Читать «Dabistan-I-Mazahib Дабистан: Школа верований. Том I» — Muòhsin Fåanåi онлайн
Страница 2 из 2
Тогда становится понятным, насколько важно было наложить на дикаря бремя, казалось бы, несерьезных практик и обычаев. В состоянии, которое не без оснований называли «младенчеством человека», было отнюдь не абсурдно обеспечивать здоровье предписаниями диеты, чистоту – обязательными омовениями, а благопристойность и удобство – регламентированной одеждой; кошти, «пояс» Зороастра, не был тогда таким никчемным, каким он кажется нам сейчас. Необходимо было воспитывать нравственное чувство с помощью соответствующих образов, и удобно было использовать басни, символы и мифические рассказы для развития первой активной способности души – воображения. Хотя те люди, которые, будучи законодателями, возвышались над своим варварским веком, могли во многих отношениях лишь участвовать в общей глупости и невежестве младенческого состояния общества, они, тем не менее, среди кажущихся детскими и абсурдными предписаний провозгласили самые светлые истины, лучше которых никто до сих пор не знал, даже на самой развитой ступени цивилизации. Любая информация, превосходящая обычное понимание эпохи, справедливо называется «откровением», и каждый народ получил от своих пророков некоторые из откровений, благодаря которым мы все получили пользу109. Мы, младшие сыны знания, должны хранить благодарную и благоговейную память о наших старших братьях. Теперь является предметом сожаления, что из-за сохранения древних институтов гораздо дольше, чем требовалось для их предполагаемой цели, интеллектуальный рост многих азиатских народов был остановлен; таким образом, теперь азиаты кажутся созданными для своих законов, в то время как их законы когда-то были созданы ими самими. После таких и подобных размышлений мы будем рассматривать «Сто Врат» и двадцать одну насху Зороастра как почтенные памятники древней цивилизации, которые никогда не должны быть осквернены насмешками.
Относительно языка зенд, на котором были написаны законы Зороастра, я ссылаюсь на великих филологов наших дней, которые исследовали его – Раска110, Боппа, Бурнуфа, Лассена и других. Это одно из самых важных завоеваний, сделанных в археологии и филологии, и этим мы обязаны Анкетилю. Когда Джонс111 с такой строгостью отнесся к публикациям этого французского автора, он не мог предвидеть, что в один прекрасный день это породит дурную славу «Дабистана», который в значительной степени опирается на авторитет «Десатира», и тех самых книг, которым он отказал в какой-либо подлинности. Мохсен Фани, живший за сто двадцать лет до Анкетиля, черпал свои сведения, вероятно, из других копий трудов Зороастра и ничего не знал о западных авторах, однако его утверждения согласуются с тем, что рассказывали последние до и после нашей эры, и особенно с тем, что опубликовал французский первооткрыватель об этом древнем философе. Можно ли предположить, что все эти люди разных наций, чьи высказывания совпадали на протяжении более чем двух тысяч лет, сами себе навязали, или кто-то другой им навязал «мнимые законы мнимого законодателя»? Анкетиль заслуживает лучшей репутации, чем репутация «французского авантюриста, который перевел книги, приписываемые Зороастру, с перевода некоего цыгана из Сурата», и его смелость в отправке их за границу как подлинных112 не была подкреплена суждением. В молодом человеке, рассказывавшем о своих румяных щеках и изящной фигуре, конечно, можно было высмеять некоторую глупость и щегольство, но здесь не было никакого «обмана», который можно было бы обнаружить, тогда как в ответных суждениях было проявлено слишком много язвительности, переросшей в оскорбления».
Сэру Уильяму Джонсу, когда он опубликовал свои строгие замечания, на которые его антагонист, из гордости или из скромности, так и не ответил, было всего двадцать четыре года, и он находился под влиянием юношеской пылкости. Восемнадцать лет спустя, в своей речи, обращенной к Азиатскому обществу Калькутты в 1789 году, он с большей сдержанностью отзывается об Анкетиле как о человеке, «имевшем заслуги в том, что он предпринял путешествие в Индию в ранней молодости с единственной целью – найти труды Зороастра». Прославленный председатель этого общества не смог оценить все заслуги Анкетиля и умер слишком рано, чтобы узнать о блестящей репутации, которую юный путешественник приобрел в зрелые годы как ученый член Французской академии литературы, как в своей стране, так и за рубежом113.
«Дабистан» сообщает нам, что книги на зенде бывают двух видов: одни, понятные, без энигматических форм речи, называются Мах Зенд, Великий Зенд; другие, изобилующие энигматическим или образным языком, называется Ках Зенд, Малый Зенд. Первые, в большинстве умозрительных и практических моментов согласуются с «Десатиром»; вторые, направленные на то, чтобы предотвратить попадание философии в руки невежд, имеют таинственную завесу, в то время как мудрецы знают истинный смысл чистого учения. Царю Гуштаспу, его брату Джамаспу, его сыну Исфендиару и сыну последнего Бахману приписываются толкования религиозной системы Зороастра и множество остроумных притч, которые по своему нравственному смыслу могут быть причислены к лучшим образцам такого рода популярных наставлений.
Правдивое утверждение, содержащееся в «Дабистане»114, исправляет суждение сэра Уильяма Джонса115 о том, что Мохсен Фани считает, что «работа Зардушта была утеряна». Ученый востоковед, очевидно, путает Мах Зенд, который, как говорят, является частью «Десатира», с работой Зардушта. Автор «Дабистана» перечисляет116 двадцать одну насху, или книгу, из которых был составлен Зенд; он говорит117: «В настоящее время существует четырнадцать полных насх, которыми владеют дустуры Кармана, остальные семь являются неполными, поскольку из-за войн и раздоров, которые царили в Иране, некоторые из насх исчезли, так что, несмотря на тщательнейшие поиски, насхи попали в их руки в ненадлежащем состоянии». Мы находим, что в «Дабистане», на основании авторитета дустура, написавшего книгу «Сад Дер», «Сто врат», прямо заявляется, что «совершенная вера была получена от пророка Зардушта». В конкретном разделе, озаглавленном «Перечисление некоторых преимуществ иносказательной формы наставлений последователей Зардушта», Мохсен не только приводит примеры аллегорий Зардушта, но и прилагает свои собственные толкования их; однако он никогда не утверждает и даже не намекает на то, что «место утраченных трудов Зороастра заняла недавняя компиляция». Мы также не можем согласиться с мнением, которое сэр У. Джонс высказывает о современной литературе мобедов, «для которых, – говорит он118, – поскольку они продолжали исповедовать религию своих предков, стало целесообразным дополнить последние или искаженные произведения их законодателя новыми сочинениями, частично из их несовершенных воспоминаний, а частично из таких моральных и религиозных знаний, которые они почерпнули, скорее всего, среди христиан, с которыми они общались».
Чтобы вынести свое суждение по этому вопросу, мы должны вспомнить, что языки и заповеди могут передаваться из поколения в поколение посредством устного обучения, которое, действительно, когда-то в течение длительного периода времени было единственно возможным способом обучения. Именно тогда память была намного сильнее, поскольку, лишенная всякой искусственной помощи, она зависела исключительно от самой себя. Мы приобрели преимущество письма, отказавшись от части энергии памяти; это было зло, которое, согласно Платону, Тамус, египетский царь, предсказал Теуту, изобретателю письма. Как бы то ни было, на основании разума и истории можно сделать вывод, что религиозные верования, которые когда-то были достоянием народов, нелегко искоренить какой-либо силой или забыть при каких-либо обстоятельствах; они становятся живыми потоками идей и чувств, которые непрерывно протекают через постоянно обновляющиеся народы, даже если они отделяются от родительской семьи. Поэтому мы находим в странах и среди народов, самых отдаленных друг от друга, так много понятий и обычаев, происхождение которых теряется во мраке веков. Должен ли я упомянуть евреев, которые по всему миру повторяют сегодня те же слова, которые они выучили более тридцати трех веков назад? Что касается гебров, то сэр У. Джонс мог бы смело оказать немного больше доверия своему другу Бахману – своему персидскому читателю, который всегда с почтением упоминал Зардушта, чью религию он исповедовал, как и многие так называемые гебры. Для них не было необходимости «сохранять зороастрийские книги между листами свинца или меди на дне колодцев близ Йезда119; это замечание, как утверждал Бахман, свидетельствует об особой заботе, когда-то проявлявшейся для сохранения этих священных документов, почитание которых естественным образом предотвращало любую фальсификацию их содержания.
Автор «Дабистана» подтверждает, что Зороастр не изменил основ древней религии; только принцип дуализма, хорошего и плохого, не существующий, как я уже отмечал120, в махабадской религии, был либо впервые введен, либо получил дальнейшее развитие; кроме того, мы видим фиксированный цикл в 12 000 лет, разделенный на четыре периода по 3000 лет каждый; мы слышим обещание пришествия Спасителя для восстановления царства Божьего и провозглашение уничтожения мира огнем; в то же время это эпоха всеобщего воскресения, что является одним из самых замечательных догматов зороастрийской религии.
Хотя эта книга и не лишена религиозных обрядов, мы не находим в ней рекомендаций для болезненной аскезы. Двадцать пятые врата Зороастра содержат замечательное наставление: «Знай, что в твоей вере нет поста, кроме поста во избежание греха: в этом смысле ты должен поститься весь год»121. Древняя махабадская религия, хотя и претерпела изменения до, во время и после жизни Зороастра, по-видимому, никогда не теряла степенного характера и торжественности. В известных нам Зенд-книгах нет никаких сведений о храмах, алтарях или религиозных символах. Геродот не знал о них; места огня находились в пустынях или в горах; огонь разводили прямо на земле. На персидских памятниках, которые пощадила известь, на стенах тысячепилонного дворца в Исфахане и на стенах царских гробниц мы видим не идолов, а жрецов и царей, совершающих огненное жертвоприношение ради своих пылающих «идеалов добродетели и святости» и другие действия, скорее политического, чем религиозного характера. Пирея, круглая и вогнутая, представляла собой небесный свод. Тем не менее, другие свидетельства позволяют нам полагать, что в результате объединения с другими народами, скорее всего, благодаря внедрению скульптуры, архитектуры и живописи, и, как прямо говорит «Дабистан», благодаря использованию символического языка, суеверное поклонение священным местам и символическим изображениям получило большое распространение.
Эта религия господствовала во времена Кайянидских царей от Гуштаспа до Дары Второго, на протяжении более двух столетий. После завоевания Персии Александром в этой стране произошла политическая и религиозная революция, которая перекинулась в Грецию, где, согласно комментарию «Десатира», было введено вероучение гушаспиан. Оно было заявлено как нечто среднее между вероучениями просветленных и рационалистов, возможно, тем же самым, что «Дабистан» называет верой бех-диниан, «исповедующих лучшую религию». Филон, Плиний и другие показывают, и у нас есть основания сделать акцент на этом утверждении, поскольку в своё время так называемые варвары нередко считались более мудрыми и добродетельными, чем греки. Во времена династии Ашканидов (с третьего века до н. э. до конца второго века н. э.) люди соответствовали Ках Зенду, то есть поддавались суевериям, которые мог внушать его образный язык. Ардешир, первый Сасанид, в начале третьего века нашей эры пытался восстановить древнюю религию, но после его сорокалетнего правления Ках Зенд занял господствующее положение и сохранял его, пока Персидская империя не пала перед подавляющей силой мусульман. Мах Зенд был утрачен во времена господства нетерпимых захватчиков, греков, арабов и турок; Ках Зенд все еще сохранился в некоторых своих частях, в то время как многие другие части были утрачены в ходе последовательных смут и войн в государстве.
Пятнадцатый и последний раздел первой главы повествует о Маздаке, который жил в пятом веке нашей эры. Нам сообщают о существовании книги под названием «Деснак», которую видел автор «Дабистана», и в которой содержится учение этого реформатора. Это было не что иное, как зороастрийская система о двух принципах, Йезед, «Бог» или «свет», и Ариман, «агент зла» или «тьма», с некоторыми особенностями, которые не нарушали фундаментальные принципы первоначальной религии. Но именно этическая часть его учения сначала вызвала великую революцию, а затем и гибель учителя и его многочисленных учеников. Маздак повелел всем людям быть партнерами в богатстве и с женщинами, точно так же, как они являются партнерами в огне, воде и на земле; частная собственность не должна была существовать; каждый человек должен был наслаждаться или терпеть, в свою очередь, хорошие и плохие жребии этого мира. К этой странной доктрине можно, пожалуй, применить изречение великого епископа (Боссюэ): «Всякое заблуждение есть не что иное, как злоупотребление некоторой истиной». Предотвращение чрезмерного неравенства людей в обществе было целью, к которой стремились знаменитые законодатели древности, и ради которой часто высказывались пожелания, намечались реформы и сочинялись благонамеренными и уважаемыми людьми политико-философские романы. Поэтому именно к естественной, но опасной склонности человеческого разума мы должны отнести смелый и в течение некоторого времени – довольно успешный – соблазн Маздака, а также все доктрины того же направления, которые до и после него предлагались и будут предлагаться впредь122.
На этом я завершаю общий обзор того, что содержит первая глава «Дабистана» и первый том его английского перевода, относительно древнейших династий, религий и политических институтов Персии.
IV. Религия индусов
Место, с которого автор «Дабистана» начинает историю с самых отдаленных времен, – это Персия, без ограничения ее протяженности, возможно, включая Халдею. Далее он переходит в Индию, о других странах он говорит мало, о Египте вообще ничего не говорит. Дельта с самой плодородной землей, как аллювиальное образование великой реки Нил, неизбежно должна была возникнуть позже внутренних регионов; тем не менее, ее претензии на древность очень высоки и не без оснований, в определенной степени подкреплены лучшими письменными свидетельствами и архитектурными памятниками. Если здесь бегло упомянуть о египетских эпохах123, то лишь для того, чтобы подчеркнуть сказанное выше относительно представлений о великой эпохе мира. Древняя религия Египта, хотя и связанная во многих пунктах с другими азиатскими религиями, никогда не упоминается автором «Дабистана», вероятно, потому, что в его время египтяне утратили даже память о своей древней истории, которая очень мало интересовала их хозяев – мусульман, за исключением, возможно, их истории в Библии евреев, часто цитируемой и в Коране124.
Я не могу здесь не упомянуть вкратце о различных мнениях ученых людей относительно сравнительной древности магов, египетских жрецов и индусских философов. Аристотель125 считал магов более древними, чем египтяне; Диодор Сицилийский126 считал, что индусы никогда не посылали и не принимали колоний, и изобрели все искусства и науки; Лукиан, Филострат127 и Евсевий128 признавали превосходство индусов над египтянами в философии. В наше время ученый аббат Миньо в трех «Мемуарах»129 установил, что индусы ничем не обязаны египтянам, и проследил истинные связи индусов с некоторыми странами Азии и Европы. Но сэр У. Джонс в 1785 г.130 признал небезосновательным мнение, что Эфиопия и Индостан были населены или колонизированы одной и той же необычной расой, или что эфиопы из Мероэ были тем же народом, что и индусы. Это мнение было воспроизведено в разных формах Реннелом, Уилфордом, Форбсом, Карвитеном среди англичан и принято Л. Ланглесом среди французов. Мне нет необходимости останавливаться на этом мнении, поскольку основания, на которых оно базировалось, теперь считаются полностью разрушенными. Сэр У. Джонс сам, по-видимому, отказался от него в 1789 году131, поскольку Дабистан, по его мнению, является неоспоримым доказательством того, что иранская монархия, по-видимому, была старейшей в мире, хотя, добавил он, остается сомнение, к какой из трех ветвей, индуистской, арабской или татарской, принадлежали первые цари Ирана, или же они произошли от четвертой расы, отличной от них. Далее он утверждает, что ни одна страна, кроме Персии, по-видимому, не создавала колонии во всех царствах Азии, и что три расы – индийцы, арабы и татары – мигрировали из Ирана как из своей общей страны, «истинного центра расселения, знаний, языков, культуры, искусств; они, вместо того, чтобы двигаться только на запад, как это претенциозно предполагалось, или на восток, как можно было бы с равным основанием предположить, отправились во всех направлениях, во все регионы мира, в которых индусская раса поселилась под различными названиями».
Во второй главе «Дабистана», в двенадцати разделах, описываются религиозные системы и обычаи индусов. Это подробный отчет, сделанный персом, который, путешествуя и проживая в Индии около тридцати лет, имел наилучшие возможности для сбора нужной информации; он демонстрирует свое знакомство с каноническими книгами этого народа и цитирует их Пураны и другие менее известные произведения132.
Индусы среди всех народов особо отличаются решительной склонностью к метафизике, которая даже повлияла на корни их языка; они больше других трудились, чтобы разгадать, исчерпать, постичь то, что неразрешимо, неисчерпаемо и непостижимо. Чтобы дать общее представление об их метафизической теологии, не говоря уже о том, чтобы сделать ее понятной, потребовался бы обширный трактат. Поэтому мы лишь приведем несколько основных характерных особенностей их систем, как это сделано в «Дабистане».
Некоторые из их философов-богословов прилагали невероятные усилия, чтобы избежать антропоморфизма в своих концепциях о Божестве; их Брахма является бесполым абстрактным метафизическим понятием, не имеет ни символа, ни образа, ни храма; они обычно исповедуют великий принцип эманации всех существ из общего, но неизвестного источника. Бог, создатель начала и конца, являет себя в зеркале чистого космоса. Считается, что творение произошло из чистого пространства и времени. Другие индуистские философы устанавливают: 1. первичную, тонкую, универсальную субстанцию, претерпевающую изменения благодаря своей собственной энергии. Они называют ее Мула Пракрити, «зачаточная природа», не порождение, а корень всего, включающий: 2. семь принципов, которые являются производящими и продуктивными (то есть, разум, самость и пять тонких элементов); из этих семи происходят: 3. шестнадцать производных (то есть, одиннадцать органов и пять грубых элементов); к этим только что упомянутым двадцати четырем (а именно, Природе, семи принципам и шестнадцати производным) добавьте: 4. душу, которая не является ни производной, ни производящей, и вы получите двадцать пять физических и метафизических категорий философии Санкхьи133. Она поражает нас очень тонким методичным изложением запутанного вопроса, который от этого ни в какой мере не становится более понятным.
По-видимому, мы узнаем нечто большее, когда, как в философии Веданты, говорится об истинном Сущем (Боге)134, «что он явил мир и небеса в поле существования, но не имеет ничего похожего на имеющиеся запахи, реальные цвета; и это проявление есть Майя, то есть „Чары Бога“, потому что вселенная есть его игривый обман, и он дает имитацию существования, а сам есть единственная реальность. С помощью этой чистой субстанции, подобно подражательному актеру, он каждое мгновение переходит в другую форму. Он, проявляя свое бытие и единство в трех лицах, отдельных друг от друга, образовал вселенную. Связь духов со святым Существом подобна связи волн с океаном или искр с огнем». Это чистый идеализм; но человек спонтанно прорывается сквозь призрачную иллюзию и постигает некую реальность; триединство индусов – творение, сохранение и разрушение (или возрождение) – это история природы перед их глазами.
Здесь я отмечу, не пытаясь изложить суть, поразительный контраст в религии одного и того же народа – между самой тонкой метафизической теологией и самым грубым идолопоклонством. В последнем преобладает символическое представление; известно, что при его неумеренном использовании они полностью отказались от нормальных пропорций человеческой формы и путем увеличения членов изгнали всю правильность и красоту. Их пластическое и графическое изображение всемогущего, вседающего и всепоглощающего Бога с его тремя, четырьмя, пятью головами, большим количеством рук отталкивает; в их поэзии он пугает нас бесчисленными ртами, глазами, грудями, руками и ногами, перемалываанием между зубами человеческих поколений, которые устремляются в его рот, как реки в океан или как мухи в огонь135.
Психология индусов не менее сложна, чем остальная их метафизика. Мы уже упоминали душу среди двадцати пяти категорий как не производящую и не производную. Индийские философы различают дух и душу – то есть разумное и чувственное начала. Предполагается, что первая окутана тонкой, призрачной формой тончайшего материального эфира. Некоторые считают, что душа заключена в три оболочки: интеллектуальную, ментальную и органическую, или витальную, оболочки136. Согласно разным взглядам, витальный дух – это сама Майя или эманация Майи, в любом случае, это иллюзорное проявление вселенной.
Эта бесхитростная концепция, по-видимому, глубоко и полностью овладела индусами; она доминирует в их самых тонких абстракциях и воплощается в тысячах форм их живого и щедрого воображения. Шактиане, сектанты, придерживающиеся чувственного материализма, представляют Майю как шакти или энергию Шивы; «она – мать вселенной; небытие не находит доступа к этой создательнице, одежда тленности не подходит этой очаровательной императрице; пыль небытия не движется по кругу ее владычества; реальные существа и случайные создания нижнего мира одинаково очарованы и опьянены желанием перед ней». Над шестью сферами, на которые индусы делят человеческое тело, находится «окно жизни и проход души, который есть верх и середина головы, и в этом месте находится тысячелепестковый цветок, это резиденция славного божества, то есть, царицы, обманывающей мир, и в этом прекрасном месте пребывает ее начало. С великолепием ста тысяч солнц, освещающих мир, она носит во время восхода, разнообразные благоухающие травы и различные цветы на голове и вокруг шеи, ее прекрасное тело окутано благовониями из различных драгоценных ингредиентов, таких как мускус, шафран, сандал и амбра, и украшено великолепными одеждами; так она должна быть представлена». Таким образом, мы наблюдаем поэтическое воображение индусов, играющих, так сказать, с абстракцией, материализующее то, что является духовным, и одухотворяющее то, что является материальным.
Характерными и специфическими для индусов являются их представления о состояниях воплощенной души, которых, в основном, три: «бодрствование, сон и глубокий сон»137. В этих трех состояниях душа находится в заточении, но она может, благодаря добродетели и святости, разорвать сеть иллюзии, то есть обрести понимание, что иллюзия пленяет ее, и знание того, что, даже бодрствуя, человек видит сон; это будет триумф совершенства человека.
Такие и подобные понятия в своем развитии и приложении образуют систему метафизики, в которой избыток утонченных спекуляций и злоупотреблений ими теряется в неясности, противоречиях и абсурдности.
Среди индийских сектантов есть чарваки, которые, отвергая народную религию, следуют своей собственной системе философских взглядов.
Мы разочарованы тем, что в «Дабистане» мы нашли так мало сведений о Будде и буддистах, за исключением важной информации о том, что Вишну, чтобы уничтожить демонов и злых духов, агентов ночи, принял аватару Будды, когда оставалось еще десять лет Двапараюги, то есть, за 3112 лет до Рождества Христова. В разделе о догматах, которых придерживаются последователи Будды, эти религиозные деятели называются джати или яти, многие из них торгуют зерном и добывают средства к существованию, работая слугами; они делятся на несколько классов и не верят в воплощения божества; что касается остальных, они имеют догматы и обычаи, общие с другими индийскими сектами, отличаясь лишь большим отвращением к брахманам и чрезвычайной заботой о том, чтобы не причинять вреда живым существам.
Во всем повествовании о различных сектах и доктринах индусов, которое дает «Дабистан», мы можем отметить частое смешение индийских и мусульманских понятий и историй. Действительно, эта работа была написана в Индии в то время, когда после более чем семивекового перерыва около двадцати миллионов мусульман оказались, так сказать, затерянными среди ста миллионов индусов, и мы не можем удивляться тому, что среди представителей обеих религий имела место взаимная ассимиляция мнений и обычаев. Замечательным примером этого является личность Кабира, прославившегося в свое время святостью. После его смерти и индуисты, и мусульмане потребовали его тело для того, чтобы воздать погребальные почести; каждая из сторон воздвигла ему памятники, которые существуют и в наши дни; в связи с этими событиями возникла пословица: «Живи так, чтобы после смерти индуисты требовали сожжения, а мусульмане – погребения».
Индийских йогов, саньяси и вайрагов, постоянно путают с мусульманскими дервишами и суфиями, о которых рассказ будет далее.
У индусов мы не можем не найти множество следов древнеперсидской астролатрии и пиролатрии. Мохсен упоминает сурья-маханов (сауров), «поклоняющихся Солнцу», и перефразирует, как обращенную к этому светилу, молитву на санскрите, которая, по-видимому, является одной из тех, которые называются гайатри, самые святые стихи Вед, хранимые брахманами как тайна, и произносимые с глубочайшим чувством сосредоточенной преданности. В наши дни стало известно более одного гайатри138. Мы не можем сомневаться в том, что (по словам поэта)139 «этот огромный источник жидкого света, бесплотное Солнце, которое вечно освещает небеса постоянно обновляющимся блеском», с самых отдаленных времен был объектом поклонения в Индии. В «Дабистане» также упоминаются чандра-бахтры, «поклонники Луны». Даже в наши дни мы находим почитание Солнца, планет и огня, практикуемое индусами. Поклонники последних элементов, называемые сагниками, очень многочисленны в Бенаресе140; они совершают множество агнихотр – «огненных приношений», постоянно пылающих; они разжигают двумя кусками священного дерева, называемыми сами, огонь, который никогда не гаснет в течение их жизни, для совершения торжественных жертвоприношений, брачных церемоний, похорон ушедших предков и своих собственных погребальных костров. Кроме того, есть особые поклонники ветра, воды, земли и трех царств природы. Последние называются трипуджами, «тринитарианами». Мы находим также манушья-бхакта, «поклоняющихся человечеству», которые признают существование Бога в человеке и считают, что нет ничего более совершенного, чем человечество, как Ченнинг, известный американский проповедник наших дней. Короче говоря, поклонение персонифицированной природе в его предельной степени наиболее очевидно в том, что известно из Вед, и никогда не переставало быть общей религией индусов.
Не без интереса можно прочитать в «Дабистане» рассказ о Нанаке141, основателе религии и повелителе сикхов. Там он представлен как Джанака, который в прежние времена был правителем Митхилы и отцом Ситы, жены Рамы. Революция, совершенная Нанаком в середине шестнадцатого века, доказывает, что индусы не столь уж непоколебимы в религии и обычаях, как принято считать. Однако следует отметить, что Пенджаб, страна сикхов, всегда рассматривался брахманами как место распространения гетеродоксии (вероятно, Буддизма) и порицался за неправильные нравы. Рассказ Мохсена дополняют подтверждения и некоторые подробности к рассказу о Нанаке из самых надежных источников – от генералов, сэра Джона Малкольма и Джона Бриггса.
Наиболее ценным в этой работе является описание различных обычаев, некоторые из которых никогда не были описаны в других местах. Вспоминаются самые древние обычаи. Так, на основании «Махабхараты» мы узнаем, что раньше вдовы могли брать себе других мужей, замужние женщины, с согласия своих мужей, могли вступать в связь с другими мужчинами; несколько мужчин той же расы и религии могли брать в жены одну женщину; в древние времена не существовало такой практики, как присвоение мужа и жены; каждой женщине разрешалось сожительствовать с кем угодно; супружеская верность только в более поздние времена стала обязанностью. Многое из того, что он описывает, можно даже в наши дни увидеть в Индии, где все степени цивилизации, которых когда-либо достигали индусы, от самой низкой до самой высокой, встречаются то тут, то там на небольшой части страны. Как постоянны они в хорошем и плохом! Вся древность все еще живет в Индии, и у Геродота подтверждается то, что казалось самым невероятным в его повествовании, свидетельствами Мохсена Фани, преподобного аббата Дюбуа142, Уорда и других. Персидский автор перемежает свой рассказ анекдотами, которые наиболее живо характеризуют отдельных людей, секты и племена. Если время от времени нам приходится отводить глаза от отвратительных сцен человеческой деградации, то чаще мы восхищаемся человеком, даже его ошибками, из-за силы и власти ментальной части над физической частью его природы. Обнаженный йог, подвергающий себя самым жестоким пыткам, не нуждается ни в каких других мотивах, кроме того, чтобы его справедливо превозносили как героя стойкости; смерть кажется ему привычным спутником, в объятия которого он погружается без страха; одолеваемый болезнью, он хоронит себя заживо.
Мы можем быть поражены количеством неверующих среди индусов, о которых мы читаем, и разнузданностью их мнений, выраженных с силой, которую мы можем считать чрезмерной143. Мы также видим, что, вопреки распространенному мнению, в середине семнадцатого века, когда был написан «Дабистан» (1645 г. н. э.), множество индусов приняли Ислам, но следует отметить, что индусы не стремятся обращать в свою веру и легко принимать в нее, потому что их религия зависит не столько от вероучения, в котором они широки, сколько от фиксированных обычаев их каст, характер которых, полученный от рождения, не может быть перенесен на чужаков144. Далее мы увидим, каким образом индуистов и мусульман можно перепутать.
В наши дни известно так много об Индии, что у нас есть возможность проверить достоверность и точность «Дабистана» в том, что касается этой страны. Осмелюсь заметить, что его изложение может быть сочтено довольно неполным в том небольшом объеме, в который была включена столь обширная тема, но не является неточным в большей части его разнообразных утверждений. Сэр У. Джонс145 свидетельствует о Мохсене Фани, «что его информация об индусах удивительно верна». Давайте сравним приведенный им рассказ со всем тем, что было опубликовано об Индии наиболее образованными европейцами до основания Азиатского общества Бенгалии, и мы пожалеем, что о «Дабистане» стало известно так поздно. Как бы то ни было, особые взгляды перса, обусловленные его образованием, религией и обычаями, столь отличными от тех, через которые мы рассматриваем Индию, не могут не заинтересовать нас своей новизной и сами по себе кое-что добавляют к нашей информации о характере азиатов.
V. Ретроспектива персидских и индийских религий
Я попытался проследить наиболее примечательные черты персидских и индийских верований из тех, которые описаны в «Дабистане». В них мы видим сходства более чем в одном пункте, даже совпадения, которые, по-видимому, являются не просто заимствованиями друг у друга, которые произошли в течение длительного времени, а скорее, были изначально заложены в соответствующих институтах. Это может быть объяснено отчасти общей вероятностью того, что народы, проходящие через одни и те же стадии развития, могли сходиться в некоторых областях религии, политики и философии, и особенно по факту, который теперь общепризнан среди ученых146, что в очень отдаленные времена союз всех арийских народов, к которым причисляют персов и индийцев, существовал в общих для них регионах Центральной Азии. Сэр У. Джонс147 заходит так далеко, что говорит: «Мы не можем сомневаться в том, что книга Махабада, или Ману, написанная на небесном диалекте, означает Веда». Уильям фон Шлегель весьма изобретательно предполагает148, что «слово зенд может быть всего лишь искажением санскритского слова чхандас, одного из самых распространенных названий «Вед». Четырнадцать Махабадов для него – «не что иное, как четырнадцать Ману, прошлых и будущих, из брахманистской мифологии»149. Таким образом, мы должны поблагодарить Мохсена Фани за подтверждение вышеупомянутого исторического факта; Махабады были не кем иным, как Махабодхи, что на санскрите означает «великие обожествленные учителя»; он поместил бы их, как это сделали недавно Бурнуф, Лассен и Чарльз Риттер, где-то на высокогорьях Ирана, и он ничего нового не изобрел.
От древнейших династий, восходящих к более поздним временам, примем во внимание, что, согласно почтенным преданиям150, существовали дружеские и враждебные отношения между Ираном и Персией во времена иранского царя Феридуна, за 1729 лет до нашей эры. Он вернул с армией беглого индийского принца часть Индии и сделал ее данником. Еще два вторжения произошли при персидском монархе Манучехере151, после которых индийцы вновь обрели свободу. При Кае Кобаде152 жил Рустум, который правил, помимо других стран, Седжистаном и Кабулом, завоевал Пенджаб и внес войну в лоно Арьяварты. На эту страну также напал Афрасиаб, туранский царь153, в то время владевший Персией. «Шахнаме» Фирдоуси указывает на экспедиции Ферамура, сына Рустума, в Индию во времена правления Кая Хосрова. Мы подошли к эпохе Гуштаспа, который приказал исследовать Инд, и, хотя он, как утверждает Геродот154, не покорил индийцев, он поддерживал религиозные отношения с этим народом. После захвата Персии Александром Сасан, сын Дария, удалился в Индию, где, посвятив себя служению Богу, умер155. После очень смутного периода персидской истории Ардешир, ведомый мечтой, привез потомка Сасана из Кабулистана в Истахр. Мы не можем сомневаться, что во все времена было открыто сообщение между Ираном и Индией, ведь Бахрам Гур женился на индийской принцессе, и из Индии Нуширван получил знаменитую книгу и игру в шахматы. В нашем седьмом веке арабы-мусульмане, движимые духом завоевания, направили свои стопы в сторону Индии, но остановились на границах Инда. Магометанским моголам, смешавшимся с персами, было суждено основать посреди Индии империю, которая через восемьсот лет, разделенная различными беспорядками, попала в руки англичан.
Этого беглого наброска, пожалуй, достаточно, чтобы объяснить любое смешение, слияние и сходство персидских и индийских доктрин и институтов, даже если бы мы не были склонны искать их истоки в священном мраке самой отдаленной древности. Как бы то ни было, в любом случае, больше не будут говорить, что «Дабистан» был написан «с намерением заявить о превосходстве Персии над Индией в отношении древности религиозных откровений»156. На самом деле, Мохсен Фани никогда прямо не заявляет о сравнении древности персов и индийцев, и косвенно признает превосходство индийской религии над зороастрийской, по крайней мере, в отношении Персии, рассказывая, что Гуштасп был обращен из первой религии во вторую Зардуштом, которым также был побежден индийский мудрец Шанкара-Ачарья.
При более тщательном рассмотрении окажется, что сходство между этими религиями существует, конечно, в отдельных принципах и догматах, но никак не в общем характере и духе этих религиозных систем. Ничто не может быть более непохожим, чем строгость Маздеизма и роскошь Индуизма в развитии их соответствующих учений, и особенно в их поклонении, как уже отмечалось157. Мы, однако, не можем отрицать, что немалая доля сходства в описании различных религий принадлежит автору «Дабистана», который самым естественным образом смешивал свои собственные идеи с идеями более древних времен и использовал выражения, соответствующие его конкретной вере, когда говорил о вере других. Так, он очень часто использует термин «ангелы» для обозначения божеств и переносит в свое описание индийской мифологии склонность к аллегоризации, столь характерную для поздних мусульманских суфиев. Такого рода замены или подобные анахронизмы в выражениях можно встретить в повествованиях других авторов, которых хвалят за общую правильность и достоверность; здесь охотно могу вспомнить аналогичные неточности в рассказах греческих историков, и в частности философа Ксенофонта, о Персии, и я могу добавить, что во многих пунктах они согласуются с нашим Мохсеном Фани.
VI. Религия табетиан (тибетцев)
В третьей главе «Дабистана» рассказывается о религии табитиан (тибетцев). Автор говорит, что он получил эту информацию от ученого человека из этой секты через переводчика, который не всегда удовлетворял его запросы; то немногое, что он говорит, по-видимому, относится к классу буддийского Индуизма и не лишено истины.
VII. Религия яхудов (иудеев)
Далее, в четвертой главе, следует краткое изложение религии яхудов, или евреев. Автор почерпнул свое знание от одного раввина, обращенного в Ислам, и не сообщает ничего такого, что не исповедовалось бы в действительности ни одной из иудейских сект, которые в своем кратком повествовании он не различает. Он дает персидский перевод первых пяти глав и части шестой главы Бытия с еврейского оригинала; сравнение его с несколькими другими переводами, известными в Европе, доказывает его общую точность; я счел, что не так уж важно указывать на несколько встречающихся отклонений.
VIII. Религия тарсов (христиан)
Европейский христианин не без интереса прочтет пятую главу, в которой перс рассказывает о религии тарсов, то есть «христиан». Мохсен Фани заявляет, что он видел нескольких ученых христиан, таких как падре Франциск158, высоко почитаемых португальцами в Гоа и в Сурате. Мы едва ли можем сомневаться, что именно от этого отца или какого-либо другого римско-католического миссионера он получил свою информацию; поскольку он описывает, в частности, римско-католическую доктрину, о которой, по моему мнению, он демонстрирует более верное представление, чем то, которого придерживаются и которое склонны выражать многие протестанты.
Каждый христианин может быть доволен этой картиной своей религии, которая, хотя и сжата до небольшого размера, тем не менее, верно нарисована чужой, но беспристрастной рукой. Мохсен Фани на семнадцати страницах нашего перевода излагает лишь некоторые обстоятельства жизни Иисуса Христа и несколько догматов, относящихся к Нему как к Сыну Божьему и Второму Лицу Святой Троицы. В рассказе о Семи Таинствах Евхаристия охарактеризована так, что не может не привлечь внимания159. Почти не упоминаются обряды и церемонии; большая часть изложения относится к нравственным заповедям Христианства, что представляет выгодный контраст со многими абсурдными и суеверными обязанностями, которыми обременены другие религии. Таким образом, в «Дабистане» подтверждается, что «Пятикнижие» иудеев и «Евангелие» христиан были достаточно хорошо известны мусульманам, которые имели хоть какое-то притязание на образованность.
IX. Религия мусульман
Автор «Дабистана», рассмотрев самые древние религии, переходит к относительно современной религиозной системе Аравии. Арабы, хотя они и подвергались частым нападениям, никогда не были завоеваны ассирийцами, мидийцами, персами или римлянами; они сохраняли свою политическую независимость, но не могли избежать или противостоять религиозному влиянию народов, с которыми они на протяжении веков находились в различных отношениях. Древняя история Аравии утрачена, как и история многих других народов; об их древнейшей религии известно много, она напоминает религию персов и индусов: это был Магизм или Сабеизм; звездам поклонялись как идолам с самых отдаленных времен; мы читаем об идолах древних людей. В то время, которое мы сейчас рассматриваем, то есть в седьмом веке нашей эры, все существовавшие тогда религии, казалось, были далеки от своей первоначальной простоты и чистоты160; господствовало идолопоклонство, а Монотеизм сохранялся и положительно исповедовался только в Иудаизме и Христианстве, хотя и был также искажен различными видами суеверий. Последователи обеих этих религий поселились в Аравии, куда евреи бежали от жестокого уничтожения их страны римлянами, а христиане – из-за преследований и беспорядков в Восточной Церкви.
Мы видим, на основании каких фактов, обстоятельств и представлений действовал Мухаммед, подпитывая свой религиозный энтузиазм уединенным созерцанием в пещере горы Кара, куда он имел обыкновение удаляться на один месяц в году. На сороковом году своей жизни, в том же возрасте, в котором Зороастр начал учить за 600 лет до рождения Христа (по мнению некоторых хронологов), Мухаммед, спустя столько же лет после прихода Мессии, принял на себя пророческую миссию ради религиозных реформ для арабов. Он чувствовал необходимость закрепить несколько надежных и существенных догм в хаосе магических, зороастрийских, иудейских и христианских представлений; он разбил все изображения планет в храме Мекки и объявил жесточайшую войну всем вылепленным, нарисованным и раскрашенным идолам; он оставил нетронутым только черный камень, символизирующий Сатурн, в то время как еврейские предания приписывали его Аврааму, и даже считали его появившимся с небес. Мухаммед предпочел последнее более древнему суеверию; что касается остального, то он с отвращением относился к преобладающему у сабиан идолопоклонству и обвинял иудеев и христиан в искажении ими единобожия. Он почувствовал в себе могущественный дух и взялся восстановить Таухид, «божественное единство и духовность»; он с восторженным рвением проповедовал Ислам, «преданность и покорность Богу».
Но для того, чтобы обосновать и распространить великие и необходимые истины, он не знал другого средства, кроме как привязать верующих к своей собственной персоне и заставить их слепо повиноваться своему диктату; он провозгласил: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед является его пророком»; он дал им Коран, единственную священную книгу, в которой его наставления были такими же повелениями, как и многие другие, провозглашенные под страхом вечного проклятия. В мусульманине подавляется всякая самостоятельность; запрещены все желания, все попытки создания самостоятельных убеждений; все вещи становятся внешними, религиозный и гражданский кодекс – только один.
Мухаммед, похоже, не знал, что религия не может быть чьим-то даром, как и не является собственностью какого-либо одного человека; она принадлежит всему человечеству. Любое конкретное вероучение живет только благодаря присущей ему силе, независимо от основателя, который уходит на покой и не оставляет после себя ничего, кроме своего имени как простого отличия от имени основателя другой религии. Каждое индивидуальное действие малоэффективно, если оно не исходит от свободного и чистого импульса духа, который должен возродиться во всех последующих поколениях. Это признается в «Дабистане»161, дающем очень философское объяснение выражениям «пророческая печать» или «последний из пророков»: «То, что воздвигнуто высшей мудростью, делает знание пророка тщетным и лишает его цвета, то есть если сто тысяч пророков, подобных ему, осознают в себе личность высшей мудрости, они станут обладателями печати, последними пророками, потому что именно высшая мудрость является печатью, и они знают, что они „стертые“, а высшая мудрость существует». Мухаммед, хотя и был достаточно мудр, чтобы связать себя с другими пророками, своими предшественниками, тем не менее, претендовал на то, чтобы завершить серию и быть последним из пророков, или «пророческой печатью».
Тщетный план! Сразу же после него начались жесточайшие споры,
«И раздор из тысяч различных уст».
Через тридцать лет после его смерти его семья лишилась халифата. Он перешел к Муавии и его потомкам, которые, проживая в Дамаске, удерживали его в течение 90 лет, а затем уступили его Аббасидам, которые основали свою резиденцию в Багдаде. В течение ста двадцати лет после смерти пророка импульс и развитие Ислама были ошеломляющими; возник могучий дух завоевания, и я не скажу, что Ислам был непобедим, но, безусловно, подвергшиеся нападению, народы оказали ему слабое сопротивление. Римляне и персы сами были тогда в тяжелом положении: на западе – готы, на востоке – гунны, в то время как греки погрузились во всеобщую роскошь и вырождение; все они слабо противостояли натиску мужественных и деятельных людей, чья врожденная привычка к грабежу и опустошению была тогда возвеличена и освящена именем религии и постоянно подкреплялась богатыми, великолепными и легкими завоеваниями. Таким образом, халифы, которые делились на две великие линии, вышеупомянутые Аббасиды и Фатимиды, за 600 лет после смерти Мухаммеда распространили свою империю не только на большую часть Азии, но и вдоль западного побережья Африки, Египта, Испании и Сицилии, угрожая остальной Европе.
После первых трудов наступил отдых, во время которого дух арабов обратился к настойчивым исследованиям, глубоким размышлениям и благородным амбициям: это был научный век арабов, который начался в середине восьмого века нашей эры и был наиболее заметен в старых очагах учености, в Вавилонии, Сирии, Египте, Персии и Индии. Но в многочисленных школах возникали жестокие расколы и кровавые споры между философией и религией. Тем временем халифы, став мирскими правителями, утратили свой священный характер и вступили в противоречие с принципом своего происхождения. Крестовые походы христиан, возродив их воинственную энергию, некоторое время поддерживали колеблющуюся власть халифов, но их обширная и разделенная империя, подвергшаяся нападению языческих народов, сначала на западе в 1211 году, а сорок семь лет спустя на востоке, пала в 1258 году нашей эры. Однако мусульманство возродилось у энергичных варварских завоевателей, турок, сельджуков, албанцев, курдов, африканцев, которые были вовлечены в его круг; а наука стала развиваться в Тунисе, Болгарии и Индии.
Я счел необходимым сделать этот быстрый исторический набросок, потому что в его контурах содержится рассказ о мусульманских сектах, упомянутых в тексте «Дабистана».
Сам Мохсен Фани жил в эпоху общего упадка мусульманства. В шестой главе он излагает религию своего народа, мы можем ожидать, что он будет правдив и точен. Он делит главу на два раздела: в первом рассматривается вероучение суннитов; во втором – вероучение шиитов. Это две основные секты мусульман, но они разделены на ряд других, их более семидесяти трех; это число объявил сам Мухаммед, и приговорил все эти секты к вечному проклятию, кроме одной. Это была сонна, «традиционный закон», или джамаат, «собрание». «Дабистан» объясняет эту религию в манере, которая мусульманам может показаться достаточно ясной, несмотря на отступления и отсутствие порядка в изложении материала, однако европейский читатель захочет больше света, чем предусмотрено в тексте, и почувствует себя сбитым с толку, пытаясь понять значение часто упоминаемых технических терминов и соединить различные понятия, распространяемые в неравномерном повествовании, то слишком расплывчатом, то слишком сжатом. Ниже приведены основные черты пространного повествования о мусульманстве, содержащегося в «Дабистане».
Сразу же после обнародования Корана, последовавшего за смертью Мухаммеда, возникла необходимость зафиксировать смыслы и определить значения его текста. Была только одна тема, с которой все были согласны: величие, великолепие и благодеяния единственного высшего Существа, Создателя, правителя и хранителя мира, что является сиянием его силы. Это выражено в Коране в такой возвышенной форме, которая может объединить людей всех религий в едином чувстве восхищения. Это совершенство является наследием самой древней азиатской религии. Бог всегда может быть объектом безграничного обожания, но никогда – объектом человеческого разума. Поэтому мусульманские секты расходились во мнениях относительно атрибутов Бога.
Местом обитания Верховного Существа, хотя это и противоречит чистому спиритуализму, является девятое небо; восьмая сфера образует промежуточное звено между самым верхним небом и семью другими, распределенными между семью пророками, подобно тому, как в «Десатире» семь царей-пророков Пешдадской династии были соединены с семью планетами, которые они, каждый в отдельности, почитали. Бесчисленные ангелы, среди которых есть четыре главных лидера, которые наполняют вселенную, и тысячами различных способов служат верховному Господу творения. В этом и во всей системе божественного управления мы узнаем представления древней персидской религии.
Другим предметом ожесточенных и нескончаемых споров были действия Бога в нижнем мире, в частности, в отношении человечества, или всеобщий и вечный суд Бога, обычно называемый предопределением. Этот вопрос сильно волновал матезалиан, кадариан, джабариан и других; они спорили
«О провидении, предвидении, воле и судьбе,
Установленной судьбе, свободной воле, абсолютном предопределении,
И не находили конца, в лабиринтах заблудившись».
Хотя эта тема, по-видимому, связана с зороастрийской доктриной о двух принципах, «хорошем и плохом», тем не менее, она никогда не обсуждалась с такой энергией, с применением такого количества конкретных приемов, как у мусульман.
Уже отмечалось, что, согласно преданию, древнеперсидская философия во времена царствования Александра была принесена в Грецию, а оттуда, после переделки ее по образцу греческого духа, вернулась в переводах на свою первоначальную родину. Мы находим, что в «Дабистане» прямо указано, что Платон и Аристотель были признаны основателями двух главных школ мусульманских философов, а именно, школ Хукма ашкарин, «платоников», и Хукма масхаин, «аристотеликов», или «перипатетиков». К ним следует добавить суфийских машраеинов, «ортодоксальных суфиев», которые заботились о том, чтобы не утверждать ничего, противоречащего откровению, и прилагали всю свою проницательность, чтобы согласовать отрывки из Корана с разумной философией. Это было особое занятие маткалминов, «схоластов». Они не уступали никаким другим философам пальму первенства в овладении тонкостями и явными различиями. Первоначально у них не было никакой другой цели, кроме защиты своего вероучения от неортодоксальных философов. Но они пошли дальше и атаковали самих перипатетиков с намерением заменить их философию иной. Здесь достаточно упомянуть работы трех самых знаменитых из них: Аль-Фараби, Ибн Сины (Авиценны) и аль-Газали, чьи труды считаются лучшими образцами арабской и мусульманской философии162. Они содержат три основные части ортодоксальной догматики: 1. онтология, физиология и психология – они все вместе называются «наукой о возможных вещах»; 2. теология, то есть, обсуждение существования, сущности и атрибутов Бога, а также его отношения с миром и человеком в частности; 3. наука пророчества, или «богооткровенная теология». Все эти темы затрагиваются в «Дабистане», но очень отрывочно. Я добавлю, что автор приводит доказательства существования секты ахбаринов, или «догматических традиционалистов», которые принимают доктрину маткалминов и, по его мнению, являются наиболее достойными одобрения из всех религиозных философов.
Борьба за халифат между семьей Али, зятя Мухаммеда, и тремя первыми халифами, а также семьями Муавии и Аббаса, началась в седьмом веке и, похоже, все еще не закончилась в наши дни. Эта борьба, а тем более жестокость, которая была одновременно религиозной и политической, привела к возникновению большого количества сект. Многое можно найти об Али в «Дабистане», и даже отрывок из Корана163, нигде больше не опубликованный, относительно этого великого мусульманина, которого, как говорят, поддерживали и его противники. Приверженцев Али называют шиитами.
Персы, покоренные арабами, были вынуждены принять магометанскую религию, но они сохранили тайную приверженность Магизму, своему древнему национальному верованию, поэтому они были расположены присоединиться к любой секте, более или менее противоречащей Исламу, вере их завоевателей, которая не имела ни малейшего соответствия, ни малейшей связи с их прежней религией. Они стали шиитами.
В этих сектах возникла особая должность имама, власть которого носила мистический характер: видимое присутствие имама не требовалось; он мог, хотя и скрыто, быть признанным, направлять своих верующих и повелевать ими; его звали Махди, «направляющий». Это представление возникло и распространилось после внезапного исчезновения седьмого имама по имени Исмаил. Его последователи, исмаилиты, утверждали, что он не умер; что он жил скрытно и направлял верующих через послания, отправляемые им самим и приносимые его помощниками; что однажды он появится вновь, даст победу своим приверженцам над всеми другими сектами и объединит мир в одной религии. Впоследствии в разных частях Азии, Африки и Европы было провозглашено появление Махди не один раз; его всегда ждали, но он никогда не появлялся, так что у арабов вошло в поговорку выражение, обозначающее медлительность: «медлительный, как Махди». Здесь мы узнаем древнюю идею Зороастра: он тоже должен был вновь появиться среди своих сыновей в конце периода в 12 000 лет; довольно поздно, но человечество никогда не устает надеяться и ждать.
Вероучение, подобное вероучению исмаилитов, поскольку оно основано на чем-то таинственном, смутном и духовном, имело возможность разветвляться в самых необычных концепциях и практиках. «Дабистан» изобилует любопытными подробностями о них. Это учение носило двойственный характер: одна часть его была открытой, другая – скрытой. Их способ обращения в их веру не был открытым; они действовали втемную. Сначала они побуждали неофита сомневаться, затем презирать свое собственное вероучение и, наконец, менять его на гораздо более возвышенные истины, пока, после того, как они достаточно ободрили его способность рассуждать, они не позволяли ему отбросить все ограничения авторитета в религиозных вопросах. Мы видим в «Дабистане»164 ступени, через которые должен был пройти исмаилит, пока он вообще не переставал верить в какую-либо религию.
Наиболее примечательной сектой исмаилитов была секта альмутианцев, названная так по названию Аламута, крепости на холме в персидской провинции Гхилан. Этот форт был резиденцией Хасана, самозваного имама, и стал столицей империи, возможно, самой уникальной в мировой истории165. Имам, которого европейцы называли «стариком горы», не имея ни армий, ни сокровищ, командовал страной и терроризировал большую часть Азии с помощью группы своих преданных последователей, которых он посылал распространять свою религию и исполнять свои приказы, которые часто заключались в убийстве его врагов. Палачи были неизвестны, но в роковой момент могущественные халифы и султаны встречали своих убийц среди своих самых близких слуг или стражников у дверей, в людных местах или в уединении своих тесных спален. Федаиты, так их называли, посвящали себя не только священному служению своему имаму, но и нанимались для мирской службы к иностранным вождям, таким как христианские крестоносцы. Среди европейцев эти исмаилиты были известны под названием ассасины, которое вполне соответствовало их позорному ремеслу, но более точно происходит от слова гашиш166, разновидность конопли, из которой они добывали опьяняющий напиток для частого употребления. В течение ста шестидесяти лет исмаилиты наводили ужас на слабых и сильных, пока они не пали в одной беспорядочной бойне вместе с халифом под мечами свирепых захватчиков, которые, выйдя из бескрайних степей Тартарии, обрушились на дезорганизованную империю мусульман.
Хотя исмаилиты и другие секты, связанные с ними, исповедовали большую привязанность к имаму, чья родословная всегда прослеживалась от Али через ряд промежуточных потомков; однако обожествление самого Али или вера, что он был воплощением Бога, принадлежало али-иллахианам.
Другая секта, ульвиев, также преданная Али, утверждает, что он соединился с Солнцем, то он теперь Солнце и, будучи им и раньше, несколько дней был соединён только с элементарным ментальным телом. Обе эти секты отвергают Коран. На этом заканчивается обзор второго тома английского перевода «Дабистана».
X. Религия садикиан
Третий том этого труда начинается с седьмой главы, посвященной религии садикиан. Общеизвестно, что при жизни Мухаммеда другой пророк, по имени Мусайлима, появился в стране Ямама и осмелился предложить себя в письме первому в качестве партнера в его священной миссии, но с ним обошлись как с лжецом. Однако он приобрел большое количество последователей, во главе которых потерпел поражение, а сам был убит в кровопролитной битве с Халедом, полководцем первого халифа, в тот же год, когда умер Мухаммед. В «Дабистане» мы находим то, что, по-видимому, менее известно, что секта Мусайлимы, далеко не полностью уничтоженная после его смерти, существовала под названием Садикия в семнадцатом веке нашей эры и подчинялась Фаруку, или второму Корану, которому они приписывали божественное происхождение и большее значение, чем первому167.
Другой рассказ, не часто встречающийся, содержится в восьмой главе «Дабистана», он касается Вахеда Махмуда, который жил в начале XIII века н. э. и по своим взглядам стоял выше Мухаммеда и Али. Среди его принципов и мнений следует отметить принцип восходящего утончения или совершенствования элементарной материи – от грубой, минеральной формы к растительной, затем к животной, а далее к телу Махмуда168. Также интересен особый способ переселения душ с помощью пищи, в которую превращаются люди после смерти; такая пища, в которой могут пребывать разум и действие, постоянно становится пищей и субстанцией новых последовательных человеческих существ. Мы были немало удивлены, обнаружив, что эти необычные мнения согласуются с информацией, которую архангел Рафаил у Мильтона t [Джон Мильтон (1608—1674) – английский поэт и интеллектуал, который служил государственным служащим в Содружестве Англии при его Государственном совете, а затем при Оливере Кромвеле. Он писал во время религиозных перемен и политических потрясений и наиболее известен своей эпической поэмой «Потерянный Рай» (1667 г.). Написанная белым стихом, поэма считается одним из величайших литературных произведений] передает Адаму, отцу человечества169.
«О, Адам, один Всемогущий есть, от которого
Все сущее происходит, и к которому возвращается,
Не искаженный от добра, сотворил все
Таковое для совершенствования, первичную материю
Наделил различными формами, различными степенями
Существования, и в существах, которые живут, жизнью,
Все более утонченной, более духовной и чистой,
Чем ближе к нему расположенной или ближе стремящейся,
Каждое существо в своих нескольких активных сферах, назначенных,
Пока тело не достигнет работы духа, в пределах
Пропорционально каждому виду. Так от корня
Весной зеленый стебель становится светлее, а листья,
Более воздушные, заканчиваются ярким завершением – цветком.
Духи благоухающие дышат в цветах, и плоды их
Питают человека, постепенно возвышаясь,
К витальным духам стремятся, к животным,
К интеллектуальным; дают жизнь и чувство,
Воображение и понимание, откуда душа
Разум получает, и разум есть ее существо,
Рассудочное, то есть интуитивное».
Этот вид гилозоизма более расширен в особой системе космогонии того же Вахеда170, согласно которой вещества мира существовали с самого начала, что означает с первого появления афрада, «элементарных единиц». Мы не можем думать плохо об этом мнении, так как находим, что оно в XVII веке н. э. совпадает с мнением современника Мохсена Фани Лейбница. Согласно этому знаменитому немецкому философу171, в зачатках тел, которые рождаются, уже существует полностью организованная предварительная форма, и все души всегда существовали в каком-то виде организованного тела, и после смерти останутся соединенными с организованным целым; потому что в структуре природы души не могут существовать полностью отделенными от какого-либо вида тела. В восемнадцатом веке Бонне, великий физиолог, утверждал172, что все было создано с самого начала, ничто не порождалось; все организованные тела существовали в очень малом объеме в зародышах, в которых также могут существовать души; эти неразрушимые зародыши могут пребывать в одном теле до момента его разложения, затем переходить, без малейших изменений, в другое тело, из него в третье, и так далее. Каждый из зародышей включает в себя другой, непрочный зародыш, который будет развиваться, но уже в будущем состоянии нашей планеты, которой суждено пережить новое изменение.
Мы видим здесь одни и те же идеи, без всякой взаимной связи между ними, распространенные на Востоке и на Западе, в древние и современные времена.
Вахед Махмуд строит свою космогонию в соответствии с периодами в 8000 лет, восемь из которых образуют великий цикл в шестьдесят четыре тысячи лет, по завершении которого мир обновляется. Эта секта, как говорят, была широко распространена в мире, но в Персии из-за правления шаха Аббаса она была вынуждена скрываться.
XI. Религия рошаниан
Девятая глава «Дабистана» знакомит нас с Мияном Баязидом, который, родившись в Пенджабе, погиб в середине шестнадцатого века при правлении Хумайяна – императора Индии. Сначала строгий приверженец магометанства, он впоследствии отказался от внешних практик этой религии и, посвятив свой ум созерцанию, вместе с титулом святого получил титул «учителя света»; его последователей называли рошанианами, или «просветленными». Его высказывания, некоторые из которых цитируются в «Дабистане», выражают здравый смысл, чистую мораль и пылкое благочестие. В духе своего народа и времени, а также ради самозащиты он поднял оружие против Моголов. Его история и история его сыновей относятся к середине семнадцатого века, ко времени жизни Мохсена Фани.
Мухаммед представлял неизменный тип пророка, в котором сочетались религиозный и политический деятель. Первые халифы были военачальниками и религиозными деятелями; Коран обеспечивал им правила внешней и внутренней политики, окончательное решение любого суда, побудительный призыв к сражению и молитву на все случаи жизни. Основатели сект часто были воинами или, что в Азии обычно одно и то же, разбойниками с большой дороги и грабителями караванов; таким был и только что упомянутый Миян Баязид и многие другие. Владея империями, они сохраняли строгие привычки аскетов: носили саблю и четки, перебирали четки и отдавали приказы к битве; истощенные постами, покрытые шерстяной мантией, сидя на голой земле, они управляли империями и принимали почести миллионов людей.
Мусульмане сохраняли свою религию до тех пор, пока они были воинственными: потому что все состояния умственного возбуждения склонны поддерживать друг друга. Но в уединении и в стенах школ учение Мухаммеда было подвергнуто испытанию разума: началась борьба между религией и философией. Из-за боязни расстаться с ранними представлениями и национальными чувствами, предпринимались попытки примирить веру и разум; религиозные философы прибегали к аллегориям, чтобы рационализировать странные и абсурдные догмы и практики. Буквальный смысл они заменили мистическим; при произвольном толковании основа самой доктрины исчезала или смешивалась с какой-то обновленной старой догмой, если не с изобретенной новой, короче говоря, мусульманская религия, по-видимому, пережила саму себя; считалось, что ее предполагаемый период в тысячу лет завершится при правлении Акбара.
XII. Религия илахиан
Акбар был величайшим из могольских императоров Индии. На четырнадцатом году своей жизни он начал свое правление, сопровождаемое войнами и мятежами. Победив всех своих врагов и установив мир и безопасность, он обратил свое внимание на религию. Вскоре он счел правильным предоставить неограниченную веротерпимость всем религиям в своей империи. Прозванный «тенью Бога», он решил оправдывать этот тщеславный титул, которым рабская лесть наделяет всех государей Азии, и подражать, в соответствии со своими способностями, тому, кто дарует благословения своего милосердного провидения всем творениям без исключения. Об этом он заявил своему фанатичному сыну Джахангиру, который не скрывал своего недовольства по поводу строительства индуистского храма в Бенаресе: «Разве, – сказал Акбар, – пять шестых всего человечества не являются индусами или неверными? Если бы я руководствовался мотивами, подобными тем, которыми руководствуешься ты, что бы мне оставалось, кроме как уничтожить их всех?»
Любознательный император был знаком с религиозной историей Персидской империи; он общался с людьми всех религий, с магометанами всех сект, индусами, иудеями и христианами, а также с нерелигиозными философами; он любил расспрашивать их всех и поощрять публичные полемические дискуссии в своем присутствии. Сунниты и шииты взаимно оскорбляли главных лиц своей веры, трех первых халифов и Али; самого Мухаммеда щадили не больше, чем его сподвижников и преемников. Ошибки их учения, пороки их характера и неправильности их поведения были открыто разоблачены, строго осуждены и остроумно высмеяны. Если к магометанству относились так, то другие религии и не могли претендовать на большее снисхождение. Драматическая форма, которую Мохсен Фани придает религиозным спорам, безусловно, любопытна; мы вряд ли можем предположить, что он читал диалоги Лукиана, и маловероятно, что поздний французский автор когда-либо видел «Дабистан» и взял из этой книги идею двадцать первой главы своей знаменитой работы, озаглавленной «Проблема религиозных противоречий»173. Цель, которую преследовали эти три автора, была одна и та же; но их сочинения отличаются друг от друга так же сильно, как дух и характер греков, французов и персов, на языке которых каждый из них, соответственно, писал. В чем бы Мохсен Фани ни уступал греко-сирийскому или французскому автору, он, конечно, смею утверждать, равен им по силе, смелости и искренности, и, возможно, превосходит их в узконаправленном заявлении истины. Его возражения – это не туманные попытки острот с намерением высмеять, они конкретны и серьезны, направлены на реальную и явную ложь или предрассудок; он не сражается с воображаемыми теневыми противниками, но наносит удар по настоящему и осязаемому врагу; его стиль, не запятнанный жеманством, прост и прям, как это и подобает реформатору, борющемуся с народными суевериями. Споры, сцена которых разворачивается перед троном, или скорее, трибуналом Акбара, получают императорскую санкцию: магометанство осуждается.
Действительно, император отменил несколько обрядов той религии, которой он был привержен в первые годы своей жизни; он ограничил развитие науки, заимствованной у арабов, астрономией, географией, медициной и философией, желая предотвратить растрату жизни людей на бесполезные и бессмысленные занятия. Наконец, в декабре месяце 1579 года, за двадцать шесть лет до своей смерти, он заменил общепринятое исповедание магометан новым: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Акбар – его халиф (или заместитель)». Он получил от большого числа эмиров и знаменитых людей добровольное согласие на выполнение четырех условий, а именно, пожертвовать имуществом, жизнью, репутацией и религией, заключив новый религиозный договор, называемый Илахи, «божественный». Более того, он ввел вместо прежней новую эру, начавшуюся со смерти его отца Хумайина, то есть, с 965 года хиджры (1555 н. э.), она должна была называться Илахи; месяцы регулировались в соответствии с иранским укладом, и были установлены четырнадцать праздников в соответствии с религией Зороастра. Именно этому древнему персидскому вероучению он отдал предпочтение, будучи ознакомлен с его священными принципами и практиками, благодаря ученому огнепоклоннику, который присоединился к нему, и книгам, которые были присланы ему из Персии и Кирмана. Он получил священный огонь и передал его в верные руки Абу-ль-Фазиля (Абу-ль-Фадля) t [шейх Абу-ль-Фадль ибн Мубарак Аллами (1551 – 1602 гг.) – визирь Великого Могола Акбара, автор «Акбар-наме», переводчик Библии на фарси. Брат придворного поэта Фейзи Дакани], своего доверенного служителя: священное пламя Зардушта снова вспыхнуло на алтарях Арии, и после многовековой разлуки персы и индийцы воссоединились в общем поклонении.
В качестве доказательства широкого ума Акбара, направленного на все темы, которые могут заинтересовать человечество, я упомяну, что он изолировал нескольких детей, прежде чем они научились говорить, от всякого общения с остальным обществом, чтобы узнать, смогут ли они сформировать язык. После четырех лет их уединения выяснилось, что они немы, «что сделало очевидным, – говорит Мохсен Фани, – что язык и буквы не являются естественными для человека; что язык имеет давнюю историю и что мир очень древний»174.
В третьем разделе десятой главы автор рассказывает о влиянии звезд на потусторонний мир – очень древнем поверье, распространенном среди большинства народов. Рассказывают, что каждый прославленный мастер особенно поклонялся одной из звезд; Акбар также получал божественные повеления относительно них. В приложении к этому разделу мы находим любопытные исторические подробности, касающиеся личности Джангисхана, его поклонения небесным телам, эпилепсии и странного поверья о гребнях. Великий завоеватель обратился к своим сыновьям с самыми искренними увещеваниями оставаться верными религии звезд, с которой была связана их судьба; но через пятьдесят три года после его смерти один из его преемников и большая часть его народа приняли магометанство.
Четвертый раздел десятой главы содержит важную информацию об управлении Индией. Акбар был первым из могольских императоров, который считал Индию своей родной страной и направил все свои усилия на улучшение ее положения. Возведенный в высший ранг не только благодаря своему происхождению, но и благодаря своим личным достижениям, и помощи преданных и просвещенных слуг, он мог предполагать долговечность новой религии, над созданием которой он с любовью трудился. Тщетно, она исчезла вместе с ним. Обычные люди, погонщики верблюдов и разбойники, вышедшие из безвестности, такие как Мухаммед и другие до и после этого арабского лидера, добились большего, чем император, со всеми возможными преимуществами, объединенными в его личности и вокруг него! Человеческий разум, возможно, был тогда пресыщен религией; его мера была полной, он не мог принять больше. На самом деле, после религии Мухаммеда возникло несколько сект, но не возникла новая религия; в этом смысле его можно, с некоторой долей истины, назвать последним из пророков, или хатимом, «пророческой печатью».
Акбар умер в 1605 году н. э., за восемь или десять лет до рождения автора «Дабистана». Последний провел свою юность и зрелость в Индии, во времена правления сына этого императора Джахангира, внука Шах-Джахана и правнука Аурангзеба; и был лично связан с братом последнего, религиозным Дарой Шико. Таким образом, у Мохсена Фани были хорошие возможности быть в курсе событий своих дней. Религия илахиан, по сути, является последней, о которой он рассказывает, ибо то, что относится к религиям философов и суфиев, о которых идет речь в двух последних главах, скорее, представляет собой подборку всех верований и мнений, чем конкретные религии. Следует помнить, что сэр У. Джонс предположил, что эти две последние главы не были написаны автором «Дабистана», что я не смею этого ни утверждать, ни отрицать175.
XIII. Религия мудрецов (философов)
В одиннадцатой главе, озаглавленной «О религии мудрых»,. мы находим утверждение о том, что философы делились на два больших класса: философов «восточных и западных». Первые – это хушангиане, учителя греков до времен Платона и Аристотеля; считается, что их философия, измененная и усовершенствованная, вернулась из Греции в Азию и была принята магометанскими учеными, чтобы быть адаптированной к их собственному вероучению. Затем произошла необыкновенная смесь и путаница Сидеризма t [учение о влиянии звезд], Иудаизма, Христианства, Ислама и всевозможных философских мнений. Космология хушангиан была сохранена. Семь особых пророков, Исмаил, Иисус, Иосиф, Енох, Аарон, Моисей и Авраам, населяют семь небес176, начиная с Луны, с самого низа, и поднимаясь вверх. Если, в целом, предполагается десять сфер177, то они становятся обиталищем множества разумов. Эти древние идеи, как мы знаем, не были отвергнуты выдающимися людьми и в более поздние времена. Великий Кеплер, а за ним и Реомюр, считали, что разум, или душа, управляет движением небесных тел. Философы, пораженные удивительным устройством природы, не хотели признавать никакого механизма, само название которого их пугало; поэтому они называли все тайные силы душами или духами. Та же идея принята и в морали: все, что достойно похвалы, – ангельское, все, что порочно, – сатанинское. Из добра рождается ангел, из зла – сатана, так говорил пророк. Такие простые и похожие на правду идеи либо изначально маскировались под вымыслом, либо существующие предания различного происхождения впоследствии более или менее изобретательно интерпретировались как аллегории. Таким образом, обычные названия, выражения, догмы, традиции и практики арабского пророка получили символическое, аллегорическое, мистическое толкование. Кааба (квадратный храм в Мекке), священный центр живого вращающегося мира, становится символом Солнца; его знаменитый черный камень, зацелованный благочестивыми, олицетворяет Венеру, яркую звезду на границах небес; Рай и его молоко, мед, вино, Туба (дерево блаженства), гур и касур (гурии и дворцы) указывают на наслаждения разума; Ад и его Закум (дерево природы) и мучения объясняются как неизбежные последствия разврата. Подобные толкования мусульман часто кажутся похожими на их мост Сират, соединяющий Рай и Ад, острый, как бритва, и тонкий, как волос. Переселение душ, – или, скорее, их воспроизведение – допускается, хотя и нелегко его согласовать с воскресением в том же теле. Звуки трубы и вся сцена воскресения теряют свою материальность, превращаясь в своего рода рациональную аллегорию. Другой мир – это разрушение и обновление природы по завершении и возобновлении больших циклов времени, один из которых составлял 360 000 солнечных лет. Воскресение – это «пробуждение от сна беспечности». Всякий раз, когда разум достигает такой степени совершенства, он возвращается к своему истоку, он возвращается к жизни, это, несомненно, происходит, когда не существует ничего материального, ибо «где нет тела, нет и смерти».
После того, как философы-мусульмане дали трактовку великим догмам религии, им не составило труда рационализировать каждое обстоятельство, касающееся их пророка, того, кто повиновался голосу невидимого говорящего. Действительно ли Мухаммед расколол Луну? Ни в малейшей степени раскалывание не проникает из внешнего во внутреннее; раскол Луны символизирует не что иное, как отказ от внешнего ради внутреннего, что является «высшей мудростью»; кто обладал мудростью большей, чем пророк (мир ему и благословение Аллаха!), он, хозяин лунной сферы? У восточных народов Луна является средоточием человеческого разума и совершенства178. Один из их величайших ученых, или, как они говорят, «ученых мира», известный нам под именем Авиценна, взялся дать разумное объяснение о восхождении Мухаммеда на небеса и создал замечательное произведение о мистическом спиритуализме. В заключение он объясняет, как пророк, вернувшись из такого путешествия, мог обнаружить, что его постель еще теплая: «Он путешествовал в своих мыслях, и когда он выполнил свою „мысленную задачу“, вернулся обратно к себе, и менее чем в мгновение ока вернул свое прежнее состояние; тот, кто знает, тот понимает, как это произошло. А кто не знает – напрасно ищет объяснения».
Мы можем не без интереса наблюдать за естественным процессом человеческого мышления при пересмотре и повторном формировании концепций, первоначальная форма которых нередко полностью стирается. Автор «Дабистана» насыщает даже самого любознательного читателя аллегорическими, а иногда и очень красивыми толкованиями, которые он продолжает, не без повторений тех же тем, в последующей главе, на которой я собираюсь остановиться. Мохсен Фани, как здесь, так и в других местах, не упускает возможности привести мнения нескольких философов как более древних, так и своего времени. Среди последних – хаким Камран, чьи свободные и здравые мнения о происхождении обществ и о пророках, управляющих ими, читаются с определенным интересом, так же как и рассказ о книгах, которые Камран читал и объяснял, из чего можно сделать вывод о состоянии литературы тех времен.
XIV. Религия суфиев
Мы приступаем к последней главе «О суфиях», самой трудной из двенадцати, но к которой мы уже достаточно подготовлены.
Суфизм, согласно «Дабистану», принадлежит всем религиям; его приверженцы известны под разными названиями среди индусов, персов и арабов; похоже, что это не что иное, как рационализация какой-либо доктрины. Он никогда не мог быть религией целой нации, он оставался исключительно в пределах школ и обществ.
В рассматриваемой нами работе говорится, что вера настоящих суфиев была такой же, как у ашракиан (платоников): мы знаем, что из этого сделали магометане. Согласно имаму Кошаири, которого цитирует Джами179, мусульмане после смерти Мухаммеда не называли выдающихся людей среди них никак иначе, кроме как «сподвижники Божьего посланника». Во втором поколении они стали называться табаюн – «последователи». После этого мусульмане были разделены на различные классы; те из них, кто особо посвятил себя религиозной практике, были названы «слугами Божьими», когда возникли многочисленные секты, некоторые из них претендовали на это название. Именно тогда последователи ортодоксального учения, чтобы сохранить чистоту своей веры и силу своего благочестия, приняли имя суфиев, которое стало известным до конца второго века хиджры, т. е. до 815 года нашей эры. Мы можем верить одному из величайших ученых магометанства, Газали, который оказался среди суфиев своего времени в конце XI века, когда он заявляет, что в обществе суфиев он нашел основание веры в единого Бога, в пророка и в Страшный суд: такова вера ортодоксальных суфиев.
Присвоение какого-либо конкретного названия заводит людей, которые таким образом отличают и отделяют себя от своих собратьев, гораздо дальше, чем они сами первоначально предполагали, особенно когда различие и разделение основаны на смутных и неопределенных понятиях метафизики. Находясь под впечатлением, что существуют тайны, от которых зависит их спасение, они будут напрягать разум и воображение, чтобы проникнуть в них. Суфии делятся, согласно их собственным словам180, на три класса: «привлеченные», «путешественники» и «привлеченные путешественники»; последние из которых сочетают в себе качества двух первых. Я разделю их здесь, в зависимости от их учения и манер, на пять категорий.
1. Религиозные суфии; как правило, они заняты чем-то, выходящим за пределы нашего естественного сознания; они максимально упражняют свои внутренние органы чувств или внутреннее чувство и приобретают философское воображение – «видение и способность к божественному»181.
Таков был пророческий дар Мухаммеда, и пока они придерживаются его изречений, они являются ортодоксальными суфиями, о которых я уже упоминал.
2. Другая категория суфиев стремится постичь, зафиксировать и объяснить атрибуты Бога; священный объект освящает их усилия; недостижимый, он возвышает их души; непостижимость уступает место священной силе самоинтуиции; таинственная тьма – свету небесному. Их разум, уже не земной, знает свое собственное Солнце и свои собственные «звезды»182; постоянным упражнением ума они вызывают в себе (согласно их собственным словам) состояние опьянения; в полном наслаждении своей свободой они приближаются к Высшему Существу и, наконец, воображают тесный союз со своим Создателем. Таковы мистики-суфии.
Человек, чтобы выразить свое самое горячее поклонение Божеству, использует выражения, с которыми он обычно обращается к объекту своих самых нежных чувств; у него есть только земной огонь, чтобы разжечь его в жертву небесам; и чтобы возвысить свою душу до Высшего Существа, он делает крылья из самых живых чувств, которые он когда-либо испытывал и может возбудить в себе. Интенсивность внутреннего чувства вырывается наружу во внешних проявлениях, жестах, песнях и танцах.
«Мистический танец, который вон там, в звездной сфере
Планет и неподвижных тел, во всех своих движениях
Напоминает самые близкие запутанные лабиринты,
Эксцентричный, чередующийся, но правильный,
Тем более правильный, чем более неправильным он кажется»183.
Таков, по мнению поэта, танец ангелов, но менее утонченным должен быть танец смертных, и действительно, один его вид странно контрастирует с обычно серьезным поведением бородатых, широкоплечих мусульман, от Мухаммеда, который подал пример, до дервишей наших дней, которые бешеными завываниями, яростными вихревыми движениями, нелепыми и неуместными действиями, разрушают всю серьезность внутреннего намерения. Мохсен Фани приводит несколько примеров танцев и цитирует на протяжении всей своей работы стихи мистической поэзии о Божественной любви в пылких выражениях, относящихся к профанной страсти. Известно, насколько двусмысленными по своему значению они предстают в произведениях Джалал ад-Дина Руми, Саади, Хафиза и других184.
3. Созерцание единого Высшего Существа не всегда питало неистовый энтузиазм; мистицизм у суфиев более мягкого характера превратился в квиетизм: «тот, для кого все вещи едины, кто сводит все вещи к одному и видит все вещи в одном, может наслаждаться миром и покоем духа». Я процитировал слова английского епископа Джереми Тейлора и мог бы позаимствовать аналогичные отрывки у более древнего христианского епископа Синезия185 для выражения своего рода чисто духовного пантеизма. Но есть и другой, по-видимому, не исключающий материализма: великая причина, благодаря которой началась бесконечная череда всех материальных и духовных существований, окутана, как бы, ризой вселенной; никогда не познаваемая в своей сущности, но всегда ощущаемая в своих проявлениях.
«Все во всем и все в каждой части»186.
Короче говоря, Бог есть все, и все есть Бог. Такая система казалась пантеистическому суфизму не более непонятной, но и менее сложной, чем любая другая система.
4. После неимоверных усилий, направленных на то, чтобы выйти за пределы своей природы, философ-искатель снова возвращается к себе и подкрепляет свои тщетные попытки заповедью: «Познай самого себя». Как будто вернув себе самого себя и чувствуя, что все исходит из глубины его разума, он во всем видит себя; небо и земля принадлежат ему; «он требует от себя всего, чего хочет», ибо он есть все; он находит Бога, которого искал, в себе, в своем собственном сердце, и говорит: «Кто знает себя, тот знает Бога». Это религиозная психология, вера эгоистического класса суфиев.
Факт, который кажется невероятным, но слишком хорошо подтвержден, чтобы можно было допустить сомнения, что суфии считали себя богами и придерживались своей веры, несмотря на мучения, до самой смерти187
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.