель у нее свойская была, а Нил – не случайный встречный. Только самому ему все это совершенно не очевидно. Думал ж он – возвращение столь желанной лишь следствие его привлекательности и чудного тембра голоса. Как бы не так. В каких грезах б не витал, какие страны в воображении не видал – мир остается таким же грубым и хладнокровным. Одни манипуляции сменяются на другие, люди всегда требуют что-то друг от друга – стоило бы привыкнуть. Вот что интересно, по лицу «требующей», если можно так выразиться, считать чего было сложно.

Полностью затерявшийся в раздумьях, притих. Не знал как отвечать. Разглядывал чернявые локоны, а сердце бешено стучало. Вел себя словно мальчика в изнуряющем ожидании предложений. Непрочитанная книга – это интересно, если сравнивать ее с Шофранкой. Он замечал любое действие, стараясь делать то незаметно. Когда стараешься концентрироваться на деталях, случается такое, что упускаешь самое важное. В этом случае – солонка в руках гостьи. Она вертела ее, сыпала на палец соль, облизывала и всячески давала понять чего ей хочется. Собакин продолжал находиться в ступоре. Так глупо он давно себя не чувствовал. Странно, что вечно угрюмый и грубый человек, волнительно желает угодить знакомке.

– Ну-с, а то, о чем девчата говорили – не ложь? – звучало это мягко, словно ангел обнял, а под ногами облака. Несуразный вопрос, который явно должен выбить из колеи окрыленности.

– Попрошу не выражаться! Я не допустил бы того, что Маша доказывала, – так с Нилом и случилось. Не сдержался – почти озверел. Сколько можно лямку тянуть.

– Не думайте, что я хочу вас очернить. Я уже говорила – чужие личные отношения обходят меня, – на последнем слове явно было больше выражения, – стороной. Я про ваш опыт, волны пороков, – взглянула к высоким потолкам, словно вспоминая услышанную речь.

– Вам нужна сигара? – Нил присоединился к ее роли – перенял на себя. Бесспорно, он понял в чем соль, и к чему она же у нее в руках, да совсем не полагал что так пройдет разговор. Несколько поник, подумал, мол, милыми дамы бывают только в сказках. Все эти доводы, тем не менее, не избавляли от жгучих, поистине страстных чувств.

– Нет. Мне бы тоже хотелось ощутить праздник, – принялась жестикулировать, звеня браслетами на запястьях. – В самом деле то, чем вы тешитесь – обычное лекарство. Многажды порывалась испробовать, как говориться, порошок не по назначению, да боюсь! Не желаете ли сопроводить меня в мир блаженства?

От неожиданности Собакин дернул головой.

– Это не мир блаженства, – сталось вновь стыдно, вежество само по себе пропало еще на прошлой речи. Слишком много информации знает Шофранка, покуда сам Собакин о ней – ничего. Имя и только. Даже отчество неизвестно, спросить тоже неудобно. Так и приходится – использовать лишь «Вы», в основном. – Только кажется, что счастлив, а когда это чувство пропадает – хочется любыми способами вернуть. Коли не пробовали – не понять. Да и не надо.

– Милый мой, – от лестных слов, ныне в свою сторону, ему захотелось снова вздрогнуть. Чаще самому приходилось подобное выцеживать. Будто противоестественно получать комплименты и от напряжения даже не приятно. – Прошу простить, но совета я не просила. Я все равно попробую это, – прозвучало как вызов. – Мне нужно получить первый опыт с человеком, знающим в сих делах толк. А вам отчего-то хочется доверять.

Как ни крути отрадно такое слышать. Говорить, однако, это на второй встрече – не показатель хороших манер, но попала в яблочко. Нил был готов положить к ее ногам миллионы роз, отправиться на небо за лучиком солнца, а вот навредить – ни в коем случае. Даже таким образом, коего она желала. Сам того не подозревая, он показал как подсознательно заботится о Шофранке, уберегая от пагубного воздействия того, от чего сам зависим. Казалось бы, менее накладно согласиться, поделиться, да двигать в нужном направлении – ни раз так поступал. Ослабшая, потерявшая все чувства и трезвый рассудок девушка – славная добыча для неделикатного мужчины. Ни для кого не секрет. Но она же, в таком состоянии – человек, коему требуется помощь от благонравного мужчины. Ни к тем, ни к другим, Нил себя не относил, но знал, что поступает правильно.

Сложилась двоякая ситуация. С одной стороны – согласиться, помочь понять как будет чувствовать себя под эффектом, привести в чувства, если то понадобится. Стать ее, так сказать, первым гидом и помощником – большая честь. С другой – первая сторона звучит как шутовство. Травить простой души человека не то чтобы грешно, совсем совестно. Решать нужно скорее – а то подумает, мол, отсталый. Очевидно, Собакин склонялся к первому варианту, но инстинкты, нечто вроде животного подсознания, твердили – не стоит. Хватать корень зла так несообразно… Но имелась и еще одна деталь, которая заставила остановиться на согласии с предложением – Шофранка может запросто покинуть заведение, если Нил откажется. Этого точно допускать нельзя. Не важно чего привело ее в кабаре, главное – оставить в нем. Полагаясь на самого себя, дал согласие.

Конечно, так, средь рабочего дня, потреблять они бы не стали – направились к гримерной. На душе скверно, а сердце так и трепещет мыслями о том, насколько неправильно поступает. Совсем не такого хотелось. Впрочем, и как планировал провести вечер он тоже не знал. Чудно, что ее желалось оберегать, к тому же не ясно для чего.

Кажется, только ждал ее прихода, представлял как славно и романтично проведут дни вместе, а ныне уже Нил трясущимися руками копошился в тумбе под зеркалом. Замок никак не хотел выполнять свое предназначение – заклинил. Верующий б сказал – знак свыше! И ему пришло такое в голову, да исполнить желание Шофранки обязался. Больно не хотел, да будто должен. Ничего не поделать. Тело напряжено, думается тяжко. Образ знакомки слишком таинственный, чтобы каждому слову верить – быть может, все это проверка? Хотя зачем ей проверять? Все это так расплывчато и глупо… Зря затеяли это. Очень даже зря. Хотя, возможно, иного шанса судьба уж боле не даст на общение тет-а-тет. Наконец прозвучал характерный щелчок. Это означало лишь одно – пути назад нет. Обречен сам, теперь и возлюбленную на дно тянет – а как не хотелось!

Шофранка, что не удивительно, тоже была взволновала. Она глядела в зеркало, за коим так много времени проводил хозяин гримерки, опосля резко оторвалась. Ее тревога пусть выражалась более ярко, нежели на исполнителе, но была с другим оттенком – страх пред неизведанным, при том, желание раскрыть все тайны. Подобное испытывают юнцы при первых глотках алкоголя, с пробными затяжками папиросок. Такое и Нил прошел в более нежном возрасте. В миг сердце забилось сильнее. Предположения о том, что возлюбленная только выглядит на двадцать с хвостиком, заполонили разум, никак не хотели исчезать. А она уж подходила ближе… Тело сковало, а небольшая коробочка так и норовила вылететь из вспотевших рук. Поочередно, оба тяжело вздохнули, перебросились словцами и к «рисунку».

Пелена паники буквально сносила голову Собакину. Глупо, наверное, о состоянии малознакомой столько думать. Не убивает ведь ее, да и сама попросила. Он мысленно всячески оправдывал нагрянувший грех. Б-г видит – не виновен.

Спустя пару мгновений и ловких движений, рядом с кистями и пустым бокалом оказалась отрава. Напряжение достигает пика. Два огромных зрачка уставились на Нила, выжидая когда он наконец приступит к действию. Теперь она напоминала скорее львицу игравшую со своей добычей, нежели беззащитную голубку. Нужно решаться – уж какой раз себе повторял. Прекрасно осознавал, что делает хуже для всех. Два вдоха, и все позади. В народе бытует мнение, что опыт не пропьешь – верно сказано. Ничего сложного, но на душе неизведанное ноет. В носу защипало, а обогнув пару секунд появилась привычная горечь во рту.

Смотреть на то, как гробит себя Шофранка оказалось необычайно сложно. Она, соответственно, вступила следующей. Нил хотел прикрыть глаза. Прекрасно понимал, что глуха она будет к его просьбам. Никто не идеален, это правда, да думалось, даму сердца эта чушь не коснется. Но, что сделано – то сделано.

Она так же скромно улыбнулась, после удостоверилась в том, что ничего после себя не оставила. Действительно, как и оказалось, никакой проверки, никаких подводных камней – одна лишь искренность, пусть несколько и грубая. Абсолютно растерянный Нил даже не заметил, как потерял свой стержень. Настолько спонтанное и неожиданное решение, что если б его позвала прислуга заняться тем же – почувствовал себя так же. С ума сойти! Он не мог ничего требовать от знакомки – не жена и даже не коллега. Просто безумно неожиданно. Предпоследней надеждой стала возможность того, что Шофранка невзначай чихнет – избавиться от дурманящего средства, сама того не заметит, потом махнет рукой и скажет «дурман – чушь!». Но этого не произошло. Осталось лишь отразить ее эмоции, дабы не выглядеть как нечто внеземное, и смотреть далее за выступлением. Неловко теперь будет.

ама гостья не горела желанием вновь слушать музыку со сцены – ее вниманию престал небольшой диванчик у выхода. Не грязная, но видавшая виды мебель. Многие на нем сидели, лежали, да и иные позы имели. Лучше б не садилась! Да как бы он предупредил? Явно день молчания. То возразить неуместно, то задать вопрос неловко, ныне уж некстати помочь. Происходящее как песок сквозь пальцы.

– Не хотите выпить? – Нил отлично знал, что имеется еще один способ избавить Шофранку, пока не поздно, от пагубного воздействия. Алкоголь в таком случае является нейтрализатором. Чем дальше в лес, тем больше дров. Это было одно из его познаний, за кое должно быть стыдно.

– Представляете, – оглядела стоящего «солдатиком» исполнителя. – Мне сейчас совсем ничего не хочется. Легкое головокружение тому виной, надо полагать.

– От бокала шампанского станет лучше, я вас уверяю! – впервой говорил подобное из лучших побуждений.

– Попрошу вас не настаивать.

Осталось только согласиться. Была б на месте ее Галя или Маша – давно прогнал, иль, вероятнее, даже не звал. Мечты сбываются, да совсем не так, как хотелось бы. Тяжело вздохнув, Нил подумал, что так, хотя бы, гостья станет более разговорчивой. Во всем плюсы стоит искать. Так случилось. Она принялась описывать свои чувства, коих на счастье, было еще не много, задавала вопросы по поводу декора, внешнего вида Нила… Тот чувствовал себя ни лучше и не хуже обычного, только лишь физические факторы оставались на месте. Организм привык к отраве, не действует на него так же, как подействовал на знакомку.

Они болтали ни о чем, музыкант делился забавными рассказами о гримерке (разумеется теми, о коих она могла знать), какие оплошности допускал при выступлениях. Шофранка смеялась, а он совсем позабыл о чем так волновался. Общение их шло размеренно, приглушенные голоса за стенами нисколько не мешали, а только создавали нужную атмосферу. Приятно иногда проводить время в хорошей компании. Не было злых насмешек, лицемерных улыбок и пустых разговоров. Надо же! Есть порядочные люди, кто голову не теряют. Отсутствовали разногласия, только полное погружение в личность друг друга. Да, кажется, для этого стоит жить. Знать, что тебя внимают, сожалеют и радуются за тебя, при том желать слушать кого-то – это явное благословение. Нил с уверенностью мог бы сказать, что он счастлив.

Однако, недостаточно было ему имеющейся рядом возлюбленной. Так же чувствовала себя и гостья, мол, а в чем суть быть трезвыми в таком заведении? Собакин, вероятно, не лучший собеседник, но хоть что-то удерживает ее рядом. Пусть свято верил в свою уникальность, где-то на подсознании понимал – без материального мало чего стоит. Так недалеко остаться одному. Да на что горазд, тому и рад. С трудом представлял себя на месте Шофранки… Вероятно, в тех в кругах где она проводит время, он не стал бы интересным персонажем. Однако тогда пред ним стоял гораздо более важный вопрос.

На сей раз недолго думая, вновь провел давно знакомый ритуал. Надоело себя гробить. Надо надеяться, следующая встреча с Шофранкой пройдет иным образом! Теперь она привяжется к средству, будет не в состоянии работать на прежней работе так же, соответственно, станет зависима от дурмана с его владельцем. И все на руку, и все как-то нехорошо.

Так «прошлись» они второй раз. Затем еще. Потом вновь еще. Казалось, скоро пойдет кровь. Нил был в полном порядке, покуда у Шофранки, вероятно, уже рябь в глазах пошла. Она говорила без умолку, все что видела становилось прелестной темой для очередной речи. Чрезвычайно приятно Собакину было наблюдать за ней, желалось поближе переместиться от стула с зеркалом к дивану – ощутить тепло девичьего тела. Позволить, к печали, себе не мог, даже если бы она сама его позвала – отказался. Эндорфина в организме больше нужного.

Только, как упоминалось ранее, «славная карусель» никому не подвластна. А те, кто уж запрыгнули на нее – редко могут долго удержаться и не слететь, разбив себе голову. Черные, поистине жгучие глаза девушки, стали гораздо более тусклыми, несколько прикрытыми. Она попросила выключить свет. Вы, вероятно, посчитаете – захотела поспать. Вовсе нет. Под средством долго не уснуть. Все пред ней, можно предположить, начало плыть, а желтое освещение лишь мешало собраться с мыслями. Картинки дергались, в глазах двоилось. Эта беглая вспышка эмоций уж угасала в слушателе, да он понимал состояние девушки. Идти на поводу невесть какой раз теперь излишне.

– Наверное, лучше вернуться в зал, – решил, что во тьме сидеть не согласен.

– Нет, – дама тоже с характером, как оказалось. Перебила, но не вызвала тем негодование у Собакина. Отнесся по-особому. Она явно еще не предполагала какой ужас переживает ее организм в те минуты – мнимая радость заполонила разум. – Там больше шума с гамом. Хочу умиротворения и тишины. Просто потушите лампы, – и сказав это, была неправа. Отражение души Нила в ней, как он предполагал, все ж имелось, да только самые плохие черты. До того, что было в Шофранке хорошего, ему не стоило даже мечтать. Вы только подумайте, взять и заставить малознакомого человека сидеть в кромешной тьме только из-за личной прихоти? Она была сильно нетрезва, возможно, дело не в манерах.

– Тогда на улицу? – он прекрасно понимал, что даму бросает после употребления то в жар, то в холод. Сделал правильные выводы – нужно развеяться. Всем полезно будет. Надо было предугадать момент, когда та пожелает выйти, а то и настроение Шофранки, должно быть, зыбкое.

Действительно, ее желание вмиг сменилось, а идея показалась отличной. Для любого иного девушка уж стала бы обузой – много тянет. Движения были плавными, но для поленивающегося мозга – резкими. Голова ее закружилась, и поднявшись на ноги, чуть не плюхнулась на диван. На сей раз обошлось без падения, да с потреблением стоит завязать. Понимала она то или нет – остается загадкой. Нил не видал подобную реакцию на белую отраву – его приятели давно с ней знакомы, организм имеет толерантность к сему, и, соответственно, все проходит без этих проблем (там уже новые назревают).

Пришлось к выходу вести Шофранку под руку. Это далеко еще не все прелести другой стороны медали. Очевидно, часов через пять-шесть, она будет бранить себя за желание попасть в «мир блаженства», как выразилась кой какое время назад. И вот, в миг этого прикосновения, Собакин ощутил, насколько пылает тело гостьи. Дело вовсе не в горячей крови. Плохой знак. Очень даже плохой. Под воздействием этого препарата люди сходят с ума, теряют сознание, а бытует мнение, даже сердца останавливаются. Ничего из упомянутого никак нельзя допустить. Летальный исход, надо надеяться, еще очень далеко.

На улице уже светало, слабая заря виднелась из-за туч. Морозно. Свежо. Наверное, часов шесть утра. Вмиг пролетели несколько часов. И о чем они говорили – плохо помнится. Ритмы этой ночи так скоро остались позади. Еще одни бессонные рабочие часы в кабаре. Наверное, если запастись побольше «увеселительными», от туда можно вовсе не выбраться. Гиблое место, ничего не скажешь. В такое время, тем не менее, оно выглядело чудесно, поистине живым. Если б Нил был один, иль в иной компании, обязательно закрепил, так сказать, эти чувства. С Шофранкой же никак нельзя. От силы сигаретку закурить. Так и поступил. Легкий ветер пробирал до таких же слабых мурашек, а запах никотина приятен как-никогда.

Державшаяся за голову знакомка не разделяла такого же счастья. Прильнув к стене, пыталась прийти в себя. Наконец, иль к печали, замолчала. Теперь говорить не хотелось – щека искусана и опухла. Выходит, исполнитель ее застал в таком же состоянии, в каком регулярно видит его «Фрося». Он понял то, да прислугу жалеть не спешил. Потрясывающаяся на морозе возлюбленная волновала куда больше. Обезумевшие глаза и трясущаяся челюсть – как знакомо.

– Мне нехорошо, – заявила в коем-то веке. Нил нисколько не удивился, более того – продолжить курить папироску. Обаче, одна вещица все ж пристала его вниманию – дыхание Шофранки. Оно было сбивчиво, неровно и совершенно беспорядочно. Хваталась она за сердце, а предыдущие осечки уж точно давали о себе знать. Кожа совсем трупно-бледная. Сталось ясно – нужно что-то делать. Пел ветер громче зрителей в зале, на черном входе никого. Ей явно нужно ко врачу.

Глава 4. Схоронили.

Сладкие разговоры, смех и взаимосвязь со всем живым. Объятие, когда вселенная вадила, и любовь во взгляде напротив. Это было так волшебно и чудесно, несравнимо с иными вечерами. Неужели такое случается? Воспоминания о прелестном ежесекундно сплывали в мыслях Собакина. Было, и вот нет. Как горько и обидно. Никто никуда не спешил, а разглядывать возлюбленную, казалось, можно бесконечно. Повторить бы. Еще, и еще пару раз. Настолько разум одурманен, что Нил прокручивал не только каждое слово, что запомнилось, но и звуки, случайные вздохи. Он знал, история с ней еще не закончилось, но приятно где-то в области груди невесть от чего.

То счастье, кое он ощутил с ней, закончилось, в полной мере не начавшись. Зря, бесспорно зря, согласился поделиться. Можно ведь было чего придумать, чтобы удержать? Можно, и даже нужно. Теперь стыдно. Остался только озноб и холодные стены. Все это так давило, будто скоро расплющит. Грязное постельное белье с таким же полом – мерзость. Туда явно нельзя принимать людей. Или пациенты ныне за людей не считаются? Есть о чем подумать. Тогда только этим и заниматься мог планировать Собакин ближайшее время. В отличие от Шофранки, ему было вполне комфортно находиться дома, а не в стенах больничных палат. Когда же она, в сопровождении Нила и, вовремя явившегося из кабаре, Бухарина, прибыла, доктор сказал, что реабилитация продлится до четырнадцати дней. Неясно с чем приняли – не сказали. Надо полагать, психомоторное возбуждение. Однако, увиденное в больницах его поразило и расстроило, ведь из-за него она туда загремела.

Кажется, все это сталось для Собакина развлечением. А пока ждал освобождения возлюбленной, вновь томиться оказалось совсем скучно. Из окна над кроватью слабо дул ветерок, на подоконнике валялась порядком пожелтевшая книга собраний каких-то стихов. Его квартира, комната, даже душа, словно пустовали. Вспоминалось раз за разом общение с лечащим врачом.

Вновь любимое занятие воротилось на место – глядеть в потолок и ничего не делать. Волновало в той серости Нила одно – не пропустить, не прогадать время, когда выпустят любимую. Планировал празднично встретить Шофранку с цветами при выписке. Временами он и сам подумывал реабилитироваться с ней – интересно посмотреть, как лечат людей от недуга, кой не лечится. Звучит громко? Вероятно.

За этот небольшой срок Нил понял то, что в целом очевидно – он не волен быть хозяином своих чувств. То бишь, вступил на первый шаг к отказу от зависимостей – принятие. Тем не менее, последний шаг до сей поры еще не продуман. Ясным сталось только одно – человек бросивший, не тот, кто не потребляет, а кому неинтересны туманные эмоции. Порошок еще не до конца изучен, последствия в том числе, но чувствует сердце – вещь от дьявола. Так, выходит, если доктора не знают как справляться с пагубной привычкой, откуда ж знать уже погрязнувшему в ней Нилу? До науки ему далеко.

Проблема борьбы с этой богемной рутиной не только в том, что она мало кому открыта, сколько в том, что способы несколько глупы. Все это абсолютно напрасно. Понаслышке каждый знает, что несет за собой эффект дурноты, совсем потерявшие надежду пробуют, дабы почувствовать любовь жизни. Они получают желаемое, взлетают до небес, но потом сильно падают. И бросив все, придя к абсолютно безгрешной жизни, неизвестно сколько сидеть, выжидая пока желание забрать себя из бренности исчезнет. А исчезнет ли? Одному б-гу известно, когда отпустит эта муть. И отпустит ли.

За два дня он успел о многом подумать, пусть краем уха, многое услышать. В пустую, почудилось, прошло много лет. Все Шофранку ждал. Опять. Можно предположить, что ее перевели в другое отделение или вовсе выпустили, а сказать ухажеру забыли. Самооценка Нила не позволяла подумать о себе как о том, кого мог кто-либо упустить из виду. Ну, не впервой томиться в тоске по ней, скоро привыкнет.

Нил погружался в различные интимные подробности начала своего грешного пути. Тогда, на квартире с приятелями из гимназии, некий принес это пагубное средство. Не помнил кто уж присутствовал, но в память врезался момент, когда гости понеслись к муке. Поразился, чего они так радуются и почему ведут себя как звери, видя это. Подсознание отталкивало от желания опробовать, вместе и компания. Те твердили, мол, загубишь здоровье, а он не хотел отдаляться. Если говорить начистоту, совсем не охотно травил себя. Собакин, как и многие другие кому в то время попалась белая отрава, стали почти первопроходцами.

Не смотря на все убеждения от отказа, принял обдуманное решение. Ведь, как это так, другие будут развлекаться, а он чем хуже? Подумалось Нилу, что сильный, и все это ерунда. Чрезвычайно дикая привычка его, никогда не опускать свою планку, не быть поплоше знакомцев, доводила до таковых ситуаций. И кажется, все имеет чего желает, а словно боится потерять. Боится оступиться, аки за то, что будет не лучшим из лучших, его, как минимум, жестоко накажут. Откуда фобия быть униженным хоть на каплю – не знал. Видать, где-то уже оступился. Кто-то недолюбил. Когда-то проявил себя иначе. Он ненавидел себя слабым или пассивным. Только то, кой образ создавал, людьми не особо воспринимался. Идеальными бывают лишь фарфоровые куклы.

Эти размышления словно сталкивали с дороги, по которой двигался последние года, но, как после удара, обратно затаскивали обратно. И все всуе. Словно хочется спрыгнуть с высоты, а нечто невесомое поднимает ввысь. Бежать от этого надо. Бежать! Однако, от себя даже на метр не отойти.

Он представлял в голове календарь, дабы не прогадать, встретить Шофранку при выписке. Вот только всплывает вопрос, возжелает ли она его видеть? После случившегося трудно ответить. Лучше б выпили. А лучше б трезво посидели. Для чего, без лишнего интересному и веселому человеку, разум менять? Ей явно не нужно усиление, чтоб чувствовать себя уверенной. Нил даже несколько завидовал возлюбленной, в трезвости такая же твердая и решительная, как вне. Это поражало, вдохновляло еще до второй встречи, только так с ног сбило последнее решение дамы сердца… Уму непостижимо! Можно полагать, она молода и наивна.

Славного не происходило, отсчитывал дни, общался с друзьями. Различная отрава, ко всему прочему, давалась с трудом. Наивно будет полагать, что после слишком краткой реабилитации стал бы трезвенником. Конечно, такого не случилось! Случилось только то, что глядел на любую смену рассудка с прочим более разумно, сделал кой какие выводы. Извлек свой урок.

Аккуратно подступался к таким мыслям, страшился бросить все. Ведь если сделать то, как одному оставаться трезвым? В компании никто таким не займется. По крайне мере, приятели явно буду против. Ныне, мнится, даже возлюбленной с ним таковым неинтересно будет. Действительно говорят – Россия для грустных. Так и прошли в печальных размышлениях дни. Нил продолжал мечтать, что возлюбленная его поможет выбраться из всех горестей.

Настал долгожданный день. Выбрался Собакин из «шторма» на время реабилитации Шофранки, от того так плохо чувствовал себя. И не подумал бы, что без мути в голове сложно существовать. Да бороться всяко надо, а то плохо в таком состоянии. Стоял с утра с цветами у порога – пусто. Как на могилу пришел, ей б-гу, так же тихо и траурно. Боялся страшно только, что больше не увидит ее. Дул ветер, падали листья, в небе гремела молния. Прождал часа три, а когда букет вовсе намок, зашел внутрь.

– Она выписалась на пятый день, – объявил угрюмый врач. На душе сталось неприятно колко, а от подарка желалось поскорее избавиться. И где теперь Собакину ее ловить?

После недолгих размышлений, осознав, что медсестра его вряд ли воротится, принял достаточно своеобразное решение. Быть может, вы помните, что Маша вскрикнула в словесной перепалке, мол, иди работать в театр цыганской песни. Совершенно отчаявшийся, решил попробовать. Таким образом, сразу двух зайцев убьет: коли в кабаре дама придет – знакомцы обязательно перенаправят и его осведомят, а коли в театр – встретятся. Она, конечно, замолвила пару слов о том заведении, да только вечные уходы Собакина от реальности повредили мозг. Смутно помнил, чего думала обо всем этом дама сердца, о чем яростно вступала в стычку, но свято верил – придет. Такие доводы были несколько глупы, рассчитывая лишь на взаимосвязь названия театра и национальности возлюбленной. Но, честно признаться, лучше идеи он не знал.

Спустя еще кой какое время наконец устроился. Желание выполнено, и, как обычно, без напряга. Из всех этих вышеупомянутых ожиданий исходит, что со дня минувшей встречи прошло порядка месяца. Приходилось кутаться в теплую одежду, прятаться дома под одеялом, да греться коньяком. Чего-чего, а традиции он не изменял!

В театр люди приходили не выпивать, не кулаками махать, а, в действительности, слушать оперетты. Нет той же геенны огненной, к кой Нил привык. Там не было знакомых, разговаривать с новыми коллегами ему, казалось, не о чем. Даже объясниться, что не удивительно, для чего там поет – не мог. Сказать всем, что явился в желании случайно пересечься с любимой? Он ведь не юнец – глупо в таком признаваться.

Эхо зала было поразительное, словно выйти в горы, иль в лесу выступать. Нос его, с поврежденной системой дыхания, тем не менее, заприметил еще одно различие – не имелось хмельного запаха. Можно полагать, что посетители театра тоже пьют (ведь как иначе, Собакин не представлял), да уж пускаются в пляс после выступления. Табак, что не мудрено, все ж таки многие покуривали, и то сказывалось на воздухе помещения. Однако, надо заметить, сей аромат перебивал грим, мебель и женские духи – последние буквально впитались в мягкие кресла. В театре гораздо более уютно, нежели в кабаре. Совсем непривычно видеть все это благолепие, а сдерживать себя в выражениях – более чем. Разумеется, Нил мог общаться так же, как с предыдущими музыкантами, да не желал напороться невесть на кого. В своем заведении, очевидно, никто бранить не станет, а что до новоявленных сложно сказать. Быть может, есть люди более важные чем он? На каждого своя управа найдется, как говорят в народе.