Dabistan-I-Mazahib Дабистан: Школа верований. Том I

Dabistan-I-Mazahib Дабистан: Школа верований
Том I

Muòhsin Fåanåi
David Shea
Anthony Troyer

Переводчик Светлана Алексеевна Малимонова

© Muòhsin Fåanåi, 2025

© David Shea, 2025

© Anthony Troyer, 2025

© Светлана Алексеевна Малимонова, перевод, 2025

ISBN 978-5-0060-5853-8 (т. 1)

ISBN 978-5-0060-5854-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие переводчика на русский язык

Книга, которая находится перед вами, очень долго ждала перевода на русский язык. «Дабистан» является достаточно известным доксографическим произведением и содержит много не встречающихся больше нигде сведений о религиях и верованиях Персии. Книга была написана в период между 1653 и 1657 гг., и опирается на ряд утраченных в настоящее время источников. Перевод этой ценной для изучения религий, особенно Зороастризма и Ислама, книги с персидского на английский язык был осуществлен английскими учеными в XIX веке: сначала были переведены некоторые ее части, затем Энтони Тройер, собрав и сопоставив все известные оригиналы и копии этой книги, а также переводы ее частей, завершил перевод этой книги и опубликовал его.

Книга состоит из трех томов. Первый том книги, который вы держите в руках, в основном, посвящен религии Огня, одним из направлений которой является Зороастризм.

Книга включает очень возвышенные по своему смыслу повествования, описания различных обычаев, некоторые из которых никогда не были описаны в других местах, картины жизни людей в отдаленные времена, их религиозного служения, аскез и т. д.; современному читателю, по большей части лишенному этой возвышенности в своей обыденной жизни из-за особенностей нынешнего века, эти повествования могут даже показаться живительным глотком воздуха.

Особое достоинство книги – многочисленные отрывки и поэтические произведения восточных авторов, написанные на «самом мягком в мире» персидском языке, что придаёт ей особую атмосферу.

Предисловие учёного и переводчика Энтони Тройера занимает значительную часть первого тома. По сути, это «книга в книге», которая сопровождает «Дабистан», делая его содержание более понятным и многослойным.

Особую ценность этой книге придают комментарии английских ученых, которые проделали огромную работу по собиранию ее рукописей, ее переводу и публикации. Например, очень важны рассуждения о подлинности «Десатира», одного из подвергнутых сомнению в XIX в. источников, на которые опирается автор «Дабистана». В частности, ученый-переводчик Энтони Тройер настаивает на подлинности «Десатира», тесно связывает «Десатир» с Зенд-Авестой и приводит в тексте соответствующие аргументы.

Переводчик «Дабистана» на русский язык также добавил некоторые комментарии для неосведомленного читателя, которые не вынесены в сноски, а обозначены в тексте квадратными скобками со знаком t.

В связи с особенностями публикации книги, все ссылки на страницы в разных томах «Дабистана» даны на английское издание «The Dabistán, or School of manners, translated from the original Persian, with notes and illus». Paris: printed for the Oriental Translation Fund of Great Britain and Ireland, 1843.

К сожалению, из-за особенностей публикации, в книге пришлось полностью отказаться от приведенных в комментариях переводчиками на английский язык слов, написанных на санскрите и арабской вязью, чаще всего приведены только их английские транскрипции и они заменены на многоточие.

В переводе с персидского слово дабистан означает Древняя Персия, Иран. И поскольку значительное место в этой книге занимают описания разнообразных религиозных учений, в основном, эта книга предназначена для подготовленного читателя, знакомого с основами Зороастризма, Ислама и т. д. Однако, читатель, интересующийся религией, благодаря множеству комментариев переводчиков, также может найти в книге много интересного и ранее неизвестного для себя.

Малимонова С. А.

Предварительный дискурс

ЧАСТЬ I. Вступление

I. Как впервые стал известен «Дабистан», кто автор «Дабистана», источники информации

Общеизвестно, что сэр Уильям Джонс был первым, кто обратил внимание востоковедов на «Дабистан». Это произошло через пять лет после начала новой эры в восточной литературе, когда этот выдающийся человек основал Азиатское общество в Калькутте. Возможно, здесь не будет лишним воскресить благодарную память о том, кто приобрел неоспоримую заслугу не только тем, что пробудил в Азии и Европе новый интерес к востоковедению, но и тем, что направил этот интерес к великим объектам – ЧЕЛОВЕКУ и ПРИРОДЕ, и стремился словом и делом сделать овладение языками, способствующими получению необходимых знаний, одновременно легким и привлекательным.

Очень рано приобретя в Европе репутацию популярного научного автора, сэр Уильям Джонс отправился¹ к берегам Индии с большими проектами, охватывающими, наряду с развитием науки, общее совершенствование человечества². Через четыре месяца после своего прибытия в Калькутту³ он выступил в качестве первого президента Азиатского общества, небольшого, но избранного собрания, в котором он нашел умы, чуткие к его собственным благородным чувствам. Краткое описание первых работ их несравненного лидера, возможно, не имеет непосредственного отношения к нашей теме.

В своем выступлении⁴ на вторую годовщину он предложил общий план исследования азиатского образования, истории и институтов. В своем третьем выступлении он проследил линию исследования, которой он постоянно придерживался, пока жил в Индии; в своих ежегодных публичных речах он решил показать выдающиеся черты пяти основных народов Азии – индийцев, арабов, татар, персов и китайцев. После того как в два последующих года он рассказал об арабах и татарах, в шестом выступлении он рассказал⁵ о персах и заявил, что его самые ранние исследования побудили его поверить, а последние – прийти к выводу, что три первоначальные расы людей, по всей видимости, мигрировали из центральной страны, и что этой страной был Иран, обычно называемый Персией. Исследуя с особой тщательностью следы древнейших языков и религий, господствовавших в этой стране, он радовался «счастливому открытию», за которое, по его словам, он был, в первую очередь, обязан Миру Мухаммеду Хусейну, одному из самых знающих мусульман Индии, которое разогнало тучи и пролило свет на древнюю историю Ирана и человеческого рода, на то, что он давно потерял надежду узнать, и что вряд ли могло появиться с какой-либо другой стороны. Это был, объявил он, «редкий и интересный» трактат о двенадцати различных религиях, озаглавленный «Дабистан»⁶.

Сэр Уильям Джонс впервые прочитал «Дабистан» в 1787 году. Я не могу удержаться от того, чтобы не поделиться здесь его мнением об этой работе, которое он сообщил в частном письме в июне 1787 года Дж. Шору, эсквайру (впоследствии лорд Тинмут). Он пишет: «Большая часть книги была бы очень интересна любознательному читателю, но кое-что из нее невозможно перевести. В ней содержится больше тайных знаний, больше занимательной истории, больше прекрасных образцов поэзии, больше изобретательности и остроумия, больше непристойностей и богохульств, чем я когда-либо видел собранными в одной книге⁷; два последних из перечисленного не принадлежат автору книги, но представлены в главах о еретиках и неверных в Индии⁸. В целом, это самая забавная и поучительная книга, которую я когда-либо читал на персидском языке»⁹.

Мы можем предположить, что по рекомендации сэра Уильяма Джонса Френсис Гладвин, один из самых выдающихся членов нового [Восточного] общества, перевел первую главу книги «The Dabistán, or School of Manners», название которой было сохранено из уважения к заслуженному востоковеду, который первым опубликовал перевод части этой работы. Весь труд был напечатан в 1809 году в Калькутте, а переводы некоторых его частей были опубликованы в «The Asiatic Researches»¹⁰. Только в настоящее время, более чем через полвека после первого публичного упоминания об этой книге сэром У. Джонсом, появилась версия всего произведения под эгидой и за счет Комитета восточных переводов Великобритании и Ирландии.

Кто был автором «Дабистана»? Сэр Уильям Джонс полагал, что «Дабистан» был составлен мусульманским путешественником, уроженцем Кашмира, по имени Мохсен, но известным под вымышленной фамилией Фани – «тленный».

Гладвин¹¹ называет его шейхом Мухаммедом Мохсеном и говорит, что, помимо «Дабистана», он оставил после себя сборник стихов, среди которых есть нравственное эссе, озаглавленное «Masdur ul asas», «Источник примет». Автор принадлежал к философскому направлению суфиев, ему покровительствовал принц Дара Шико, которого он пережил; учеником его философии считается Мухаммед Тахир по прозвищу Гаури, чьи стихи вызывают большое восхищение на Индостане. Смерть Мохсена датируется 1081 годом хиджры (1670 год н. э.).

Уильям Эрскин¹² в поисках истинного автора «Дабистана» не обнаружил никакого другого рассказа о Мохсене Фани, кроме того, что содержится в книге Лахми Нарайана «Gul-i-Râana» («Гуль-и-Раана», «Прекрасная роза»), которая зацвела в Хайдарабаде примерно в конце XVIII или начале XIX века. Этот автор сообщает нам, в соответствии со сведениями от Мохсена Фани, что Мохсен, «уроженец Кашмира, был ученым человеком и уважаемым поэтом, учеником муллы Якуба, суфием Кашмира; и что, окончив учебу, он отправился в Дели, ко двору императора Шах-Джахана, который из-за хорошей репутации Мохсена и его высоких достижений назначил его седдером, главным судьей Аллахабада; что там он стал учеником шейха Мохибауллы, выдающегося ученого этого города, который написал трактат под названием „Teswich“, „Тесвич“, „Золотая середина“. Мохсен Фани занимал этот почетный пост до тех пор, пока Шах-Джахан не покорил Балх; в это время Назер Мухаммед Хан, Вали, „принц Балха“, совершил побег, все его имущество было разграблено. Случилось так, что в библиотеке Мохсена был найден экземпляр „Дивана“, то есть поэтический сборник, в котором содержалась хвалебная ода „беглецу“ Вали. Это так оскорбило императора, что седдер был опозорен и лишился должности, но получил щедрую пенсию. Он удалился (как сообщает нам Лахми) в свою „родную страну“, где провел остаток своих дней без какой-либо общественной работы, счастливый и уважаемый. Его дом часто посещали самые выдающиеся люди Кашмира, а среди остальных – губернаторы провинции. Он проводил лекции у себя дома, имея привычку читать своей аудитории сочинения некоторых выдающихся авторов, на которые он давал нравственные и философские комментарии. Несколько известных ученых, среди которых были Тахир Гаури (ранее упоминавшийся) и Хаджи Аслем Салем, вышли из его школы. Он умер в указанную ранее дату. Следует отметить, что Лахми не упоминает „Дабистан“ как произведение Мохсена Фани, хотя, если бы тот написал его, это, должно быть, была бы его самая замечательная работа».

Далее Эрскин перечисляет некоторые подробности из жизни автора, упомянутые в «Дабистане», и приходит к выводу, что маловероятно, чтобы Мохсен Фани и автор «Дабистана» были одним и тем же лицом. В этом выводе и на тех же основаниях его мнение совпадает с мнением ученого профессора Кеннеди¹³.

Далее Эрскин цитирует¹⁴ рукописный экземпляр «Дабистана», который он видел у муллы Фируза в Бомбее со следующей пометкой на полях в конце XIV главы: «В Даурсе царь парсов из рода хана Ануширвана, Шет Давер Хурьяр, беседовал с Амиром Зульфикаром Али-аль-Хусейни (да пребудет с ним милость Божья!), чье поэтическое имя было Мобед Шах. Этого Зульфикара Али, кем бы он ни был, мулла считает автором „Дабистана“». Эрскин благоразумно прибавляет: «На основании столь незначительного источника я не стал бы охотно называть составителем этой работы неизвестного автора; но следует отметить, что многие стихи мобеда цитируются в „Дабистане“, и есть основания подозревать, что мобед-поэт, кем бы он ни был, был автором этого сборника».

«К этому прибавим, что автор „Дабистана“ в своем рассказе о мобеде Сароше говорит¹⁵, что некий Мухаммед Мохсен, человек образованный, сказал ему, что слышал, как мобед Сарош приводил триста шестьдесят доказательств существования Бога, что, по крайней мере, делает Мухаммеда Мохсена, кем бы он ни был, человеком, отличным от автора Дабистана».

Я не могу не добавить следующее примечание, как приложение к примечанию, процитированному выше: «Между печатной копией и рукописью муллы Фируза до ссылки на нее имеется различие в самом начале работы. После поэтического обращения к Божеству и хвалы пророку, с которых начинается „Дабистан“, как и большинство других мусульманских произведений, рукопись читается как „Мохсен Фани говорит“, а за ним следуют два нравственных двустишия. В печатном экземпляре опущены слова Мохсена Фани, которые должны находиться между последним словом первой страницы и первым словом второй. Поскольку в начале книги не упоминается автор, как это обычно бывает у писателей-мусульман, и мулла Фируз предполагает, что небрежный или невежественный читатель может счесть слова „Мохсен Фани говорит“ началом книги, как содержащие имя автора всей книги, тогда как они просто указывают на автора следующих двустиший и скорее показывают, что Мохсен Фани не был автором „Дабистана“. Признаюсь, эта догадка кажется мне одновременно чрезвычайно изобретательной и очень вероятной. Сравнение различных рукописей может пролить больше света на этот вопрос».

Относительно высказанного последним мнения я могу лишь заметить, что в рукописном экземпляре «Дабистана», который я раздобыл в библиотеке правителя Ауда и приказал переписать для меня, те же самые слова, «Мохсен Фани говорит», встречаются (как я заметил в т. I, с. 6, прим. 3), как предшествующие рабаду, или четверостишию, которое начинается словами: «Мир есть книга, полная знаний и справедливости» и т. д. Эти строки, по-видимому, удачно выбраны как эпиграф к самому тексту, который начинается с краткого изложения всей работы с указанием названий двенадцати глав, из которых она состоит. Поскольку две упомянутые копии (одна найдена в Бомбее, другая в Лакхнау) содержат одни и те же слова, вряд ли это можно принять за случайное добавление переписчика. Я не нашел никаких замечаний по этому поводу в переводе господина Ши, у которого было две копии рукописи, на которые можно было ссылаться. Как бы то ни было, все еще остается неясным, был ли Мохсен Фани назван там автором только следующего четверостишия или всей книги, хотя любая гипотеза может показаться не лишенной правдоподобия; также не будет неуместным признать, что имя Мохсена Фани носило более чем одно лицо. Я позволю себе продолжать называть автора «Дабистана» предполагаемым именем Мохсен Фани.

Рассмотрев этот момент, мы теперь будем искать информацию о его личности, характере и знаниях в самом произведении. Действительно ли он уроженец Кашмира, как здесь говорилось ранее?

Хотя в своей книге он часто упоминает о Кашмире, он не считает себя уроженцем этой местности. В одной части своего повествования он явно намекает на другой свой дом. Вторую главу о религии индусов (Т. II, с. 2) он начинает такими словами: «Поскольку непостоянная судьба оторвала автора от берегов Персии и сделала его сподвижником верующих в переселение душ и тех, кто обращал свои молитвы к идолам и изображениям и поклонялся демонам…». Теперь мы знаем, что Кашмир считается очень древним местом, более того, самой колыбелью доктрины о переселении душ и вообще Индуизма со всеми его принципами, обрядами и обычаями; и что от самых отдаленных времен до настоящего времени он был населен многочисленными приверженцами этой веры; как мог автор, будучи уроженцем Кашмира, обвинять непостоянную судьбу в том, что она сделала его в другом месте сподвижником тех самых преданных, с которыми он, должно быть, с самого рождения привык жить? Только что процитированный отрывок почти не оставляет сомнений в том, что берега Персии, от которых, как он оплакивает это, его оторвали, на самом деле были его родиной.

Когда он родился?

Он нигде не приводит дату своего рождения; самый ранний период его жизни, о котором он упоминает, это 1028 год хиджры (1618 г. от Р. Х.)¹⁶: «В этом году мобед Хушияр привел автора к Балику Натхе, великому знатоку Йоги или аскетической преданности, чтобы получить благословение того святого человека, который произнес над ним такие слова: «Этот мальчик приобретет знание о Боге». Не указано, в каком месте это произошло. Ближайшая дата – пятью годами позже, в 1035 г. хиджры (1623 г. от Р. Х.)¹⁷.

Он говорит, что в младенчестве он приехал со своими родственниками и друзьями из Патны в город Акбарабад и был отнесен на руках мобедом Хушияром к Чатур Вапаху, известному аскету тех дней. Благочестивый человек обрадовался ему и благословил будущего составителя «Дабистана»; он научил его мантре, то есть «молитве», Солнцу, и поручил одному из своих учеников оставаться с мальчиком до его совершеннолетия. Здесь мы имеем положительное утверждение: в 1623 г. от Р.Х. он был в «младенчестве» и находился «на руках своего защитника». «Придавая самое широкое значение этим выражениям, мы едва ли можем думать, что он был либо намного старше, либо моложе семи или восьми лет; не намного старше, потому что его каким-то образом нес на руках мобед; и не намного моложе». Он был обучен мантре Солнцу и мог быть трехлетним мальчиком, когда получил первое упомянутое благословение от Балика Натхи, поэтому мы можем предположить, что он родился около 1615 года нашей эры, в десятый год правления императора Джахангира. Мы находим в его труде пятьдесят три даты, относящиеся к нему самому, между 1618 и 1653 годами. С 1627 по 1643 год мы видим его, в основном, в Кашмире и Лахоре, путешествующим между этими двумя городами; в 1643 году он был у Гроба Господня, вероятно, в Мешхеде, который, по-видимому, был самым дальним городом на западе, которого он достиг; с 1634 по 1649 год он жил в нескольких городах Пенджаба и Гуджарата; в следующем году он отправился в Сикакул, самый отдаленный город на востоке, который, по его словам, он посетил; там он заболел и жил в течение 1653 года, когда, если правильно определить год его рождения, ему исполнилось тридцать восемь лет. У нас нет другой даты его смерти, кроме указанной ранее; если он умер в 1670 году, то это был одиннадцатый год правления Аурангзеба, или Аламгира. Таким образом, Мохсен Фани провел свое детство, юность и зрелость, в основном, в Индии, во время правления трех императоров: Джахангира, Шах-Джахана и Аурангзеба¹⁸. Он описывает состояние религий, имевшихся в то время на Индостане.

С самого раннего возраста он, по-видимому, вел активную жизнь, часто меняя место жительства. Такой образ жизни ведет странствующий торговец или философ, и у нашего автора оба рода деятельности могли быть соединены, как это часто бывает в Азии. Мохсен Фани во время своих путешествий собрал самые разнообразные и любопытные материалы для «Дабистана»; он своими глазами наблюдал нравы и обычаи разных народов и сект. В заключение своего труда он пишет: «После того как автор много раз посетил собрания последователей пяти вышеупомянутых религий – магов, индуистов, иудеев, христиан и мусульман, – у него возникло желание написать эту книгу и он взялся сделать это; и все, что было изложено в этой работе, посвященной религиям разных стран, относительно вероучений различных сект, было получено от лидеров этих сект или из их книг; а что касается сведений о людях, принадлежащих к той или иной секте, то автор записал сведения, переданные ему их приверженцами и искренними друзьями, таким образом, чтобы не было заметно никакого следа пристрастности или неприязни. Короче говоря, автор этих страниц выполнял не более чем задачу транслятора». Такое заявление даже строгому критику может показаться приемлемым. Сэр Уильям Джонс называл автора¹⁹эрудированным и точным, искренним и остроумным. Дальнейшая характеристика Мохсена Фани будет приведена на последующих страницах. Однако здесь мы можем констатировать, что он искал наилучшие средства для получения информации и передал нам то, что он приобрел не только из личного опыта, который всегда более или менее ограничен, не только из устных наставлений, которые слишком часто даются и принимаются несовершенно, но и от внимательного прочтения лучших работ, которые он мог найти по теме своего исследования. Из источников, которые приводит автор, некоторые известны в Европе, и мы можем судить о степени точности и разумности, с которой он их использовал. О других источниках вообще ничего не известно или известно только название. Обычно это относится к трудам, касающимся древней персидской религии, которым посвящена первая глава, разделенная на пятнадцать разделов.

Источники, которые автор приводит для этого, следующие:

1. «Amighistan», «Амигхистан» (T. I, с. 15, 26, 42), без имени автора.

2. «Desátir», «Десатир» (T. I, с. 20, 21, 44, 65), книга, дарованная небесами.

3. «Darai Sekander», «Дараи Секандер» (T. I, с. 34, 360), книга, составленная Давиром Харьяром.

4. «Akhteristan», «Ахтеристан», «Область звезд» (T. I, с. 35, 42).

5. «Jashen Sadah», «Яшен Садах», «Праздник Садах» (ночь 16 января) (T. I, с. 72, 112).

6. «Sárud-i-mastan», «Сарад-и-Мастан», «Песнь опьяненных» (T. I, с. 76, T. II, с. 136): это и предыдущее произведение сочинено мобедом Хушияром.

7. «Jam-i-Kai Khusró», «Джам-и-Кай Хосров», «Чаша Кая Хосрова», комментарий к стихам Азара Кайвана, составленный мобедом Ходом Джаем (T. I, с. 76, 84, 119).

8. «Sharistan-i-Danish wa Gulistan-i-binish», «Шаристан-и-Даниш, ва Гулистан-и-биниш», «Шатер знаний и розовый сад видений» (T. I, с. 77, 89, 109), книга, составленная Фарзаной Бахрамом.

9. «Zerdusht Afshar», «Зердушт Афшар» (T. I, с. 77), произведение мобеда Суруша, который также сочинил:

10. «Nosh Daru», «Нош Дару», «Сладкое лекарство» (T. I, с. 114); и

11. «Sagangubin», «Сагангубин», «Собачий мед» (T. I, с. 114).

12. «Bazm-gah-i-durvishan», «Базм-гах-и-дервишан», «Зал пиршеств дервишей» (T. I, с. 104, 108), без имени автора.

13. «Arzhang Mani», «Аржанг Мани», «Галерея Мани» (T. 1, с. 151).

14. «Tabrah-i-Mobedi», «Табрах-и-Мобеди», «Молитвенный барабан» (T. I, с. 123), автор мобед Паристар.

15. «Dadistan Aursah», «Дадистан Урса» (T. I, с. 131).

16. «Amízesh-i-Farhang», «Амизеш-и-Фарханг» (T. I, с. 145), книга о дервишах абадиан.

17. «Míhín farush», «Михин фаруш» (T. I, с. 244).

18. «Завещание Джамшида для Абтина» (T. I, с. 195), автор Фарханг Дустур.

19. «Razabad», «Разабад», книга, составленная Шидабом.

20. «Sányál», «Саниал», книга сипасиан (T. II, с. 136), содержащая рассказ об особом виде благочестия.

21. «Rama zastan», «Рама застан» Зардушта (T. I, с. 369 и T. II, с. 136).

22. «Huz al Hayat», «Хуз аль-Хаят» (T. II, с. 137), книга, составленная Амбаретом Кантом.

23. «Samrad Nameh», «Самрад-наме» Камкара (T. I, с. 201).

Все это помимо других сочинений о Зардуште, которые автор видел в большом количестве.

Эти произведения, скорее всего, носят мистический характер и принадлежат определенным сектам, но могут содержать, тем не менее, некоторые интересные предания или факты древней истории. Из двадцати трех только что перечисленных книг нам известна только часть третьей книги, а именно, книги «Десатир».

II. Дискуссия о книге «Десатир»

Название «Десатир» долгое время считалось арабской формой множественного числа от персидского dostur, означающего «записная книжка, столп, канон, образец, ученый человек». Однако с точки зрения персидской грамматики, для этого слова правильные формы множественного числа – dosturan, или dosturha, а не desatir. Эта арабская форма породила сомнения в оригинальности и древности книги «Desatir», хотя сами по себе такие основания являются недостаточными для того, чтобы был сделан такой вывод, как это будет показано ниже.

В других источниках встречаются такие варианты названия этой книги: «Dastánir», «Дастанир» в одном отрывке²⁰ и «Васатир»²¹ в двух других местах персидского текста Гладвина, последнее также встречается в печатном издании²². Первый вариант названия нелегко объяснить и он, вероятно, ошибочен; но второй вариант зафиксирован в указателе печатного издания²³ под буквой و, (вау), где дается пояснение: «это название книги Махабада». Следовательно, его нельзя счесть типографской ошибкой, и теперь я склонен считать это название правильным названием книги, хотя раньше я предпочитал читать это название как «Desatir». Название «Васатир» происходит от санскритского корня …, was, вас, «звучать, звать», и поэтому имеет форму wasatis или wasatir (r и s часто заменяют для visarga), что означает «речь, оракул, предписание, повеление». Оно также связано со древнеперсидским словом wakshur, «пророк». Учитывая частую замену в родственных языках ba на va и ba на bha, оно также может быть отнесено к корню …, bhasha, «говорить»²⁴, что вместе с предлогами pari и sam означает «объяснять, разъяснять, дискутировать». Далее мы читаем в Комментарии к «Десатиру» древнеперсидское слово basatir²⁵ (не встречается в современных персидских словарях), которое там интерпретируется как «размышление» в следующей цитате: «размышление (basatir), которое я написал как desátir».

Я, тем не менее, буду использовать в последующем обсуждении название «Desátir», потому что оно является общепринятым. Кроме того, в махабадском тексте буква …, vau часто встречается вместо персидской …, dal, таким образом, мы находим wáden вместо dáden, «давать», и wárem вместо dárem, «я имею». Понятно, что эти две буквы, столь похожие по форме, могли быть легко перепутаны переписчиком или печатником.

Отрывки из «Десатира», содержащиеся в «Дабистане», как упоминалось ранее, сэр Уильям Джонс счел достойными самого пристального внимания; более того, они казались ему «непререкаемым авторитетом», до того, как часть самого «Десатира» была опубликована в Бомбее в 1818 году, то есть через двадцать четыре года после смерти этого выдающегося человека.

Автор «Дабистана» упоминает «Десатир» как произведение, хорошо известное среди сипасиан, то есть, приверженцев древнейшей религии Персии. Согласно его утверждению, император Акбар часто беседовал с огнепоклонниками Гуджарата; он также вызвал из Персии последователя Зардушта по имени Ардешир, пригласил к своему двору огнепоклонников из Кирмана и получил их религиозные книги из этой страны; мы можем предположить, что «Десатир» был среди этих книг. Это утверждение настолько достоверно, что его цитируют в «Sharistan chehar chemen», «Шаристан чехар чемен», труде, написанном знаменитым ученым, который жил во времена правления императоров Акбара и Джахангира и умер в 1624 году нашей эры. Составитель «Burhani Kati», «Бурхани-Кати», персидского словаря, который можно сравнить с арабским «Камузом», или «морем языка», цитирует и объясняет большое количество устаревших слов и философских терминов, опираясь на авторитет «Десатира»; это, очевидно, доказывает большое уважение, которым пользовалась эта работа. Можно считать, что словарь предназначен не для использования только сектой, а для всего народа, который говорит на этом языке, и это персидский язык, который даже арабы считают вторым языком в мире и на небесах²⁶.

К сожалению, Мохсен Фани не рассказал, где и как он сам ознакомился с «Десатиром». Я не вижу достаточных оснований для предположения Сильвестра де Саси²⁷ и анонимного критика²⁸, что автор «Дабистана» никогда не видел «Десатир». Несомненно и то, что рассказ, который Мохсен Фани дает о махабадской религии, во всех существенных моментах совпадает с тем, что содержится в той части священной книги, которая была отредактирована в Бомбее муллой Фирузом Бин-и-Каусом²⁹.

Этот редактор утверждает в своем предисловии (с. 6): «Известно, что „Десатир“ существует много лет, и на него часто ссылались персидские авторы, хотя, поскольку он считался священной книгой определенной секты, его, по-видимому, охраняли с той ревнивой заботой и тем духом изолированности, которые особенно отличают религиозные секты Востока. Поэтому мы можем справедливо ожидать, что его содержание должно быть известно только последователям секты». Мулла Фируз, очевидно, использует здесь термин «секта» для сравнения этой религии с господствующей религией мусульманских завоевателей, чья жестокая и властная нетерпимость привела к тому, что все еще верные последователи древней национальной религии подверглись участи преследуемой секты. Но мы увидим, что доктрина «Десатира» имеет право на гораздо более высокие притязания, чем учение малоизвестной секты.

Как бы то ни было, мулла Фируз обладал единственной рукописью этого произведения, известного в Бомбее. Рукопись была куплена в Исфахане его отцом Каусом около 1778 года у книготорговца, который продавал ее под названием «Книга Гебра». Привезенная в Бомбей, она привлекла особое внимание мистера Дункана, тогдашнего губернатора Бомбея, до такой степени, что он начал английский перевод этой работы, который был прерван его возвращением в Англию. Окончательная доработка перевода произошла благодаря той поддержке, которую сэр Джон Малкольм оказал мулле Фирузу вследствие высокой оценки, публично данной сэром Уильямом Джонсом «Дабистану», автор которого черпал свои сведения о древних персидских династиях и религиях главным образом из «Десатира». Между написанием «Дабистана» и удачной покупкой Каусом рукописной копии «Десатира» в Исфахане прошло сто тридцать три года³⁰; поскольку было бы слишком самонадеянно предполагать, что эта копия «Десатира» является той же самой, из которой черпал информацию Мохсен Фани, мы можем лишь признать, что согласие обеих книг в наиболее существенных моментах дает подтверждение каждому из этих текстов.

Великий востоковед Сильвестр де Саси, рецензируя «Десатир»³¹, говорит: «Мы в некотором роде напуганы множеством серьезных вопросов, которые нам придется решать или, по крайней мере, обсуждать, ибо каждый предмет здесь представляет собой проблему. Каков возраст книги? Кто ее автор? Является ли она трудом нескольких авторов или различные части, из которых она состоит, написаны одним и тем же автором, хотя и приписаны разным лицам, сменявшим друг друга через большие промежутки времени? Язык, на котором она была написана, был ли в какую-либо эпоху языком жителей Персии или какой-либо из стран, входящих в Иранскую империю? Или это не что иное, как вымышленный язык, придуманный для поддержки обмана? В какую эпоху был сделан персидский перевод, сопровождающий оригинальный текст, и комментарий, присоединенный к этому переводу? Кто является автором того и другого? Не являются ли этот перевод и этот комментарий „псевдонимными и апокрифическими“ книгами, или же все это может быть произведением самозванца последних столетий? Все эти вопросы сразу возникают у меня в голове; и если на некоторые из них, по-видимому, легко ответить, то другие оказываются необычно трудными».

Возможно, что человек, даже с гораздо большими претензиями, чем у меня, может колебаться, желая обсудить тему, которая напугала прославленного Сильвестра де Саси, но поскольку «Десатир» является одним из основных источников, из которых автор «Дабистана» черпал знания о персидской религии и различных ее сектах в значительной части своей работы, я не могу обойтись без изложения этой темы в том виде, в каком её представили опубликованные до настоящего момента исследования, проведённые весьма уважаемыми критиками. Если я осмелюсь высказать несколько собственных замечаний по этому поводу, то только в надежде спровоцировать дальнейшие разъяснения филологов, которые изучат сам махабадский текст и с помощью аргументов, взятых из его основ, решат важный вопрос, появится ли у нас новый язык, чтобы причислить его к реликвиям древности?

Вместо того, чтобы следовать порядку, в котором вопросы изложены выше, я начну с того вопроса, который кажется мне наиболее важным, а именно, с вопроса о языке, на котором написан «Десатир», является ли он «не чем иным, как вымышленным языком, придуманным для того, чтобы прикрыть мошенничество?»

Подделка языка, столь дерзкий обман, сделала бы вероятным любое другое мошенничество, от ложного посредника нельзя ожидать ни истины, ни даже поиска ее. Но для того, чтобы уберечься от предубеждения, что подлог имел место, предубеждения, существование которого может иметь слишком веские основания, я сначала рассмотрю в качестве общего тезиса, является ли изобретение языка одним человеком или несколькими людьми само по себе вероятным и достоверным. Я приведу только те принципы, которые получили одобрение великих филологов, среди которых достаточно назвать барона Вильгельма Гумбольдта, и прошу читателя быть снисходительным, если, стараясь быть понятным, я не всегда избегаю банальных замечаний.

Если проследить происхождение языков от самого их начала, то окажется, что они происходят от звуков, выражающих чувства; звуки сохраняются в корнях, из которых в процессе постепенного развития способности говорить образуются глаголы, существительные и, в конечном счёте, сам язык. Во всякой речи, даже в самой простой, индивидуальное чувство имеет связь с общечеловеческой натурой; речь – это не плод размышлений, это инстинктивное творение; безошибочное нахождение нужного слова в каждом случае, разумеется, не является простым актом памяти; никакая человеческая память не была бы способна обеспечить это, если бы человек инстинктивно не обладал ключом не только к образованию слов, но и к непрерывному процессу ассоциации; на этом основана целостная система человеческого языка. Если вникнуть в саму суть существующих языков, становится очевидным, что они являются интеллектуальными творениями, которые не могут переходить от одного человека к другому, а могут возникнуть только в результате совместной деятельности всех.

«Тот, кто придумал названия вещам,

И от кого все их познание происходит,

Является мыслящим»³².

До тех пор, пока язык живет в устах народа, слова – это результат прогрессивного производства и воспроизводства способности образовывать слова. Только таким способом, не прибегая к сверхъестественным причинам, можно объяснить, как миллионы людей могут договориться использовать одни и те же слова для обозначения какого-либо предмета, одно и то же выражение для обозначения какого-либо чувства.

Язык в целом есть чувственное, внешнее одеяние мысли; это продукт разума и выражение характера группы людей; в частности, его можно рассматривать как внешнее проявление духа народа; язык народа – это его дух, а его дух – это его язык. Мы видим, какую пользу может принести изучение идиом для выявления родства наций. Историю и географию следует использовать в качестве ориентиров при изучении языков; но эти исследования были бы тщетны, если бы языки были неполноценным продуктом случайности. Нет, глубокое чувство и мгновенная ясность живой интуиции действуют с удивительной регулярностью и следуют безошибочной аналогии. Происхождение языков можно уподобить происхождению гениальных произведений, я имею в виду ту творческую способность, которая задает правила искусству. Таким образом, именно язык диктует грамматику. Более того, наивысшее совершенство, которому подвластен идиом, – это линия, подобная границе красоты, которая, однажды достигнутая, и в дальнейшем уже не может быть превзойдена. Так было с некоторыми древними языками. С тех пор человечество, по-видимому, утратило некую способность или талант, поскольку им больше не движет та настойчивость острого чувства, которая была самим принципом высокого совершенства этих языков.

Сравнительная филология, новая наука, возникшая в течение последних тридцати лет, но уже достигшая невиданного совершенства, установила принципы, по которым может быть изучено родство языков, даже среди кажущихся неправильными несоответствий, вызванных различными обстоятельствами и изменениями в мире, которые создавали разные народы. Это было бы невозможно, если бы не существовало фундаментальной философии языка, пусть и скрытой, и определенной последовательности даже, казалось бы, в самых неправильных модификациях диалекта, например, в модификации произношения. Но даже перестановка букв в различных и самых простых диалектах имеет свои правила и следует, в пределах своей сферы, спонтанной аналогии, необходимой для обычной практики более или менее многочисленного сообщества. Таким образом, звуки, грамматические формы и даже графические знаки языка были подвергнуты анализу и сравнению; значимые корневые буквы были отделены от просто случайных букв, и было установлено различие между тем, что является фундаментальным, и тем, что является просто исторически приобретенным и случайным.

Из этих соображений я делаю следующие выводы:

Во-первых, что подделка языка сама по себе крайне маловероятна.

Во-вторых, если бы такая попытка была предпринята, сравнительная филология вполне способна это обнаружить.

Рассматривая эту тему в широком историческом контексте, мы не можем удержаться от следующих размышлений: если даже самые строгие хронологи признают, что возникновение могущественных цивилизованных государств произошло, по меньшей мере, за двадцать пять веков до нашей эры, то даже с учетом больших изменений может показаться необычным, что от столь многих и великих дней до нас дошли столь скудные документы. Но, как ни странно, всякий раз, когда к нам приходит какое-либо свидетельство, избежавшее уничтожения временем, вместо того, чтобы быть встреченным с благожелательным, хотя и проницательным любопытством, к неожиданному незнакомцу подходят с недоверчивым вниманием, его голос заглушается суровыми упреками, его верительные грамоты отвергаются с презрением и упорным осуждением, и предопределенная к возрождению древность отбрасывается в могилу забвения.

Я отдаю себе отчет в том, что все диалектические аргументы, которые выдвигались или могут выдвигаться против вероятности подделки языка, были бы бесполезны против хорошо доказанных фактов, что языки подделывались и что произведения, написанные на таких языках, существуют. Мы можем вспомнить приведенный Ричардсоном³³ пример языка, который, по его словам, достаточно «оригинален, богат и правилен, чтобы внушать доверие людям очень обширных познаний», языка, созданного Псалманазаром. Это вымышленное имя человека, которого выдающийся востоковед называет евреем, но родившийся в 1679 году в Лангедоке или Провансе у родителей-христиан, получил христианское, а точнее богословское образование, настолько хорошее, насколько могли дать ему его наставники, францисканцы, иезуиты и доминиканцы. Этот незаурядный человек в очень раннем возрасте встал на путь авантюризма, и в возрасте семнадцати лет ему пришла в голову безумная идея назвать себя уроженцем острова Формоза; сначала он выдавал себя за обращенного в Христианство, а затем, все еще оставаясь нехристианином, он позволил крестить себя шотландскому священнику, который рекомендовал его английскому епископу; тот, пребывая в благочестивой иллюзии, одновременно защищал интересы мнимого новообращённого и обманывал самого неофита³⁴. Этот авантюрист, который был достаточно дерзок, находясь на континенте, чтобы приступить к созданию новых букв и языка, грамматики и деления года на двадцать месяцев, опубликовал в Лондоне, хотя ему не было и двадцати лет, перевод катехизиса на придуманный им язык Формозы, и историю острова с собственным алфавитным письмом, которое читалось справа налево; это была грубая выдумка, временный успех которой лишь свидетельствовал о преобладавшем тогда невежестве в истории, географии и филологии. Но благочестивое рвение и фанатизм превратили научную дискуссию в религиозную ссору и слишком долгое время делали напрасными возражения нескольких действительно ученых и знающих людей; пока самозванец, либо неспособный далее поддерживать свои притязания, либо побуждаемый совестью, не признался в обмане и, наконец, не стал по-настоящему знающим, хорошим и уважаемым человеком³⁵. Мы видим, что этот пример плохо подтверждает идею о поддельных языках.

В 1805 г. г-н Руссо, будучи генеральным консулом Франции в Алеппо, нашел в частной библиотеке в Багдаде словарь языка, который назывался в этом словаре балайбалан, что переводится как «тот, который оживляет», и обозначается арабскими буквами, называемыми нешки; это было объяснено в словаре на арабском, персидском и турецком языках. Неизвестный автор словаря составил его для изучения эзотерических и оккультных наук на этом языке. Высокообразованный Сильвестр де Саси, как только он был проинформирован об этом открытии, разыскал в Королевской библиотеке в Париже тот же самый словарь и со своим обычным усердием и проницательностью опубликовал короткое, но ясное примечание к нему³⁶. Того, что он написал, было достаточно, чтобы получить представление о том, какое отношение этот язык имеет к грамматическим формам арабского, персидского и турецкого языков.

Сильвестр де Саси, как и г-н Руссо, оставил неясным вопрос, мертв этот язык или нет; кем и в какой период он был создан, и какие авторы его использовали. Первый добавляет, что некоторые произведения, написанные на балайбаланском языке, скорее всего, находятся в руках персидских суфиев.

Этот язык заслуживает, пожалуй, более подробного рассмотрения. Все, что есть положительного в только что приведенных высказываниях двух великих востоковедов, можно сказать и о любом другом языке, который не является оригинальным, но включает, как, например, английский или голландский, более чем один идиом. Мы можем только признать, что во все времена объединение людей для определенной цели, ради искусства, науки и по профессии может иметь, имеет и даже должно иметь определенную фразеологию. Любая модификация старых идей или создание новых создаст измененный или новый язык; любое сильное влияние конкретных обстоятельств произведет аналогичный эффект; это спонтанная репродукция, а не преднамеренная подделка языка.

Такая подделка, даже если бы она могла остаться незамеченной, что невозможно в наше время, стала бы лишь любопытным доказательством человеческой изобретательности, которой не может быть установлено никаких границ; но истинная и единственная цель языка никогда не могла быть достигнута с ее помощью, потому что никогда большое количество независимых людей не будет расположено, да и не может быть принуждено, перенять лексику, грамматику и выражения одного человека, и присвоить их себе для индивидуального выражения своего сокровенного разума, а также для обмена взаимными чувствами и идеями³⁷. Осуществление подобного – чудо, приписываемое только Божеству, и это справедливо; это очевидный результат дарованной Небом способности к речи, одного из вечных чудес мира.

Этим должен воспользоваться пророк, возвещающий миру важное известие небесного откровения. Великая цель его священной миссии подразумевает как можно более широкое провозглашение его учения на общепонятном языке, каким никогда не может быть поддельный язык. Если, как предполагалось³⁸, «Десатир» будет рассматриваться как соперник Корана, то он должен быть написан на национальном языке для определенного народа; персы считали своей религией махабадскую религию, ту самую, которую история, хотя и не под тем же названием, приписывает им в отдаленные века, что явствует из изучения самой доктрины.

Принимая во внимание требуемые знания и трудности, которые необходимо преодолеть, чтобы подделать язык таким образом, чтобы хотя бы на время обмануть доверчивость других, мы придем к заключению, что для признания такой подделки реальным фактом требуется не что иное, как прямое доказательство. Итак, какие аргументы были выдвинуты для того, чтобы объявить язык «Десатира» не чем иным, как «искусственным идиомом», изобретенным ради обмана?

Сильвестр де Саси говорит³⁹: «В самом деле, трудно не заметить, что множественные отношения, существующие между асмани, „небесным“ и персидским языками, являются результатом систематической работы, а не следствием времени или случайностей, которые с меньшей регулярностью приводят к изменениям, которым подвергается язык».

Я должен извиниться за то, что прерываю здесь этого знаменитого автора, чтобы указать на то, что никто лучше него самого не установил в качестве главного условия существования любого языка, и чего этот автор, конечно, никогда не собирался отрицать, но, возможно, здесь предполагается, что он забыл, а именно, что язык – это «не результат случайности», и хотя он и «не результат систематической комбинации», тем не менее, как инстинктивное творение, язык демонстрирует удивительную регулярность, и что в изменениях, которые время производит в языках, преобладает очевидное правило.

Сильвестр де Саси продолжает: «Грамматика махабадского языка, очевидно, во всей этимологической части и даже (что особенно поразительно) в том, что касается неправильных глаголов, „срисована“ (calquée sur) с персидской грамматики, а что касается основных слов, то если среди них есть много таких, происхождение которых неизвестно, есть также большое количество таких, в которых персидский корень, более или менее измененный, может быть распознан без каких-либо усилий».

Эрскин исследовал, не имея ни малейшего контакта с французским критиком, махабадский язык и утверждает⁴⁰: «По своей грамматике он очень близок к современному персидскому, как по склонению существительных и глаголов, так и по синтаксису». Норрис⁴¹ придерживается того же мнения.

Эти весьма уважаемые критики опубликовали свои суждения о махабадском языке до того, как сравнение нескольких языков с санскритом и между собой было проведено компетентными филологами, создателями новой науки сравнительной филологии. Согласно последней, доказательства действительного родства языков, т. е. доказательства того, что два языка принадлежат к одной и той же семье, должны быть и могут быть должным образом выведены из их грамматической системы. Так, например, формы греческого и латинского языков в некоторых частях почти идентичны санскритским, причем первый имеет большее сходство в одном отношении, второй – в другом; греческие глаголы в mi, латинское склонение некоторых существительных кажутся, по выражению прославленного автора, «срисованными друг с друга (calqués l’un sur l’autre)». Эти два языка, по-видимому, разделили между собой всю систему древней грамматики, которая наиболее полно сохранилась в санскрите. Сам этот язык, вероятно, вместе с двумя упомянутыми, произошел от более древнего языка; мы встречаем в них трех братьев, узнаваемых по их поразительному сходству. Это сходство, хотя и более или менее ослабленное и даже стертое в некоторых чертах, в целом остается все еще ощутимым в длинном ряду их отношений. Я имею в виду все те языки, которые выделяются под названием индогерманских, к которым принадлежит и персидский.

Но при решении вопроса о родстве языков необходимо рассматривать не только их грамматические формы, но и систему звуков, а также слова в их корнях и производных. Три упомянутых критика сходятся во мнении, что язык «Десатира» очень похож на персидский, или на язык Darī, не только из-за грамматики, но и из-за этимологии; большое количество глагольных и именных корней одинаковы в обоих языках. Это сходство, согласно сравнительной филологии, привело бы к выводу, что либо один язык произошел от другого, либо оба произошли от общего родителя; но ничто из того, что утверждалось до сих пор, не оправдывает предположения об изобретении, подделке или фальсификации так называемого махабадского языка.

Мы продолжаем цитировать критику Сильвестра де Саси: «Есть, однако, еще более веское доказательство систематической работы, которая привела к созданию „фактического идиома“. Это доказательство я вывожу из совершенной и неизменной идентичности персидской фразеологии и махабадского идиома. Они всякий раз, когда перевод не вырождается в пересказ или комментарий, что часто случается, прослеживаются друг от друга (calqués l’un sur l’autre) таким образом, что в обоих случаях состоит из одинакового количества слов, и эти слова всегда расположены в одном и том же порядке. Из-за получения такого результата мы должны признать два идиома, грамматика которых должна быть совершенно одинаковой, как в отношении этимологической части, так и синтаксиса, а их соответствующие словари должны предлагать точно такое же количество слов, будь то существительные, глаголы или частицы, что предполагало бы два народа, имеющих в точности одинаковое количество идей, абсолютных или относительных, но одного и того же вида и с одинаковым количеством отношений».

Если то, что мы уже сказали, не лишено оснований, то следует признать, что последний процитированный абзац, который автор называет «еще более веским доказательством систематических операций, породивших фактический идиом», не имеет того веса, который он ему приписывает. Если махабадский и персидский языки родственны друг другу, то «совершенная и неизменная идентичность фразеологии между ними обоими», если даже она настолько велика, как об этом говорится, не только возможна, но и вполне ожидаема в заявленном переводе «Десатира» на персидский. Такая идентичность особенно характерна для переводов священных текстов. Нужно ли приводить современные примеры переводов, которые по фразеологической схожести с оригиналом могут соперничать с персидской версией махабадского текста? Предположение, что два народа имеют одинаковое количество идей, абсолютных или относительных, далеко не абсурдно, это действительно факт для всех народов, находящихся на одном уровне цивилизованности; но в данном случае речь идет о писаниях одного и того же народа, который, имея во все времена одно и то же правительство и одну и ту же религию, может легко причислить устаревший собственный язык к памятникам своей древности.

В связи с этим мы не видим, что прежние аргументы критика имеют силу благодаря добавлению: «совершенное тождество концепций относится в значительной степени к абстрактным и метафизическим идеям, в которых такое совпадение бесконечно труднее, чем когда речь идет только об объектах и отношениях, воспринимаемых чувствами». Большое сходство отмечается во всех формах мышления. Мало шансов быть опровергнутым, если сказать, что фундаментальные метафизические идеи являются общими для всего человечества и присущи человеческому разуму. Энциклопедическое содержание «Дабистана», отражающее мнения стольких народов, могло бы служить новым доказательством этого, если бы общепризнанный факт нуждался в подтверждении.

Сильвестр де Саси признает, что язык асмани содержит большое количество корневых слов, происхождение которых неизвестно. Эрскин говорит⁴²: «Конечно, странно, что язык, на котором написан «Десатир», подобно языку, на котором составлена Зенд-Авеста, больше нигде не встречается. Он не является производным от зенда, пехлеви, санскрита, арабского, турецкого, персидского или «любого другого известного языка. … Основа языка и подавляющее большинство слов в нем принадлежат неизвестному языку. Это смесь персидских и индийских слов. Встречается несколько арабских слов». Норрис⁴³ также обнаружил, что большая часть языка, по-видимому, мало похожа на какой-либо другой язык, на котором когда-либо говорили. Суждение, высказанное таким образом, могло бы побудить непредубежденный ум приписать оригинальность, по крайней мере, части языка асмани, что, естественно, сделало бы другую часть менее подозрительной, поскольку частичную, а не полную подделку было бы не только труднее осуществить, но и легче скрыть. Тем не менее, случается так, что непохожесть на любой другой, а также сходство с одним конкретным идиомом в равной степени оборачиваются против подлинности рассматриваемого языка; там, где существует несоответствие, есть абсолютная подделка, где сходство – неуклюжая маскировка!

Эрскин продолжает: «Персидскую систему нет необходимости описывать, но заслуживает внимания, что среди слов индийского происхождения не только много санскритских, что могло бы случиться в книге отдаленной эпохи, но несколько слов принадлежат разговорному языку Индостана: это подозрительно, и, по-видимому, указывает на гораздо позднее происхождение. В „Десатире“ действительно встречается много слов, общих для санскрита и обычных индийских языков (автор приводит тридцать четыре из них); можно было бы указать и на многие другие. Но самый примечательный класс слов – это те, которые принадлежат чистому хинди; к таким, представьте себе, относится слово shet, уважаемый, приставляемое к именам пророков и других людей (приведено двадцать четыре). Что бы ни думали о словах персидского происхождения, маловероятно, что слова из хинди очень древние, они, возможно, появились гораздо позднее, чем мусульмане поселились в Индии».

Опираясь на мнение уважаемых филологов, я без колебаний делаю совершенно противоположный вывод из фактов, которые привел Эрскин. Следует помнить, что в народных или вульгарных диалектах часто встречаются остатки древних языков, а именно, корни слов, обороты речи, а также правила грамматики, которые вышли из употребления или исчезли в культурных идиомах, заимствованных из того же исходного языка. Не без причины прославленный Уильям Гумбольдт рекомендовал Королевскому азиатскому обществу Великобритании и Ирландии⁴⁴ изучить, в интересах общей восточной филологии, различные провинциальные диалекты Индии. Даже тарабарщиной цыган не стоит пренебрегать для этой цели⁴⁵.

Таким образом, если мы не сильно ошибаемся, те самые аргументы, которые якобы доказывают, что махабадский язык является изобретением или подделкой, приводят скорее к противоположному выводу. Прекрасно понимая, что огромное количество источников противостоит результату моего исследования, я попытался найти объяснение суровому осуждению, вынесенному «Десатиру», и рискнул предположить, что оно было вызвано, безусловно, излишними притязаниями на небесное происхождение книги и невероятной антипатией, которая испытывалась к этой работе. Такие притязания, воспринятые слишком серьезно, могут только навредить твердой, если не религиозной, вере. Каждый народ признает только одну небесную книгу и отвергает все остальные. Отсюда возникает вполне естественное, и даже уважаемое предубеждение против всего, что выходит за рамки, очерченные религией, или просто ранней привычкой и принятой системой. Таким образом, возникает суровое порицание. Чтобы сразу же уничтожить дерзкое притязание на божественное происхождение, все, что может предложить изобретательность, выдвигается для доказательства того, что книга является мошеннической подделкой; чтобы лишить ее ужасного достоинства древности, она должна быть, во что бы то ни стало, представлена как работа не древняя. Но ошибка – это не мошенничество, и работа может быть такой же древней, как и само человечество; потому что доверчивый человек не является фальсификатором документа. Если махабадский язык не является тем первоначальным идиомом, от которого произошли санскрит, зенд и другие языки, из этого не следует, что это «простой жаргон, сфабрикованный без особого умысла для поддержки религиозного или философского мошенничества»⁴⁶; если на нем не говорили в Иране задолго до установления Пешдадской монархии, из этого не следует, «что он никогда не принадлежал ни одному племени или народу на Земле».

Как бы я ни склонялся в пользу «Десатира», я должен избежать обвинений в нечестном сокрытии, добавив к именам процитированных выше великих критиков, отрицательно относящихся к этому произведению, имя великого Вильгельма фон Шлегеля. Я должен признать, что знаменитый автор объявляет «Десатир»⁴⁷, тесно связанный с «Дабистаном», «подделкой», еще более утонченной (чем та, которою брахман обманул Уилфорда)⁴⁸ и написанной на якобы «древнем языке, но сфабрикованной по своему усмотрению». Однако, поскольку он не приводит никаких собственных аргументов, а лишь ссылается в примечании на статьи Сильвестра де Саси и Эрскина, здесь нет повода для дальнейших рассуждений по этому вопросу. Что касается мнения фон Шлегеля о «Дабистане», я выскажу некоторые замечания по этому поводу в другом месте.

Общие аргументы, противопоставленные общим возражениям, могут убедить, но не являются достаточными для установления истины относительно рассматриваемого предмета. Необходимо погрузиться в сам махабадский язык, чтобы получить адекватные доказательства его подлинности. Я, возможно, справедливо колебался бы, взяться ли за эту задачу, но обнаружил, что она уже более умело решена бароном фон Хаммером⁴⁹, при этом мы не знаем, чем нам следует восхищаться в нем больше – его обширным запасом восточной эрудиции или неутомимой активностью, с которой он распространяет в непрекращающейся серии своих работ разнообразную информацию, полученную не только от изучения мертвой буквы в книгах, но и от общения с живым духом реального Востока. Этот проницательный рецензент «Десатира» исследует его язык и находит доказательства его подлинности в самой его структуре и способах образования частей его слов, которые, по сравнению с современным чистым персидским или дери, имеют такое же отношение к нему, какое готский язык имеет к английскому. Старые персидские и старые германские идиомы демонстрируют в процессе совершенствования такие замечательные совпадения и аналогии, которые ни в коем случае не могли бы быть результатом гениальной комбинации или удачного случайного совпадения. Так, в языке «Десатира» к существительным прилагаются части слова для обозначения склонения, которые совпадают с готскими и нижнегерманскими, но не распознаются в современных формах персидских местоимений. Это также относится к некоторым формам числительных и других слов. Махабадский язык содержит также большое количество германских корней, которые нельзя отнести к известному родству немецкого и современного персидского языков, потому что они больше не встречаются в последнем, а только в «Десатире». Кроме того, в нем имеется множество английских, греческих и латинских слов, ряд которых приводит барон фон Хаммер, и следует отметить, что значительное количество махабадских слов, принадлежащих также к перечисленным языкам, тщетно можно разыскивать в любом персидском словаре наших дней! Несомненно, случайное совпадение придуманного искусственного языка с греческими, латинскими и германскими формами было бы гораздо большим и более необъяснимым чудом, чем великая закономерность этого древнего священного идиома Персии и его сходство с современным Darī. Тем не менее, именно на основании последнего и делается основной вывод о фальсификации.

Более того, проницательный филолог, анализируя махабадский язык как таковой, указывает на его существенные элементы и составные части, то есть на словообразование, деривацию и флексию. Так, он приводит в качестве производных слогов определенные гласные или согласные, которым предшествуют определенные гласные. Он показывает, что некоторые повторяющиеся окончания участвуют в словообразовании существительных, прилагательных и глаголов; он устанавливает особые формы глаголов и особенные выражения. Все это он подкрепляет многочисленными примерами, взятыми из текста «Десатира». Такой процесс позволил ему исправить в некоторых местах персидский перевод махабадского текста.

Я могу только повторить, что моя единственная цель здесь – представить вопрос в том состоянии, в котором я его нашел; и я далек от того, чтобы спорить, а может быть, и с готовностью допускаю возможность аргументов, которые могут привести к противоположному выводу. До тех пор, пока таковые не будут представлены, хотя я и не берусь это решать, я могу позволить себе поверить, что язык «Десатира» не является фальшивкой; я могу встать на сторону упомянутого знаменитого востоковеда, который, спустя десять лет после своей рецензии на «Десатир» (десять лет, которые для него являются светлым путем все возрастающих знаний), не изменил своего мнения о языке «Десатира» и отводит ему место⁵⁰ среди азиатских диалектов. По его словам, поскольку он более близок к новоперсидскому, чем к зенду и пехлеви, его можно рассматривать как новое промежуточное звено в герметической цепи, которая соединяет германские идиомы с древними азиатскими языками; это, пожалуй, самый древний диалект дери⁵¹, на котором говорят если не в Парсе, то в северо-восточных странах Персидской империи – а именно, в Согде и Бамиане. Когда на нем перестали говорить, как и на нескольких других языках прошлых веков, махабадский язык сохранился, возможно, в одной книге или фрагменте книги, похожей по своей обособленности на еврейскую Библию или персидскую Зенд-Авесту.

В какую эпоху был написан «Десатир»?

Эпоха, приписываемая ему, согласно разным взглядам, относится к шестому⁵² или седьмому⁵³ веку нашей эры, либо к более позднему времени Сельджукидов, которые правили с 1057 по 1195 год нашей эры. По мнению Сильвестра де Саси, последняя эпоха – самая ранняя из возможных, он приводит две причины для своего мнения: первая заключается в его убеждении, что новоперсидский язык, на который «Десатир» был переведен и на котором он был прокомментирован составителем оригинального или махабадского текста, не существовал ранее. Вторая причина относится к некоторым частям внутреннего содержания «Десатира». Я коснусь обоих этих вопросов.

Бесполезно обсуждать то, что никогда не может быть установлено, а именно, кто был автором «Десатира». Но эта работа была бы непонятна без персидского перевода и комментариев. Сильвестр де Саси спрашивает: «Не являются ли эти перевод и комментарий сами по себе псевдонимными и апокрифическими книгами, и не является ли все это, возможно, «работой самозванца прошлого века?» Отвечая на этот вопрос, я буду руководствоваться мнением барона фон Хаммера, который написал свою рецензию на «Десатир» до того, как увидел рецензию на него в «Journal des Savans», но, ознакомившись с последней, заявил, что ему нечего менять в своем мнении. Хотя комментатор, которому приписывается честь быть изобретателем махабадского языка, в основном, следует древнему тексту слово в слово и обычно заменяет устаревшую форму термина новой, все же часто встречаются примеры (некоторые из которых приводит барон фон Хаммер), которые доказывают, что переводчик не совсем ясно понял древний текст, и вместо истинного смысла дал свое собственное произвольное толкование. Даже имена собственные не всегда совпадают. Кроме того, и это самое важное, доктрины, содержащиеся в «Десатире» и в комментарии, отличаются друг от друга. В книгах первых махабадских царей мы находим фундаментальные идеи восточной философии, такой, какой она была до ее миграции из Азии в Европу; но в комментариях мы видим развитие аристотелевской схоластики, такой, какой она сформировалась у азиатов, когда они с помощью переводов познакомились со Стагиритом ^t [Аристотель Стагирит]. Мы вернемся к этому вопросу позже. Как бы то ни было, расхождения между оригинальным текстом и комментарием, которых, несомненно, избежал бы автор сразу обоих текстов, доказывают, что это работы двух разных авторов, написанные, вероятно, с промежутком в несколько столетий.

Персидский переводчик и комментатор, как говорят, является пятым Сасаном, который жил во времена персидского царя Хосрова Парвиза, современника римского императора Ираклия, и умер всего за девять лет до разрушения древней персидской монархии, или в 643 году нашей эры. Надо полагать, что пять Сасанов, первый из которых был современником Александра, жившего за 323 года до Рождества Христова, считались не непосредственными преемниками друг друга, а только из одной линии по происхождению, иначе интервал в 946 лет, от Александра до Парвиза, охватывающий правление тридцати одного Арсакида и двадцати двух Сасанидских царей, был бы распределен не более чем между пятью лицами, что абсурдно, и это не следует приписывать комментатору «Десатира». В целом, в Азии принято обращаться с именами знаменитостей как с родовыми обозначениями, так что очень часто невозможно точно определить истинного автора произведения. В данном случае ничто не мешает нам отнести переводчика и комментатора «Десатира» (независимо от того, был он Сасанидом или нет) к седьмому веку нашей эры.

Перевод и комментарий к «Десатиру» написаны на языке, который лучшие знатоки считают очень чистым персидским языком, хотя и древним, без какой-либо примеси слов арабского или халдейского происхождения, он соответствует грамматической системе современного персидского языка. Но когда была сформирована последняя? Поскольку мнение об этой эпохе связано с мнением о возрасте самого произведения, я позволю себе сделать довольно обширный исторический обзор этой части вопроса.

Если не принимать во внимание махабадских царей, упомянутых в «Десатире» и «Дабистане», мы знаем, что Гильшаха, Хушанга и Джамшида (настоящие персидские имена) все востоковеды провозглашают основателями Персидской империи и строителями знаменитых городов в очень отдаленные времена. В этой Империи на огромной территории проживали различные народы, говорящие на трех языках – зенде, пехлеви и парси. Среди этих народов были persae, «персы», правильно и четко названные именно так. Геродот⁵⁴ сообщает нам, что существовали различные расы персов, которых он насчитывает одиннадцать. Те, которые изначально населяли Фарс, Фанистан и Персис⁵⁵, страну, вдвое превышающую площадь Англии, и дали название всей Империи, несомненно, говорили на своем собственном языке, парси или фарси. Национальный язык может меняться в своих формах, но никогда не может быть уничтожен, пока существует хоть какая-то часть нации; можем ли мы сомневаться в том, что персы, которые когда-то были хозяевами Азии, хотя впоследствии и лишились своей власти, никогда не переставали быть независимыми и грозными, и сохранили свой язык до наших дней?

Мы можем рассматривать в качестве остатков древнейшего персидского языка имена собственные и другие названия лиц, мест и предметов, упоминаемые древнейшими историками; ныне ряд таких слов, которые встречаются в еврейской Библии⁵⁶, у Геродота и других греческих авторов, гораздо лучше объясняются с опорой на современный персидский язык, чем на зенд и пехлеви. В армянском языке существуют слова, общие для него и для персидского языка, но нет ни одного слова, общего с пехлеви⁵⁷; следовательно, в очень отдаленные времена персидский, а не пехлеви, был доминирующим идиомом иранских народов, с которыми армяне были в родстве. Более важная информация припасена для потомков, когда клинописные надписи на монументальных скалах и руинах, которые можно найти во всех направлениях в пределах самой большой части Азии, будут расшифрованы будущими филологами, которые, возможно, не будут обладать большими талантами, но будут иметь лучшие средства для получения информации из всеохватывающего хода времени, чем в наши дни те, кто уже успешно начал эту великую работу – Гротефенд, Раск, Сен-Мартен, Бурнуф, Лассен и. т. д.

Давайте теперь сделаем краткий обзор нескольких основных эпох существования Персидской империи в отношении языка, начиная с той ближайшей эпохи, в которую Персию видели и описывали Геродот, Ктесий и Ксенофонт, не без ссылки на существовавшие в то время национальные исторические записи. Персидский царь Хосров (Кир), помещенный учеными Запада в седьмой век до нашей эры⁵⁸, вырвав скипетр из рук мидийцев, говоривших на пехлеви, обеспечил господство своего национального идиома. Это не изменилось при его непосредственных преемниках, Лохраспе и Гуштаспе. Хотя при правлении последнего, который принял Зардушта при своем дворе в в VI веке до н. э.⁵⁹, зенд, возможно, имел большую значимость, но все же он определенно вышел из употребления после Гуштаспа, так как его внук Балхман, сын Исфендиара, благоприятствовал культивированию парси⁶⁰. «Этот язык был усовершенствован в Бактрии (первоначальное название этой страны – Бахтер, «восток», древнеперсидское слово) и в соседней Трансоксиане. Там города Бамиан, Восточные Фивы и Балх, построенные Лохраспом и освященные знаменитым Пиреем Гуштаспа, помимо Мерва и Бухары, были важными центрами персидских искусств и наук. Парси, столь утонченный, доминировал во всех царских резиденциях, которые менялись в зависимости от времени года и обстоятельств; он был принят при дворе Дария Второго (Дария Кодомана) и звучал в его собственном имени и именах его дочерей Ситары (Статиры) («звезда») и Рошаны (Роксаны) («блестящая»), которую несчастный царь уступил Александру⁶¹ вместе со своей империей. Этот завоеватель, опьяненный властью, пытался уничтожить мобедов, хранителей национальной религии и науки; он убил многих, но большинство из них только рассеял. После смерти Александра (325 г. до н. э.) и до правления Ардешира Бабегана (Артаксеркса), основателя династии Сасанидов (200 г. до н. э.), период более пяти столетий является почти пробелом в персидской истории; но когда последний упомянутый царь, воссоздавший древнюю иранскую монархию, пожелал восстановить законы и литературу, он созвал мобедов и обнаружил сорок тысяч из них перед вратами храма огня Барпы⁶². Аммиан Марцеллин, живший в в IV веке н. э., свидетельствует, что титул царя был на дери – «придворном» языке, однако на пехлеви говорили одновременно с дери во времена правления первых двенадцати Сасанидов, пока он не был запрещен официальным эдиктом императора, тринадцатого из них, Бахрама Гура, в пятом веке нашей эры. Нуширван и Парвиз в шестом веке прославились тем покровительством, которое они оказывали искусствам и наукам. У нас есть сведения о школе физики, поэзии, риторики, диалектики и абстрактных наук, процветавшей в Гандисапоре, городе в Хорасане; персидский язык, должно быть, был тогда предназначен для высокообразованных людей. Сейчас мы живем во времена Мухаммеда; не были ли они персидскими, те истории, очарование которых, будь то в оригинале или в переводе, было таково, что арабский законодатель, чтобы противостоять им, призвал всю силу своего высокозвучного, вдохновленного Небесами красноречия и написал часть Корана в противовес им? Если он сам не назвал дери самым чистым диалектом персидского языка, то какой другой язык, как мы полагаем, восхитил бы его своей чрезвычайной мягкостью настолько, что он бы говорил, что Всевышний использовал его, когда хотел обратиться к ангелам тоном мягкости и благосклонности, в то время как арабский язык он приберегал для своих повелений?⁶³ Такой факт или такая традиция предполагает изысканный и, следовательно, давно используемый язык. После смерти Мухаммеда его фанатичные преемники попытались похоронить под руинами Персидской империи даже память о ее древней религии и языке, но им это не удалось. Священный огонь был спасен и сохранен за Оксом; он был вновь зажжен в Бактрии, этом древнем очаге персидского великолепия; там возродились поэзия и красноречие, но они не могли возвысить свой голос до тех пор, пока принцы персидского происхождения не стали наместниками мусульманских халифов. Именно при Насре, сыне Ахмеда Саманийца, в начале ХХ века н. э. расцвела роза Рудиги, первого знаменитого новоперсидского поэта, который, однако, он не создал язык в большей степени, чем Гомер создал греческий язык, Данте – итальянский или Спенсер – английский. Великий автор, в котором сосредоточен гений его нации, просто удачно собрал в единое целое идиом, который повсюду существовал по частям, и задействовал его уже имеющиеся ресурсы. Таким образом, под его пером язык может предстать во всей своей красе, как Минерва, облаченная в доспехи, появившаяся из головы Юпитера.

Таковы исторические указания относительно персидского языка; мы не можем разделять сомнения Сильвестра де Саси и не можем считать справедливым мнение Эрскина⁶⁴, пренебрегающего даже комментарием относительно достоверности гипотезы о том, что персидский язык «был полностью сформирован в эпоху последних Сасанидов». Было бы, скорее, удивительно, если бы парси, относящийся к самым древним и самым культурным языкам в мире, не был гораздо раньше приспособлен к гармоничному слогу Фирдоуси! Действительно, удивительно, что персы, которые научили арабов столь многому из своей религии, рассказали о Рае и Аде, должны были отставать от них в совершенствовании своего идиома, что они, которые могли насмехаться над тази как над пожирателями ящериц, не должны были обладать в седьмом веке языком, способным соперничать с языком этого народа, ведь у них самих были знаменитые поэты задолго до Мухаммеда!⁶⁵

Всегда прискорбно, что всепоглощающее Мусульманство испортило первоначальную восхитительную простоту одного из самых мягких языков в мире вторжением звучных, но более грубых слов арабского языка и наложило на нас тяжелое бремя необходимости изучения двух языков для понимания одного; но, поскольку перевод «Десатира» свободен от слов арабского или халдейского происхождения, не следует ли нам справедливо заключить, что он был написан до завоевания Персии мусульманами? Так считал и Норрис, и я могу предположить, что Эрскин считал бы так же, если бы его суждения и проницательность, обычно такие правильные и острые, не были задавлены идеей обмана, которую он считал доказанной или самоочевидной, в то время как она была только моментом спора. Таким образом, «сама свобода от слов иностранного происхождения, которую местные ученые считают признаком подлинности, оказалась для него доказательством искусственного и сфабрикованного стиля».

Если даже в тексте и переводе «Десатира» встречаются какие-то арабские слова, это не дает оснований утверждать, что эти произведения не были написаны до завоевания Персии арабами, потому что эти слова могли прийти из пехлеви, в котором есть примесь арабского языка, как есть и персидские слова в Коране; это вполне естественно, поскольку с незапамятных времен существовали отношения между Персией и Аравией.

То, что я сказал, если я не ошибаюсь, достаточно оправдывает вывод о том, что персидский идиом мог в VII веке достичь особенностей и формы современного персидского языка, по крайней мере, такого, каким он становится в комментарии к «Десатиру», не без ощутимого налета устаревания.

Мне едва ли нужно упоминать, что название asmáni («асмани» – «небесный») относятся исключительно к суеверному восхищению, с которым смотрят на «Десатир». И при этом его пятнадцать книг не следует принимать за священные труды многих пророков, которые сменяли друг друга через длительные промежутки времени; однако ничто не мешает нам, как я надеюсь показать, считать некоторые части из него очень древними. Но и они не являются одинаково древними. Таким образом, пророчества, встречающиеся в книгах, которые, несомненно, являются интерпретациями, сделанными после событий, не противоположны таковым в индийских Пуранах, основные части которых, тем не менее, в настоящее время считаются такими же древними, как и сами Веды. Мы находим, что в двух последних книгах «Десатира» упоминается борьба между Аббасидами и потомками Али, принятие Мусульманства почти всем Ираном, враждебные секты и власть туркоманов, превосходящая власть арабов; последние части, несомненно, должны были быть написаны после взятия Багдада Хулогу в 1258 году нашей эры. Пятнадцатая книга «Десатира», вероятно, является апокрифической.

Что касается учения «Десатира», Эрскин говорит⁶⁶: «Я считаю, что все особые доктрины, приписываемые Махабаду, заимствованы из мистических доктрин персидских шиитов, а также из аскетических принципов и практик йогов и саньяси из Индии, которые многие свои мнения почерпнули из школы Веданты». Но это затрагивает большой исторический вопрос, касающийся происхождения суфизма и всей индийской философии в целом, которая, как полагают некоторые (и не без оснований), была распространена на значительной части Азии. Я могу сказать, что совершенно необоснованно считать, что они «не существовали до времени Азара Кайвана⁶⁷ и его учеников во времена правления Акбара и Джахангира, и были приняты и приведены в форму примерно 200 – 300 лет назад в школе философов сипаси». Я также не могу признать более обоснованным следующее высказывание того же изобретательного критика: «Я также не буду спрашивать, не исходили ли многие из острых метафизических замечаний, которыми изобилует комментарий и общий стиль аргументации, который он использует, скорее, от схоластов Запада, чем непосредственно от восточной или аристотелевской философии». На это можно ответить, что весьма проблематично понять, был ли переводчик «Десатира» когда-либо знаком с какой-либо западной схоластикой, но несомненно, что он, как азиат и перс, знал восточную философию, основы которой присутствуют в первых книгах «Десатира», как мы уже говорили; но комментатор не мог не принимать участие в модификации, которую древняя доктрина претерпела в его эпоху, после возвращения с Запада на Восток в переводах греческих философских трудов на азиатские языки. Таким образом, для «Десатира» и комментариев к нему я приведу слова барона фон Хаммера: «Мы видим уже прорастающее двойное семя разума и света, из которого выросло двойное древо рациональной и идеальной философии»⁶⁸, которое распространило свои ветви по всему миру, живет и процветает даже в наше время.

Комментатор не был обычным человеком: живя, как мы можем полагать, в первой половине седьмого столетия, он владел науками своего ученого века, жил при правлении царя Хосрова Парвиза, который исповедовал древнюю персидскую религию и в своем письме к Римскому Императору Востока⁶⁹, и разорвал в клочья письменное приглашение Мухаммеда принять Ислам⁷⁰; в этом все еще непоколебимом состоянии национальной независимости пятый Сасан сохранил в чистоте свое вероучение и стиль от влияния арабского пророка. Переводчик и комментатор «Десатира» говорит о себе⁷¹: «Я тоже написал знаменитую книгу под названием „Do giti“ („До гити“, „Два мира“), полную восхитительной мудрости, которую я почерпнул от самого возвышенного разума, из выдающейся книги знаменитого пророка, царя царей Джамшида, где есть многое, касающееся единства, которое может постичь только выдающийся аскет (хертасп), и об этом трансцендентном знании я также написал большую книгу, посвященную истине, „Pertu estan“ („Петру эстан“, „Чертог света“), которую я украсил доказательствами, выведенными из разума, и текстами из „Десатира“ и Авесты, чтобы душа каждого человека могла получать от этого удовольствие. И это одна из тайных книг великого Бога».

Это очень важное заявление. Комментатор рассматривал «Десатир» и Авесту как источники наслаждения ДЛЯ ВСЕХ ЛЮДЕЙ. И он был прав. Доктрина, изложенная в рассматриваемом нами труде, встречается повсюду, не отрицается ни древними, ни современными авторами; она является достоянием человечества. Как таковая, «она не принадлежит ни одному конкретному племени или нации»: в этом пункте, хотя и в совершенно другом смысле, мы согласны с Эрскином, но мы можем не согласиться с ученым автором, когда он считает «Десатир» религиозной или философской фальсификацией, которая «нуждалась в поддержке сфабрикованного языка». После тщательного изучения я должен добросовестно заявить, что не обнаружил никакой фальсификации, направленной на создание каких-либо уловок; не было никакого секрета, который нужно было бы скрыть; не было ничего, что нужно было бы замаскировать; махабадская религия так же открыта, как ее храм, небесный свод, и так же ясна, как небесные огни, пылающие в своих земных отблесках; ее книга – своего рода катехизис азиатской религии; ее молитва – литания восточного благочестия, к которой любой человек может присоединить свой голос.

Таким образом, я постарался, насколько это было в моих силах, достоверно показать то, что до сих пор утверждалось за и против подлинности книги, которая является одним из главных источников «Дабистана». Если автор этого последнего труда был, как предполагает часто цитируемый простодушный автор, «в тесной связи с сектами, которыми почитался „Десатир“ и чьим правилом он был», мы можем тем более полагаться на правдивость его рассказа о такой реликвии религиозной группы. Если бы он исповедовал новую религию, которую пытался основать император Акбар, поскольку это было возрождение древней персидской религии, мы можем разумно предположить, что он искал бы и извлек на свет писания, касающиеся ее, которые были скрыты, забыты или малоизвестны; он бы осторожно изучал подлинность документов и добросовестно относился бы к священным источникам этой веры, которые, после тщательного изучения всех остальных, заслуживали бы его предпочтения; ничто не оправдывает предположения, что он подделал бы что-либо сам, или одобрил бы подделку других, или не смог бы обнаружить ее. Как бы то ни было, характер Мохсена Фани будет лучше всего понятен при прочтении его работы; после краткого обзора ее содержания, к которому я сейчас перейду, я позволю себе указать, как можно короче, на некоторые достоинства и недостатки, бросающиеся в глаза в его сочинении.

ЧАСТЬ II. Краткий обзор династий, религий, сект и философских взглядов, рассматриваемых в «Дабистане»

I. Первоначальная религия, династии Махабада, Абада Азара, Шаи Абада, Шаи Гилива, Шаи Махбула и Ясана

Мохсен Фани рассказывает о замечательных понятиях, учениях, традициях и церемониях двенадцати религий и их различных сект, не сообщая об их происхождении ничего, кроме имен их основателей. Самым главным принципом всех религий одни считают первоначальное Божественное откровение, другие – природные склонности человеческого разума к сверхзнанию. Как бы то ни было, история подтверждает предположения психологии о том, что восхищение было одним из главных источников религиозных чувств; как же человеку не быть пораженным великолепием неба? Поэтому поклонение звездам было одной из самых древних религий. Она не нуждалась в пророке: это поэзия небес, запечатленная в вечных огненных символах на неземных просторах. Прометей, перечисляя блага, которые он даровал необученным варварам, говорит⁷²:

«… Все их труды проводились вслепую,

Пока я не научил их понимать движения звезд

Их восход и, что еще труднее,

Их заход»⁷³.

Согласно преданиям, астрономия была одной из первых наук, созданных людьми⁷⁴. Звезды не только послужили поводом для учреждения религиозных праздников, но и для их регулярного проведения; таким образом, они стали, как говорил Платон, «инструментами времени», религия сразу же побудила людей научиться считать месяцы и годы. Астрономия в своих праздничных календарях освящала на алтаре первые плоды своих трудов.

По усыпанному звездами небесному пути человека вели к святилищу Высшего Сущего. Вообще, первое ощущение «Божественного (το θεῖον)», захватив человеческий разум своей сверхъестественной силой, сразу возвысило его над материальными заботами низшего мира; таким образом, возвышенные представления о Божестве, Вселенной и бессмертии души предшествовали созданию многих искусств и наук, связанных с удобствами общественной жизни. Это подтверждается содержащимся в «Дабистане» рассказом о древнейшей религии персов, основанной на трансцендентных представлениях о Божестве: «Кроме самого Бога, кто может постичь его происхождение? Сущность, единство, тождественность являются неотъемлемыми свойствами этой изначальной сущности, и не являются дополнительными для Него». Таков «Десатир», с которым «Дабистан», в целом, настолько полно согласован, что мы едва ли можем сомневаться в том, что автор последнего имел перед глазами первый.

Едва обретя осознание ментальной свободы, человек начал стремиться расширить за пределы себя первое смутное ощущение Божественного; не удовлетворяясь восхищением всеми внешними чудесами, он пожелал понять и назвать их внутреннюю движущую силу: это нечто нематериальное, это душа, такая, которая действует в себе. У древних иранцев «первым творением щедрот, дарующих существование» был разумный принцип, называемый Азад Бахман, «первый разум»; он также является первым ангелом; от него происходят другие духи или ангелы. Каждая звезда, каждая небесная сфера имеет свой особый разум, дух или ангела. В низшем мире каждый из четырех элементов имеет своего хранителя; растения, минералы, животные имеют своих ангелов-хранителей; ангел-хранитель человеческого рода – Фарун Фаро Вахшур. Недаром эта религия называлась «религией света». Так как Высший Сущий

«Засеял звездами небо также густо, как поле»⁷⁵.

Точно так же он населил обширную территорию «сынами света, небесными сонмами ангелов», которые не только двигали небесные сферы и управляли ими, но и спускались в материальные области, чтобы направлять, поддерживать и защищать Свое творение. Ни одна капля росы не упала без участия ангела. Индусы и греки одушевляли всемирную природу; персы наделили все творение красотой, сделав его обителью ангелов. Отсюда и демонология во всей ее полноте. Но «среди самых блистательных, могущественных и славных служителей, которые свободны от низших тел и материи, нет ни одного врага или соперника Бога, или непокорного, или низвергнутого, или уничтоженного». На этот важный отрывок из «Десатира»⁷⁶ у меня будет случай сослаться позже.

Человеческие души вечны и бесконечны; они приходят свыше и являются духами высших сфер. Если, находясь на земле, они отличаются знанием и святостью, они возвращаются наверх, соединяются с Солнцем и становятся небесными владыками; но если доля их добрых дел более близка к какой-либо другой звезде, они становятся владыками места, отведенного этой звезде; их положение соответствует степени их добродетели; совершенные люди достигают блаженного видения света светил и херувимских воинств верховного Господа. Порок и разврат, напротив, отделяют души от первоначального источника света и приковывают их к обители стихий: они становятся злыми духами. Недостаточно хорошие мигрируют из одного тела в другое, пока, благодаря эффективности добрых слов и поступков они, наконец, не освободятся от материи и не обретут более высокий ранг. Полностью развращенные нисходят из человеческой формы в тела животных, в растительные и даже в минеральные субстанции.

Пока что мы видим, как хорошо известная догма о переселении душ изобретательно сочетается с сидерической религией. Здесь представлена необычная система небесного владычества, поддерживаемая каждой звездой, будь то неподвижная или планетарная, в течение многих тысячелетий. Неподвижная звезда начинает оборот и правит в одиночку, как царь цикла, в течение тысячи лет, после этого каждая из неподвижных и планетарных звезд становится ее партнером или главным министром на тысячу лет; последней из всех является Луна на тысячелетие. Затем власть первого царя переходит к звезде, которая была ее первым партнером. Этот второй царь проходит тот же курс, что и первый, пока он не станет на тысячу лет его партнером, а затем его период также закончится. Таков же путь всех остальных звезд. Когда Луна станет царем, и все звезды, связанные с ней, пройдут свой путь, и ее правление тоже закончится, тогда завершится один великий период. При этом состояние вращающегося мира возвращается в первую точку: люди, животные, растения и минералы, существовавшие во время первого цикла, возвращаются к своим прежним речам, действиям, склонностям, взглядам и внешнему виду; мир обновляется, то есть, вновь появляются формы, подобные тем, которые ушли. Эта система, скопированная из «Десатира»⁷⁷, выражает не что иное, как общее смутное представление о длительных небесных оборотах и периодических обновлениях одного и того же порядка вещей в нижнем мире».

«Дабистан»⁷⁸ добавляет способ вычисления, свойственный последователям древней веры: они называют один оборот правителя Сатурна днем, тридцать таких дней – месяцем, двенадцать таких месяцев – годом, миллион таких лет – фардом, миллион фардов – вардом, миллион вардов – мардом, миллион мардов – джадом, три тысячи джадов – вадом, две тысячи вадов – задом. К этому я должен добавить: салам, шамар, аспар, радах, арадах, раз, араз, биараз, то есть, восемь членов геометрической прогрессии, первый из которых 100 000, а коэффициент 100. Но эти годы представляют собой обороты, называемые фарсалами, по тридцать обычных лет каждый. Кроме того, существуют фарсалы Марса, Венеры, Меркурия и Луны, день каждого из которых – это время их соответствующих полных оборотов.

Я счел нужным повторить эти причудливые цифры, потому что именно по ним определяются времена правления первых древних династий⁷⁹. Первым земным правителем нынешнего цикла, который вместе со своей женой пережил великий период, чтобы стать первопредком нового бесчисленного населения, был Махабад. Это имя, по-видимому, имеет санскритское происхождение⁸⁰. В его правление прослеживаются первые основы всех человеческих обществ, изобретены сельское хозяйство и искусство жизни, организованы деревни и города, созданы четыре класса общества – жрецы, воины, земледельцы и торговцы. Названия этих классов в «Дабистане» во многом напоминают названия четырех индуистских каст, но в «Десатире» и «Шахнаме» для этих делений, возникших в связи с необходимыми потребностями растущего общества, используются другие названия, относящиеся к древнеперсидскому диалекту⁸¹. Этот институт связан с принципами общественной морали; люди связаны друг с другом законами справедливости и взаимной доброты, которая распространяется даже на всех вредоносных существ. Махабаду был послан «Десатир», небесный кодекс, и его вера поддерживалась четырнадцатью его преемниками, число которых напоминает нам о четырнадцати индийских Ману ^t [Ману живет целую эру, 4,32 миллиарда лет, называемую ману-антара. Сумма 14 ману-антар образует кальпу (период, соответствующий одному дню жизни бога Брахмы). Каждой ману-антарой правит другой Ману]; утверждают, что они царствовали шестьсот шесть триллионов лет.

Махабадов сменил Абад Азар, который вскоре отошел от управления и посвятил себя уединению и благочестию. После него доселе благополучное состояние общества сменилось войной, смутой и анархией. Его сын, Джай Афрам, был призван на престол и восстановил мир и порядок в мире, дав имя новой династии. После него названы еще четыре царских рода: Шаи Абада, Шаи Гилива, Шаи Махбула и Ясана⁸². Я не буду перечислять многие миллионы лет, в течение которых они правили; все, что говорится об их правлениях, является ничем иным, как повторением уже сказанного; период мира, порядка и счастья сменялся войной, беспорядком и несчастьем, пока изменение не восстанавливало положение вещей. Подобные предания о прогрессе и регрессе в добродетели и счастье, а также о повторяющихся переходах от одного состояния к другому не лишены общей истины. Духовный мир не в большей степени, чем физический, свободен от изменений. Они, хотя их дата и не может быть определена, оставили после себя неоспоримые следы, и без ссылки на них мы не смогли бы понять столько странностей, непоследовательностей и неоднородностей в истории людей и природы.

Таким образом, я вкратце обрисовал основные черты религии, господствовавшей среди первых персидских династий; они, не упомянутые в других исторических книгах, как мы знаем, характерны для «Десатира» и «Дабистана», которые показались сэру У. Джонсу непререкаемым авторитетом в том, что он считал иранскую монархию «старейшей в мире». По этому поводу У. Эрскин заметил⁸³: «Простят ли меня, если я скажу, что история писаний, как мне кажется, едва ли может служить примером более извращенного суждения об исторических свидетельствах»? Сильвестр де Саси⁸⁴ также «относит к числу самых нелепых басен рассказы о династии Махабадов и их преемников, которые сэр Уильям Джонс, а после него и некоторые другие востоковеды слишком поспешно приняли, и за которые они сегодня покраснели бы, поскольку были представлены их титулы». Совсем недавно Уильям фон Шлегель⁸⁵ сказал: «Было бы бесполезно скрывать от общественности, что этот ученый человек, наделенный столь редкими талантами, был совершенно лишен исторической критики». Это было сказано потому, что он признал и использовал в некоторых своих рассуждениях как подлинник подделку уилфордского пандита. Кроме того, «он без стеснения и даже с энтузиазмом приветствовал предания, содержащиеся в современной персидской книге „Дабистан“, написанной с намерением заявить о превосходстве Персии над Индией в отношении древности религиозных откровений».

Что касается упомянутого «намерения», я надеюсь, что смогу оправдать Мохсена Фани. Что касается династии Махабадов, то свет, недавно пролитый на древнюю историю Персии, благоприятно отражается на той части мнения сэра Уильяма Джонса, что эта страна на своей обширной территории когда-то была родиной многих народов, ныне расселенных в отдаленных регионах. По крайней мере, многое можно считать установленным:

1. Что границы истории должны быть отодвинуты в прошлое дальше, чем те, которые были установлены ранее.

2. Что в древнейшие времена народы, родственные друг другу по языку, происходили из общей страны Центральной Азии, и что иранцы и индийцы были когда-то объединены до своей миграции в Иран и Индию⁸⁶. Этот великий факт предстает как бы на границе огромной пропасти неведомых времен.

Для этого искали меру. Поэтому мы встречаемся с экстравагантными, но постоянно повторяющимися хронологическими утверждениями. Махабадские эпохи не лучше и не хуже, с точки зрения точности, чем индийские юги, халдейские⁸⁷ или другие периоды. Чтобы понять их истинную ценность, мы должны рассматривать их не иначе как выражение идей, которых придерживались древние, о древности мира и человеческого общества, и эти идеи не могут быть легко опровергнуты и, по крайней мере, они не являются абсурдными. Такие идеи возникли, когда человек, любопытствующий о своем прошлом, давно уже перестал быть вялым варваром; но самая ранняя цивилизация – поздний продукт медленно работающего времени, память о котором могли сохранить только памятники. Однако самые древние из них появились лишь недавно в наших исторических знаниях, границы которых далеки от подлинных пределов древности. Длительность существования доисторических империй в бесчисленных, но обширных промежутках времени, ускользает от исследования и вычисления. Однако, поскольку людям не нравятся смутные и расплывчатые идеи, персы, как и другие народы, определяли прошлое по числам, образованным из умножения некоторых астрономических периодов, известных в древние времена, как уже было замечено⁸⁸; это одновременно показывает всю истинность и ложность этих утверждений. При полной невозможности согласовать противоречивые данные разных народов, мы должны довольствоваться общими идеями и фактами, в которых все они сходятся, в то время как в частностях все они расходятся. Таким же образом, составляя карты малоизвестных стран, мы довольствуемся прослеживанием общего направления некоторых рек и гор, воздерживаясь от топографических деталей.

II. Пешдадская, Кайянидская, Ашканидская и Сасанидская династии, их религиозные и политические институты

После упомянутых четырех династий следует монархия, основанная Гильшахом, или Кайомарсом – «царем или держателем земли»⁸⁹. Теперь мы находимся на хорошо знакомой почве и слышим знакомые названия четырех династий: Пешдадидов, Кайянидов, Ашканидов и Сасанидов, которым, в целом, «Дабистан» отводит период в 6024 года, что значительно отличается от данных других азиатских хронологов⁹⁰.

Сэр Уильям Джонс был прав, когда заявлял⁹¹, что «летописи Пешдадидов (или ассирийцев) должны быть темными и мистическими, а те, что принадлежат роду Кайянидов, мидянам и персам, – героическими и поэтичными»; летописи, собранные из устных преданий, могут быть только такими, какими великий востоковед характеризует летописи упомянутых династий. Но так он говорил в молодые годы, до того, как он расширил свои взгляды на историю человечества и установил, что происхождение персидской монархии относится к 890 году до нашей эры⁹²; впоследствии, в Индии, он опроверг свои прежние представления и более свободно путешествовал по расширенным областям древности. Я добавлю, что Фирдоуси относит начало правления Гильшаха к 3529 году до Рождества Христова, к эпохе, которая получает синхронное подтверждение из наших ежедневно увеличивающихся знаний о древности Китая, Индии, Ассирии, Египта и других стран.

Основа религии остается прежней, небесная книга под названием Payman-i-farhang, Пайман-и-Фарханг, в полном соответствии с махабадским кодексом передается Кайянидам. Так же и в «Дабистане», но в «Десатире» четыре книги, приписываемые первым четырем махабадским царям-пророкам, содержат чистейший деизм, и, хотя в космологии первой книги можно увидеть основы астролатрии и демонолатрии, они не сформировали позитивного культа, который развился в семи планетарных книгах семи последующих персидских царей, а именно – Кайомарса, Сиамака, Хушанга, Тахмураса, Джамшида, Феридуна и Манучехера. При этих монархах особое поклонение оказывалось семи планетам, как посредникам между Богом и людьми; описание форм, под которыми они обожествлялись, не встречается, насколько мне известно, ни в одной другой книге, кроме «Дабистана».

Суеверия, безусловно, являются столь же древними, как и само человеческое существование; и невозможно определить эпоху, в которую возникли определенные мнения и практики, такие, как восемьдесят четыре сидячие позы во время молитвы, подавление дыхания для абстрагирования мысли, мистические и фантастические представления о видениях и откровениях, и, в частности, вера в то, что человек может обрести способность покидать тело и вновь возвращаться в него, или рассматривать его как свободную одежду, которую он может снять по своему желанию для восхождения в мир света, а по возвращении вновь воссоединиться с материальными элементами. Все эти темы считаются очень древними.

В «Дабистане» мы находим любопытный рассказ о персидских сектах под разными названиями, таких как абадиане, азар-хушангиане, джамшапиане, самрадиане, ходайане, радиане, шидрангиане, пайкариане, миланиане, алариане, шидабиане, акшиане. Основателей этих сект относят к временам правления Джамшида и Зохака. Люди, исповедовавшие конкретное вероучение каждой из этих сект, жили во времена автора «Дабистана», который был лично знаком с некоторыми из них и дополнил информацию, полученную им из их уст, с особой тщательностью рассказывая о вышеупомянутом Азаре Кайване⁹³, лидере поздних абадиан и азар-хушангиан. Учение этих сектантов содержало особые представления о природе и свойствах Бога и мира; для одних мир был иллюзией, а сам Бог – лишь идеей. Для других Бог был всем сущим, которому служили в одиночку, без посредника между ним и человечеством; небеса и звезды были его спутниками. Бог был Солнцем-огнем-воздухом-водой-землей, он был сущностью элементов; от каждой из этих божественных основ происходили небеса, звезды и весь мир. Это были некоторые из фундаментальных принципов их метафизической религии.

Их мораль, по-видимому, состояла в признании всех естественных добродетелей: благочестия, справедливости, милосердия, трезвости; вино и крепкие напитки были запрещены; прежде всего, рекомендовалась милость ко всем живым существам; а строгость к тем, кто убивал нечистых животных, была доведена до такого предела, что даже сыновья карали смертью своих отцов, а отцы – сыновей, за убийство овцы или оленя⁹⁴.

Их политическая структура, по-видимому, с самого раннего времени была законоправлением абсолютного монарха: это проклятие, наложенное на азиатов. Царь должен был быть благородного происхождения и обязан был соблюдать Фарханг-Абад – «кодекс Абада». Все звания, военные и гражданские, передавались по наследству от отца к сыну. Царский двор и внутренние покои, по-видимому, имели такое же управление, какое существует и до сих пор в Азии; его виночерпии и приближенные слуги, а также слуги его сыновей и других знатных людей всегда были женщинами.

Внутреннее управление городами и селами достаточно подробно описано в «Дабистане». Для обеспечения безопасности правительства была создана энергичная полиция с многочисленными шпионами и тайными доносчиками. Приятно обнаружить, что уже в столь ранние времена существовали больницы для облегчения страданий и караван-сараи для удобства путешественников. Кроме того, для быстрой передачи монарху новостей со всех концов огромной империи были организованы почтовые станции с лошадьми и гонцами⁹⁵.

Немалая забота уделялась дисциплине и постоянным тренировкам многочисленных армий. Военачальники отличались великолепными украшениями своих лиц, лошадей и оружия, которыми они гордились. Они были обязаны относиться к своим солдатам по-доброму, более того, они были обязаны предъявлять свидетельства от своих подчиненных о том, что они хорошо вели себя по отношению к ним. Был предписан боевой порядок, в котором они должны были встретиться с врагом; никакая грабительская добыча после победы не разрешалась; они никогда не убивали и не применяли насилия к человеку, который сложил оружие и просил пощады.

Историю вполне можно соотнести с религией – древним интеллектуальным памятником, живущим в душе человека и передающимся из поколения в поколение. В данный момент я рассказал о двух религиозных периодах: о первом, периоде «Десатира», – временах правления династии Махабадов; о втором, периоде Пайман-и-Фарханга, – временах Пешдадидов и далее до середины правления Кайянидов. Теперь я подхожу к третьему периоду.

III. Религия Зардушта или Зороастра

Считается, что все религии отклонились от своей первоначальной простоты и чистоты по мере развития знаний и цивилизации. Это верно, но в ограниченном и особом смысле, и это можно объяснить, даже не поддаваясь нашей привычке считать более отдаленное и менее известное более святым, чем то, что ближе и лучше изучено нами. Так, мы можем признать, что впечатления, производимые на человека на первой стадии развития разума, тем сильнее и ярче, чем меньше он отвлекается на одновременные и коррелятивные ассоциации; одной большой идеи достаточно, чтобы заполнить весь его разум, и она не допускает соперничества, смешения с чем-либо еще; любопытство, разносторонность, богатство интеллекта еще не известны; постоянство является необходимостью при небольшом круге идей. Мы уже касались⁹⁶ того мощного эффекта, который раннее восприятие Божественного производило на человека; но вскоре он ограничил то, что было слишком обширным для его понимания, каким-либо осязаемым объектом – Солнцем, огнем, которому он предлагал свое поклонение; он хотел иметь видимый тип или образ невидимого Божества, но, поскольку его средства формирования образа были поначалу очень ограничены, он довольствовался самым простым представлением: у него был символ, идол в роще или пещере, но еще не Пантеон. Простота может быть обычным ограничением до одного объекта или немногих объектов, чистота – ничем иным, как однородностью хорошего или плохого, истинного или ложного; не будем путать это с рациональностью, которая может существовать с разнообразием и смешением. Так, поклонение одному обожествленному человеку, одному великому змею, одному огромному камню, ни в коем случае не более рационально, чем поклонение многочисленным поколениям богов, духовным воплощениям многообразной природы, когда-либо признаваемым подлинным порождением счастливого брака между разумом и воображением. В отсутствие искусства и богатства поклонение грубо и лишено показных аксессуаров. Затем, развитие понимания расширяет поле рассуждений, о плодотворности которых скорее свидетельствуют всходы сорняков, чем рост плодов: заблуждение преобладает над истиной; увеличение разнообразных ресурсов облегчает и побуждает к развитию внешней религии. Кроме того, впечатления, с помощью которых первый законодатель привязал своих последователей к своему учению, стираются временем, первоначальные предания затемняются, запутываются и изменяются, вера ослабевает, и открывается возможность для изменений в верованиях, практике и морали. Изменение, просто как таковое, рассматривается приверженцами старого вероучения как искажение. Наконец, революции, внутренние и внешние, разрушают или уничтожают религию и цивилизацию.

Эти размышления, с учетом ранее данных объяснений относительно различных понятий, из которых состояли религии Азии, ясно показывают, что с течением веков реформа астролатрии, пиролатрии и идолопоклонства, ветвей Сабеизма и Маздеизма, стала желательной; и Зардушт, или Зороастр, явился.

В примечаниях, помещенных внизу страниц, содержащих рассказ Мохсена Фани о Зороастре⁹⁷, можно найти некоторые из основных результатов исследований, которые были проведены в Европе в отношении этого законодателя. Имя Зороастра было применено некоторыми как имя основателя Магизма, или Сабеизма ^t [Мохсен Фани эти понятия не смешивает, см. его рассказы о преследовании Зардушта магами и об их преследовании им]; мы знаем также, что он был отождествлен со многими другими пророками под разными именами, среди которых Авраам, называемый «великий Зардушт», и Хом, имеющий такую широкую известность, что его имя упоминается Страбоном как имя предшественника Зороастра. Неудивительно, что имя последнего встречается в более или менее отдаленные времена. Согласно «Дабистану», он родился в Раи, городе в провинции Джебал, или Ирак Аджем, стране древних парфян, и проявил себя как реформатор религии в правление Гуштаспа, пятого царя династии Кайянидов, которого западные историки обычно отождествляют с Дарием Гистаспом. Этот период, несмотря на различные утверждения о нем, менее подвержен хронологическим трудностям, чем многие другие, ибо, поскольку восточные и западные историки сходятся во мнениях о времени смерти Александра (324 г. до н. э.), мы можем от этой даты, как от фиксированной точки, вернуться назад к Гуштаспу; мы находим, согласно некоторым восточным историкам, пять царствований за 228 лет⁹⁸ и, следовательно, правление упомянутого царя, начинающееся в 549 году до нашей эры, в то время как согласно западным источникам существует десять царствований в течение 200 лет от завоевания Александром Персии до правления Дария Гистаспа, которое начинается в 521 году до н. э., расхождение в двадцать восемь лет далеко не беспрецедентно, даже в более известные периоды, и в этом случае может быть наиболее легко и правдоподобно скорректировано⁹⁹.

Согласно широко распространенному преданию, к которому у меня будет случай вернуться, Гуштасп подвергся гонениям со стороны брахманов; согласно «Дабистану», его брат Джамасп был учеником индийского Джангран-гачи (Шанкара-Ачарьи)¹⁰⁰. Этот мудрец, как только услышал, что Гуштасп слушает Зороастра, написал послание, чтобы отговорить царя от принятия новой веры; в Балхе состоялась беседа между персидским и индийским мудрецами, и последний отказался от своей религии, услышав насху, или главу Зенд-Авесты¹⁰¹. Так называется работа, приписываемая самому Зороастру, часть которой была привезена в Европу в 1761 году Анкетилем Дюерроном.

Автор «Дабистана» упоминает Зенд-Авесту и объявляет Мах Зенд частью «Десатира», а Зендские книги в целом соответствующими махабадскому кодексу. Пятый Сасан, переводчик и комментатор «Десатира», в процитированном выше отрывке¹⁰² соединил эту работу с «Авестой» и, как говорится в «Дабистане», сделал перевод кодекса Зардушта.

Велика была сенсация, вызванная среди ученых Европы первым появлением сочинений, приписываемых Зороастру, опубликованных на французском языке Анкетилем Дюперроном в 1771 году. В примечании ко второму тому¹⁰³ вы найдете имена основных авторов, которые высказались за или против подлинности зороастрийских книг. Среди тех, кто был против, сэр Уильям Джонс был самым заметным. С тех пор прошло семьдесят лет, и этот научный спор теперь можно считать исчерпанным – более того, полностью забытым во время очень богатого событиями исторического периода. Тем не менее, «Десатир» настолько тесно связан с Зенд-Авестой, что, поскольку об одном было сказано так много, не следует легкомысленно отбрасывать и другое. Ценность и важность «Дабистана» основываются, главным образом, на двух упомянутых книгах; по этой причине я могу надеяться, что меня простят, если я здесь рискну привести некоторые факты и аргументы, которые, как мне кажется, имеют какое-либо отношение к этой работе. Но именно сэр Уильям Джонс тогда привлек к себе живое внимание всей ученой публики, и смею предположить, что эта тема сама по себе может в любое время вызвать значительный интерес.

Приведу слова лорда Тейнмута о французском авторе, упомянутом ранее¹⁰⁴: «Анкетиль опубликовал в трех томах формата кварто рассказ о своих путешествиях по Индии, о жизни Зороастра и некоторые предполагаемые сочинения этого философа. К этой публикации он приложил комментарий, в котором с насмешкой и неуважением отзывался об Оксфордском университете и некоторых его ученых членах и друзьях мистера Джонса. Ознакомившись с его работами, мистер Джонс не согласился с хваленой важностью сообщения месье Дюперрона, он был возмущен его тщеславием и раздражительностью, и особенно оскорблен его нелиберальными нападками на университет, который он уважал, и на людей, которых он ценил и которыми восхищался. Письмо, которое он адресовал мсье Дюперрону, было анонимным; оно было написано с большим чувством и выражало его негодование и презрение с такой степенью резкости, которую не одобрили бы люди зрелых лет¹⁰⁵.

Упомянутое письмо содержит самые суровые замечания не только по поводу Зенд-Авесты, но и по поводу востоковедения в целом; эти удары тем более чувствительны для востоковедов, потому что они исходят от дружеской и наиболее почитаемой руки. Таков был пыл восприимчивого ума под впечатлением необходимости защитить честь своих друзей, что он на мгновение забыл о венце, который он уже завоевал на поприще восточной литературы: он уже написал свой комментарий к азиатской поэзии и перевел с персидского оригинала «Жизнь Надир-шаха»; тогда он не предчувствовал славы, которую ему суждено было приобрести, собирая под индийскими небесами знания древней Азии. Поскольку его французское письмо, написанное в очень энергичном и блестящем стиле, нельзя прочитать, не получив от него большого впечатления, я позволю себе позаимствовать из трудов этого знаменитого автора некоторые размышления, которые я считаю необходимыми для того, чтобы правильно оценить востоковедение в целом, и, в частности, содержание «Дабистана», поскольку оно в некоторых моментах основано на Зенд-Авесте, а в других моментах сходно по характеру с тем, что так высмеяно в этой остроумной сатире.

Если верно, что Анкетиль был неправ, когда «оскорблял смерть за то, что она дала нам бесполезные огни, если писания Зороастра – это собрание галиматьи, если просвещенной Европе не нужна его Зенд-Авеста, которую он перевел без всякой цели, и на которую он бессмысленно потратил восемнадцать лет, время, которое должно было быть драгоценным для него…¹⁰⁶, тогда любые подобные попытки, которые были или будут предприняты для поиска в Азии древних исторических документов и публикации их, одинаково смешны и позорны. Конечно, в этих словах мы слышим не основателя новой эры в восточной литературе. Никто лучше него не знал, что в Азии, колыбели человечества, мы должны искать самые древние документы, чтобы восстановить утраченную историю человечества; и если все усилия окажутся тщетными и бессмысленными – все равно останется заслуга в том, что мы попытались достичь самой похвальной цели. Немаловажно установить пределы, которых могут достичь исследования, и за которыми ничего нового уже нельзя открыть; люди выигрывают и обогащаются одновременно за счет экономии времени и хлопот, которые дают предыдущие попытки, и благодаря всем приобретениям, которые делают возможными новые и более выгодные направления. Если бы смелые мореплаватели, стремившиеся достичь полюса, никогда не достигли своей цели, все равно их усилия были бы достойны похвалы; небольшой фрагмент скалы, самый малый побег растения, сорванный в пустыне вечных льдов, на восемьдесят восьмой широте, рассматривался бы дома с живым интересом, и такое путешествие немало помогло бы другим более удачным начинаниям.

Но, кому может понравиться читать слова «грубые подробности, отвратительные описания, варварские слова, Зороастр не мог написать такую чушь, ибо либо у него не было здравого смысла, либо он написал не ту книгу, которую приписывает ему Анкетиль»¹⁰⁷.

То же самое может быть сказано о книгах, приписываемых другим азиатским законодателям, которые, тем не менее, на протяжении многих веков почитались многими народами как священные. Пока мы не поймем должным образом невежество и привычные представления азиатских народов, мы всегда будем оставаться в неведении относительно того, что вошло в поговорку и называется мудростью Востока. Чтобы справедливо определить ценность древних сводов законов, мы должны представить себе первобытных детей земли, как их описывает Прометей:

Они видели, да, и слышали, но что толку:

И зрение, и слух, – все мелькает,

Как нереальные образы снов,

В дикой путанице смешиваясь! Светлая стена

Из тончайшей кладки, стропильная крыша.

Они не имели знания, но, как муравьи, все еще погребенные,

Углубились в землю и вырыли свои бессолнечные пещеры.

Незамеченные ими времена года, сменяли друг друга: зима,

Благоухающая ароматами весна, зреющее лето,

Плодородное от плодов»¹⁰⁸.