– Пока у сестры.
– Ага, адрес помню. На Орджоникидзе. Вечерком заскочу?
– Давай не сегодня. Сегодня – родня, то-сё. Я сам нарисуюсь завтра-послезавтра. Телефон старый?
– Я в убойный перевёлся, – заскучавшая интонация выдала, что от нового места службы Рязанцев не в восторге.
Он заматерел, в плечах стал неохватен, а выражение глаз сберёг мальчишеское.
– Пообещай, что не пропадёшь, Николаич, – проникновенно сказал Андрейка.
– Обещаю, – улыбнулся Миха и двинул по Ворошилова направо в сторону улицы Абельмана.
Никакая родня по поводу его возвращения нигде не собиралась. От общения с Андрейкой и Титом, которого Рязанцев, к гадалке не ходи, притащит, он отоврался из-за неготовности к ответам на вопросы. А они посыплются, как из прорехи: «Где был, что делал, да почему не давал о себе знать».
Маштаков ссутулился, придавленный своими враками, подкурил «Приму».
«Завтра-послезавтра нарисуюсь… У-у-у, трепло! С понтом, чего-то изменится за день-два…»
Скверно обстояли дела с родными людьми. Прошлой зимой в возрасте шестидесяти двух лет от острого инфаркта миокарда умерла мама. Безвестное исчезновение первенца не добавило ей здоровья. Отец вдовствовал, жил отшельником в трёхкомнатной квартире. Вчера сестра Светка известила его о явлении блудного сына. И родитель изрёк в ответ: «У меня сына нет, и никогда не было». С отцом у Михи и раньше были непростые отношения, теперь же, когда на него возложена вина за преждевременную кончину матери, путей к примирению не предвиделось.
Что по сравнению с этой драмой объяснения с бывшими коллегами?
«Скажу им, как Львовичу, – «память отшибло». Покрутят, поколют, не поверят и плюнут. А вот с батей чего делать, ума не приложу…»
Маштаков шоркал городским бульваром, прозванным за протяжённость дистанции «стометровкой». Клейко зеленевшие насаждения ещё не давали тени. Две женщины в спецовках, «гусиным» шагом двигаясь вокруг клумбы, высаживали рассаду красной петуньи. Похмельного вида рабочий в замызганном комбезе макал квач в ведро с растопленным гудроном и щедро мазюкал им поверх ржавчины чугунную решетку, ограждавшую бульвар от проезжей части. За бронзовым памятником воину-победителю Миха прибавил шагу. Ближе к вокзалу архитектурный ансамбль улицы Абельмана составляли двухэтажные строения дореволюционной постройки (кирпичный низ, деревянный верх). В одном из таких домов по фасаду висела жестяная, в известковых разводах вывеска, на которой посвящённый прохожий мог угадать надпись: «Антикварная лавка». Потянув на себя тяжёлую дверь, Маштаков шагнул внутрь, сопровождаемый блямканьем колокольчика.
В лавке царил неистребимый запах лежалых вещей, но посетителю показалось, будто он свежего воздуха полной грудью глотнул. А ещё почудилось, что все сегодняшние события: милиция, алименты, подписка о невыезде, автоматчик у ворот – затянувшееся сновидение, а в реальность он возвращается теперь.
…По левую руку высилось бюро из массива дуба с выдвижными ящиками. Лак на нём давно облупился и пузырился шпон, однако своей величавости предмет офисной мебели конца девятнадцатого века не утратил. Как и втиснутый в простенок у окна тёмного дерева резной буфет, рябой от трещин и сколов. На перегородившей помещение стойке по убывающей были расставлены: пузатый угольный самовар с оттопыренными ручками, канделябр в стиле ампир и керосиновая лампа с закопченным стеклом. Латунный маятник кривовато висевших на стене часов с боем был недвижен, и Михе захотелось его толкнуть, чтобы возобновить ход времени. С порога он не мог разглядеть затейливой надписи на эмалевом циферблате, но знал доподлинно, что марка часов – «Густав Беккер» и изготовлены они в Германии…
Наваждение нарушил долговязый человек, появившийся из подсобки.
– Свят-свят-свят, – деланно запричитал он. – То не стая воронов слеталася!
– День добрый, Семён, – Маштаков пропустил мимо ушей каркающее сравнение. – Бизнес процветает?
– Какой у меня бизнес, Михаил Николаевич? Слёзы, – вытянув жилистую шею, хозяин лавки разглядывал сквозь тусклое оконце, нет ли за порогом сопровождения нежданного гостя.
Сеня Чердаков слыл оригиналом. Имел в активе смекалистую голову, подвешенную «метлу», фактурный экстерьер. Учился в трёх ВУЗах (мехмат, физвос, биофак), полного курса не осилил ни в одном. В своё время судимости приобрел сообразно интересам: первую за незаконные валютные операции, вторую – за «травку». Миха познакомился с Сеней до того, как тот попал в поле зрения правоохранителей. Старшую дочь Маштаков водил в один детсад с отпрыском Чердакова. В один садик, в одну группу и даже ящички для одежды соседствовали: у Даши – с яблоком на двери, у Сениного Орфея – с морковкой. По роду своей деятельности Чердаков обязан был перманентно общаться с представителями криминального мира, сбывавшими в его лавку предметы старины, и, соответственно, с ментами. Насколько Михе было известно, Сеню в корки закатать[40] не сподобились, но от разовой помощи уголовному розыску он не увиливал.
Чердаков, сверстник Маштакова, словно сошёл с фотки начала восьмидесятых. Расчёсанные на прямой пробор соломенные волосы достигали воротника, не знавшая сносу затёртая джинсовая пара стала второй кожей, кроссовки с тройными синими полосками титуловались, естественно, «Adidas», за щекой перекатывалась неизменная жвачка.
– Хорошо выглядишь, – зачем-то сообщил Миха продавцу древностей.
– Чего не скажешь о вас, монсеньор, – у Сени на языке было тоже, что и на уме.
Маштаков достал из кармана куртки несколько сложенных вдвое банкнот, положил на стойку.
– Бонистика отнюдь не мой профиль, – забормотал Чердаков, склоняясь над прилавком и разворачивая дензнаки веером. – Ну-с, и что мы здесь лицезреем? Царские ассигнации… «Четвертной билет»[41], «катенька»[42] и даже «Пётр»[43]. Угу. Знаки многократно использованные, однако неповреждённые. Стало быть, сохранность их отнесём к «очень хорошей». Но все выпуска после 1898 года, посему для серьёзного коллекционера профита не представляют. А это у нас…
Банкноту желтоватого цвета Сеня повертел, добиваясь, чтобы свет на неё падал под разными углами.
– Билет государственного казначейства главного командования вооруженных сил на юге России достоинством пятьдесят рублей, 1919 года выпуска. Деникинские деньги. Сохранность «чрезвычайно прекрасная». Очень привлекательный знак, с лёгким износом лишь. Вам, Михаил Николаевич, угодно-с, чтобы я произвёл оценочку?
– Такточно, – кивнул Маштаков. – И купил.
– Извольте, царские ассигнации сто рублей за бумажку, белую денежку – в пятистах. Поверьте, цену предлагаю настоящую.
– Годится.
Чердаков проворно растасовал банкноты по пластиковым файлам, убрал в ящик, отсчитал клиенту восемьсот целковых и, словно крыльями, встряхнул волосами.
– Вспрыснем сделочку?
Предложение поступило заманчивое, но отказаться от него у Михи силы воли хватило.
– Я, это самое, на просушке.
– А-а-а, – с понимающей скорбью Сеня закачал головою. – Тогда не смею задерживать. Заходите, всегда будем рады.
– Повод будет, загляну, – пообещал Маштаков, думая попутно, что упакованный в провощённую бумагу «повод» надлежит срочно припрятать.
Место нычки подсказала фамилия антиквара.
Миха двинул на главпочтамт, располагавшийся в шаговой доступности, откуда отправил пятьсот рублей на ивановский адрес Татьяны. На бланке перевода написал: «Я нашёлся. Начинаю возвращать долги». Сделать приписку «Передай привет Даше и Маришке» не решился, подумав, что это будет выглядеть мимоходом. К девчонкам надо ехать лично. Чем скорей, тем лучше. И не с пустым карманом.
Затем Маштаков сфотографировался на паспорт. Час, необходимый для изготовления снимков, он решил скоротать на лоне природы. Купив в магазине бутылку молока и пакет овсяного печенья, спустился к пойме.
В старших классах на сдвоенных уроках физкультуры сюда ходили кататься на лыжах. Лыжня начиналась от окраинной Клязьменской улицы, но все уважающие себя пацаны вставали на лыжи у краеведческого музея и летели вниз с обледеневшей горы. Такого ликующего задора, морозного ветра, обжигающего щёки, и ослепительного солнца во взрослой жизни не бывает.
Кратчайшим путём выходя к реке, Миха узрел, что любимое им место – на обрыве у излучины – занято. Возле болотного цвета иномарки с распахнутыми настежь дверями и багажником кучковались трое молодых мужчин. Донёсся разухабистый бухающий шансон. Бутылки и закуски капот не украшали. Отсюда следовал логичный вывод, что ребята навестили «бугорки» пролётом. Но ждать, когда они отчалят, было бы некорректным.
Маштаков взял правее, пробрался по скользкой чавкающей тропке меж ям, заполненных талой водой. На повороте оглянулся – мужчины провожали его долгими взглядами. Их недружелюбное внимание заставило пройти дальше к мосту. Весьма кстати подвернулось поваленное дерево, на которое можно было усесться без риска застудить мочеполовые органы.
Глядя на быструю воду, моргавшую солнечной рябью, на журчавшие под глинистым обрывом юркие водоворотики, Миха пил из горлышка молоко и закусывал печеньем. Или, наоборот, жевал печенье и запивал молоком. От перемены мест слагаемых вкус не менялся и был родом из детства.
Маштаков думал с ленцой, как классно бездельничать и блаженно щуриться на мирном майском солнышке. Стриженую голову припекало, и он включил в план завтра же прикупить на рынке бейсболку. Попутно головной убор спрячет от любопытных глаз шрам на темени.
Завершив трапезу, Миха вытрусил на ладонь из опустевшего пакета крошки, отправил в рот. Пакет свернул в хрустящую трубочку, запихал в бутылку и закрутил крышку. Бытовые отходы он потащит обратно до первой урны. На природе не бросит. За время скитаний привычка не атрофировалась. Таким же макаром он поступал на улице с окурками. На подколы приятелей, мол, всё равно кругом срач, и один бычок погоды не сделает, Маштаков неизменно отвечал, что пусть срач существует без его индивидуального вклада.
Отвернулся от ветра прикурить. Поднеся кончик сигареты к незажжённой зажигалке, исподлобья разглядывал людей около иномарки. По прямой их разделяло метров сто. Троица закругляла рандеву.
Кряж в распахнутой поясной кожанке решил отлить на дорожку. Поддерживая обеими руками достоинство, запрокинув лысую башку в свежевыстиранное небо, поливал с обрыва, норовя достать до воды.
«Какой маленький город, – огорчился Миха. – Плюнешь и обязательно попадёшь в знакомого. Славка Пандус! Откинулся, бродяга».
Чиркнул кремешком, прижёг «Приму», рьяно всосал крепкий дым. Удостоверился, что народная тропа, выводящая через кусты к медвытрезвителю, не заросла. Мало ли, ребятам взбредёт на ум поинтересоваться, где такое вкусное молоко продаётся. А он – дурак, что ли, рыбные места выдавать?
5
20 мая 2004 года. Четверг.
14.00–22.00
Любой тайник обязан отвечать трём условиям. Он должен быть надёжным, максимально доступным для лица, его заложившего, и недосягаемым для всех прочих. Совместить эти критерии сложно даже в частном доме.
Ничего лучше чердака Маштаков так и не придумал. Согнувшись, прокрался меж стропил под двускатной крышей в дальний угол, где зарыл в опилках свёрток. С учётом его архиценной начинки, шхера представлялась не вполне укромной. Особенно при наличии в жилище десятилетнего мальчишки. В подобном возрасте пацаны вездесущи. Но лучших вариантов в рамках цейтнота не придумалось. Миха утешал себя доводом, что схрон носит временный характер.
Светка проявила интерес к багажу нежданно нагрянувшего брата.
Брезентовая сумка была чересчур тяжела для своих скромных габаритов.
– Ганте-ельки, – объяснил Маштаков небрежно. – Тягаю на досуге по системе Крылова[44].
Фактура гостя укладывалась в отмазку. Прямая осанка, развёрнутые плечи, мускулистые руки свидетельствовали об уважительном отношении к физической культуре.
Уловку предстояло без промедления обставить. Нехорошо получится, когда в его отсутствие любознательная Света заглянет в котомку и обнаружит её опустевшей. Место перекочевавшего на чердак увесистого пакета должен занять упомянутый спортивный инвентарь. Мыслишка о том, где бесплатно раздобыть гантели, у Михи имелась.
Сестра была младше его на четыре года. Когда в начале девяностых пошла эпидемия на секс-литературу, Светкин год рождения давал зубоскалу-братцу повод приписать ей любовь к комбинации 69. Скорпион по знаку Зодиака, она прекрасно знала себе цену, имела почти мужской склад ума и, несмотря на соблазнительную внешность, могла больно ужалить. В детстве Маштаков дразнил её Свистулькой, на что она потешно дулась.
Если Миха в подростковом возрасте пугал родителей перспективой угодить в ВТК[45] за хулиганство, семейные проблемы со Светкой носили иной порядок. К примеру – как нашей девочке не довольствоваться серебряной медалью, но непременно добиться золотой. Золотишко Света не вытянула, на финише десятилетки подвело здоровье.
Спортом она не увлекалась, зато одолела музыкальную школу по классу фортепиано. В шесть лет родители-мучители отдали ребёнка в музыкалку, находившуюся на другом конце города.
Экономический факультет областного универа Светлана ожидаемо закончила с красным дипломом. Студенткой стала всего годом позже старшего брата, после школы нерационально потратившего время на учёбу в чуждом для его гуманитарных мозгов политехе и на службу в СА[46].
Сейчас она маялась в статусе безработной. Подработка бухгалтером в фирмочке мужа, занимавшейся куплей-продажей трубопроводной арматуры, была подспорьем символическим.
Женька-зять по русским меркам являлся идеальным мужиком – смирным, непьющим, хозяйственным. Каждую щербатую копейку волок в дом. Порой сквозь его рачительность просвечивала торгашеская кручёность, способность обмишулить. Особо близко они с Михой никогда не сходились в силу разности темпераментов и рода занятий, однако отношения их носили приятельский характер.
Жентос получил диплом инженера стрелково-пушечного, артиллерийского и ракетного вооружения, когда оборонка в стране крякнула окончательно. А он-то планировал трудиться на этом ответственном поприще, по стопам родителей хотел пойти. По первости, чтобы заработать, Женька хватался за всё подряд, включая продажу гербалайфа и косметики.
Тихушник по жизни, он обладал талантом притягивать к себе неприятности. Чего стоил наезд на него (в прямом и переносном смысле) криминального авторитета Рожнова![47] Рог потребовал у Женьки компенсацию за ДТП, в котором сам же был главным виновником. С подачи шурина Евгений написал в милицию заяву о вымогательстве. Отечественное уголовное судопроизводство – процедура тягомотная. Мнительная Светка тогда исстрадалась. Наперекор логике завиноватила в проблемах брата, к которому сама же обратилась за помощью. Главный упрёк состоял в том, что Миха не предупредил, с каким страшным человеком они связываются. История в итоге закончилась благополучно. Рог получил условный приговор. Стараниями адвоката и товарищей судей его действия были переквалифицированы с вымогательства на самоуправство. Во время испытательного срока он вёл себя аккуратно, демаршей в сторону потерпевшего не устраивал.
Давняя родственная размолвка осталась в прошлом. Теперь предстояло разгребать новые проблемы.
Не имея привычки ходить в приживалах, Маштаков на остатки денег, вырученных в антикварной лавке, купил полкило сосисок, десяток яиц и упаковку пельменей подешевле. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Себе оставил «щебёнку» на сигареты. По городу он передвигался исключительно пешком. Привычный к многовёрстным марш-броскам в полной выкладке, воспринимал свои прогулки забавой.
Вернувшись, Миха определил продукты в холодильник и без перекура приступил к выполнению порученного ему утром задания.
Прежде сестрёнка на приусадебных трёх сотках сажала только цветы, да пару грядок вскапывала под редиску и лучок. Теперь решила поддержать потощавший бюджет натурхозяйством. В данном аспекте Михин приезд оказался кстати. Муж-то неделями не вылезал из командировок. Казань, Саранск, Нижний Новгород, Москва… Гендиректор самолично крутил баранку грузовой «Газели».
Играючи, Маштаков за пару часов вскопал огород. Усталость от мирного размеренного труда без ложного пафоса была приятной.
Овчарка Нимфа по первости бдительно контролировала поведение чужого. Гремела вдоль забора цепью, которой был ограничен маршрут её патрулирования, угрожающе рычала, а в моменты, признанные ею особо ответственными, громогласно взлаивала. Потом, видя, что на хозяйское добро пришелец не покушается, попривыкнув к нему, улеглась на живот под ласковым солнышком. Вывалив на сторону дрожащий алый язык, не сводила с неутомимого землекопа испытующих умных глаз.
Вернувшись с ярмарки вакансий, организованной городским центром занятости, Светка подивилась трудолюбию братишки, ранее не замеченного в любви к агрокультуре.
Картоху сажали вместе. Боровки размечали верёвкой с привязанными на концах колышками. Разгорячившийся Миха разделся топлес. Мертвенно-бледный окрас его жилистого тела роднился с ростками картошки, зимовавшей в погребе. Зато контрастно коричневели кисти рук, шея, лицо. Такой козырный загар называют рабочим или бомжовским.
Татуировка на плече брата и опоясывающий ребристую бочину сизый шрам были Светке знакомы.
Рубец на голове Маштаков в первый день объяснил производственной травмой на стройке.
Новую отметину – морщенную воронку правее кадыка – Светлана узрела только сейчас.
– Миш, а это что? – вопросила испуганно.
– Фурункул, – беспечно ответил Миха, на полный штык вонзая в землю лопату.
– Врёшь!
– Век на лодке не кататься!
– Как же так? Где обитал, ты не помнишь, а про фурункул помнишь? Так не бывает – тут помню, тут не помню!
– Бывает, бывает, – с охотой подхватил Маштаков тему из культовых «Джентльменов удачи». – Я вот давеча напился, очнулся в милиции, ничего не помню! Ну-у, думаю… А если, серьёзно, Свет, пора мне новое псевдо присваивать. Мишель Покоцанный!
– А раньше какое было псевдо?
– Не знаю. Осёл с седыми яйцами какой-нибудь…
Светка хрипловато засмеялась, стукнула брата меж острых лопаток:
– Пошляк!
Через полчаса, победно оглядывая разровненную граблями делянку, она с чисто маминой интонацией констатировала:
– Большое дело сделали!
Будучи правильной хозяйкой, накрыла работнику стол. Выставила заветную бутылочку коньяка. Миха извинился за невозможность составить компанию по части «Кизляра». С его плохими тормозами риск был чреват рецидивом, тогда как назавтра предстояли паспортные хлопоты. Укорив братца, что всё-то у него не как у людей, Света, зажмурившись, выпила рюмочку, скоропостижно захмелела и не на шутку разговорилась. Тема на повестке дня стояла единственная.
– Если б ты знал, Миш, какой кровью устроилась я в этот «Фонд строительства жилья»! Место блатное! Муниципальная служба, полный соцпакет, белая зарплата! Получала там десять чистыми плюс кварталка. Работы до фига, но, если не запускать, успевала в рабочее время и Женечкину фирму обиходить и шкурные дела поделать. Общими усилиями в семейном бюджете дырки залатали. Стали планировать на будущий год пристройку к дому. Короче, живу да радуюсь! С руководством всё ровно. Начальницу мою ты должен знать… Левандовская Тамара, в параллельном классе с тобой училась…
– Не помню, – Миха прилагал титанические усилия, чтобы орудовать ложкой пореже.
– Левандовская она по мужу, а была… Да, как же? В голове крутится… Смешная фамилия, типа Лепёшкиной… Вертлявая такая мадама, стрижка короткая, тощенькая, манерная. Та ещё звезда, короче. Но далеко не дура! До тридцати лет по кабакам зажигала, потом главного архитектора на себе переженила…
– Примерно представляю, – Маштакову неинтересно было слушать про Лепёшкину, однако игнорировать рассказ он не мог.
– Ну, так вот… На чём я остановилась? Ага-а…
Светка извлекла из хитрой заначки коробочку «Золотой Явы».
– Одна сигарета несчетово!
Она бросала курить с того самого дня, когда узнала о своей беременности. Для матери-покойницы так и осталось тайной, что её любим-ка, гордость семьи, нещадно задымила на первом курсе университета.
Света терпеливо дождалась, пока брат догадается зажечь спичку и поднести ей огня. В подобных антифеминистских мелочах она была принципиальна.
– Благодарю.
Пересохшая сигаретная бумага потрескивала, как порох.
– Ну, так вот. Фонд заработал всем на удивление. Город выделил стартовый капитал – несколько бэушных квартирёшек. Мы их с умом реализовали. Проект строящегося жилья – суперский. Трёшка – сто метров общей площади, две лоджии, кухня – шестнадцать квадратов, большая прихожая. Цена за метр божеская. Центр города. Дольщики понесли деньги наперегонки. Строит субподрядчик, местный ДСК. Первую секцию сдали влёт. Штат Фонда – мы с Тамарой ходим парой. И вдруг идиллия дала трещину. Сперва Тамарка взялась на всём экономить. Говорит: «Давай-ка инкассироваться раз в неделю, чего мы банку переплачиваем». Я ей: «Тамара Александровна, по десятому ФЗ положено инкассироваться ежедневно и оприходовать выручку». Грубейшее нарушение, Миш! Она прессингует. Еле-еле я отстояла дважды в неделю делать инкассацию. Налик-то принимаем немалый. Сейф – одно название. Целый день в Фонде, кроме нас, двух баб, только посетители. Сигнализации нет, тоже – статья экономии. А материально ответственное лицо я как бухгалтер. Параллельно мадам начала делать льготы «випам». Клепает к договору допсоглашение, которым устанавливает дольщику беспроцентную рассрочку по выплатам на три года. Одну такую бумажку сварганила, другую, третью… Фамилии всё из местной родоплеменной знати. Я ей: «Тамара Александровна, три уже не исключение, уже система». Фонд, как ты понимаешь, пирамида. Денежки должны поступать постоянно и с опережением, чтоб конструкция не рухнула. У нас всё рассчитано было, а эти рассрочки ломают схему. Я ей с цифрами доказываю – больше ни-ни, загремим под фанфары. Она вроде соглашается, а через день ещё одно допсоглашение волочёт. «Сотруднику прокуратуры, надзирающему за горадминистрацией, отказать нельзя», – говорит. А под каждой бумажкой – моя подпись. Случись чего, меня крайней сделают. В общем, когда дошло до десяти рассрочек, я упёрлась – больше не буду. Ни грамма в рот, ни сантиметра, сам знаешь куда! Эта тощая коза затаила злобу и в марте впрудила меня с подработкой. Раньше только сюсюкала: «Светочка, золотце, ути-пути, халтурь на здоровье. Зарплата у тебя невелика, ребёнок маленький». А тут – слила за милую душу! Меня дёргают на ковёр к замглавы. Прикинь, какой уровень! Можно было покочевряжиться, но я психанула, написала по собственному. Обидно – Фонд этот с нуля создавали. Сколько я в него сил и мозгов вложила. И вот третий месяц бездельничаю. Хорошие должности заняты. На стрёмные, которые биржа предлагает, идти не хочу даже временно, не девочка уже… Вот такие делишки, братишка! А суку Тамару бог накажет! – закончила она с ожесточением. – У меня глаз колдовской!
Неверующий в сглазы и проклятия Маштаков тем не менее не любил, когда в его присутствии разбрасываются подобными заявками. Но сестра была в своём праве, и увещевать её он не стал.
Наверное, Светка долго бы изливала душу, если бы не спохватилась, что за окошком – темень, а Максимка, для которого комендантский час наступал в половине десятого, не соизволил вернуться домой. Будто у шалопая уже каникулы начались.
– Сейчас я его загоню, – отяжелевший от сытости и уюта Миха выбирался из-за стола с усилием.
Частный сектор на улице Орджоникидзе напоминал деревню. По утрам здесь даже петухи голосили. Сейчас прохладную тишину нарушали басистое жужжание майских жуков и гомон мальчишек, охотившихся за ними. Цветущая сирень благоухала так неистово, что Маштаков засовестился отравлять её аромат и торопливо затушил сигарету об ладонь.
6
21 мая 2004 года. Пятница.
09.30–10.00
Объяснить причину своей нервозности Яковлев не мог.
Ситуация развивалась совершенно в штатном режиме. Путём грамотных манипуляций объект разработки перенёс встречу на будний день. Поначалу чиновник велел взяткодателю прийти в субботу. Но по выходным длинные коридоры городской администрации пустынны. Группа захвата, которая должна сосредоточиться вблизи кабинета фигуранта, вызовет неизбежные подозрения. В первую очередь – у вахтёра в фойе, связи которого с «объектом» исключать нельзя.
А в рабочий день в коридорах власти кишмя кишат озабоченные граждане. Гул стоит, как на Курском вокзале. Инфильтрация пройдёт гладко. Группа проникнет в здание поодиночке. По разным лестницам сотрудники спокойно поднимутся на третий этаж к управлению архитектуры и градостроительства, где займут исходные позиции.
Реализация назначена на десять ноль-ноль. Впереди для закрепления – день, вечер, а если потребуется, и ночь. В субботу – сопровождение ареста в прокуратуре и суде. Если всё выйдет удачно, воскресенье можно будет провести с семьёй, отдохнуть, чтобы с началом новой трудовой недели навалиться на проблемы со свежими силами.
Словно огурчик с грядки, почти без опоздания подъехал заявитель Мунтян. Он имел влечение к спиртному и периодически заплывал на длинные дистанции. В ходе подготовительных мероприятий Яковлев непрестанно его профилактировал, убеждал не развязываться до конца операции, а потом уж отметить успех по-взрослому.
Долговязый, сутулый, щедро орошённый французским парфюмом, Гриша Мунтян выглядел много старше своих сорока лет.
– Тимур, я буду трезв, как горный хрусталь, – хрипато соглашался он, уводя в сторону красные глаза.
Яковлев, работая на закрепление, повторял, как сильно надеется он на Гришину порядочность. Фамильярное обращение замначот-дела ФСБ пропускал мимо ушей. Высококлассный агентурист, психолог по роду службы, он понимал особую важность контакта с человеком, пошедшим на сотрудничество с конторой. С первого дня Мунтян воспринимал их отношения приятельскими – на ты, без отчеств и чинов.
Разработка велась с прошлой осени. Ради неё Яковлев, возвратившись из командировки в Чечню, пожертвовал отпуском.
Главный архитектор Левандовский был тем крепким орешком, о который четвёртый год ломали зубы. ДОУ[48] распухло, как кирпич, а результат отсутствовал. Без преувеличения полгорода говорило, что архитектор берёт сырым и варёным. Это подтверждало и его благосостояние, явно не соразмерное официальным доходам. Но зацепиться не удавалось. Чиновник вёл бизнес исключительно с проверенными людьми.
Устойчивой выглядела связь Левандовского с ООО «Наяда ЛТД», получавшей под строительство автозаправок один земельный участок краше другого. Но в «Наяде» рулил тёртый калач Катаев, категорично отвергавший любые контакты с органами. После того, как он пролез в областное ЗС[49], с ним приходилось церемониться.
Технические мероприятия подтверждали, что архитектор решает вопросы в интересах Катаева за мзду, однако конкретика отсутствовала. Разговоры были краткими и велись на птичьем языке.
И тут как нельзя кстати нарисовался предприниматель Мунтян по кличке Мутень.
Гриша владел магазином, расположенным на первом этаже пятиэтажки на улице Ворошилова. Он надумал расширить торговые площади за счёт просторного подвального помещения, оборудовав в нём цокольный этаж с отдельным входом.
В установленном порядке Мунтян обратился в администрацию города с заявлением о выдаче ему градостроительного плана земельного участка. Полученный ответ огорошил Гришу. Оказалось, что из-за нерадивости исполнительной власти участок не был сформирован и поставлен на кадастровый учёт.
– Так сформируй и поставь, ангидрит твою перекись марганца! – эмоционально потребовал Гриша от исполнителя, рассматривавшего обращение.
Через три месяца блужданий по замкнутому кругу Мунтян уяснил – оформление градостроительного плана невозможно в принципе. Для этого требовалось расширить границы земельного участка многоквартирного дома, чтобы объекты реконструкции не выходили за их пределы. Но при отсутствии законного решения проблемы в России обязательно должна иметься хитрая лазейка для умеющих договариваться.
Гриша стал искать выходы на главного архитектора, заслужившего репутацию человека, мыслящего нешаблонно.
Идущий да обрящет. В один прекрасный день настырный Мунтян добился личного приёма у Левандовского. Тот деловито пояснил, что в порядке исключения может поручить геодезической организации изготовить новый проект участка. В нём пожелания предпринимателя будут учтены в полном объёме. Гриша несказанно обрадовался. Это было верхом его мечтаний. А жителям дома вовсе не обязательно узнавать о грядущих изменениях в части подвижки границ. Небольшие изменения в налоговых платежах они наверняка объяснят инфляцией. Жизнь постоянно дорожает!
Чирикнув фломастером на бумажном квадратике, архитектор поманил просителя пальцем. Мунтян послушно обогнул стол и увидел на листочке цифры и буквы. «5000 у.е.» Левандовский молниеносно измельчил бумажку на молекулы и объявил аудиенцию оконченный.
Из здания администрации Гриша почапал в кабачок «Услади друзей», где для стимуляции мозговой деятельности махнул водки и призадумался. Лишними деньгами, будучи негоциантом весьма средней руки, он не располагал. Жил в основном за счёт аренды. Разумеется, будучи большим мальчиком, он знал, что на халяву дела не делаются. Но наивно оценивал вопрос в ящик коньяка «Белый аист», приобретаемого им по старым связям в Молдове. Пять «штук» бакишек[50], изъятых из оборота, грозили пустить ко дну утлое судёнышко его коммерции.
Освоив ещё сто пятьдесят, просветлённый Гриша вспомнил девиз отважного адмирала Нельсона: «Делай, что должно, и будь, что будет!»
Прозвище Мутень он носил заслуженно. Удостоился его в лихие девяностые. В славный город Острог Григорий приехал из Дубоссар после развала Союза. Открыл торговлю дефицитным тогда сахарным песком. Нехило приподнялся за счёт опта. Над предложением братвы отстёгивать на «общее»[51] посмеялся. Когда ему сожгли ларёк и тачку, адреснулся в «шестой отдел»[52]. Вымогателей посадили. И не рядовых быков, а людей достаточно авторитетных – Пашу Комендантова и Рамазанова Эдика. Криминал отстал от подментованного Мутня, в городе навалом было покладистых барыг.
Правдоискатель решил вновь выйти на тропу войны. На сей раз с коррупцией. Ближе к полуночи, имея в активе семьсот водки, он позвонил на сотовый начальнику РУБОПа Давыдову, которого помнил молоденьким бодливым оперком.
– Денис, дело государственной важности, – сконцентрировавшись, задушевно сообщил Гриша. – Надо пересечься.
На следующее утро, грамотно захмелившись, куражливый Мунтян жаловался на иуду-архитектора, вознамерившегося снять с него последние портки. Давыдов, руководствуясь своими соображениями, знать которые инициативнику было необязательно, свёл его с фээсбэшником Яковлевым. Майор ухватился за горячую тему.
Оперативные мероприятия потекли с присущей конторе неспешной основательностью.
Архитектор, уж на что кручёный, а засланного казачка в Грише не просёк. Люди бизнеса отрекомендовали Мунтяна безвредным алкашом при больших бабках. На беду Левандовского, его знакомые хотели показаться более осведомлёнными, чем являлись в действительности.
Чтобы не выглядеть лохом, Гриша, наученный Яковлевым, выдвинул твёрдое условие – деньги против стульев[53]. Никаких авансов! На каждую встречу Мунтян являлся с фирменным запашком. Этот нюанс притуплял бдительность чиновника, он внушил себе, что никакая серьёзная организация не свяжется с пьянчугой, чьё поведение непредсказуемо.
И вот разработка достигла кульминации. Всё, вроде, было в ёлочку.
В сотый раз проинструктированный, заряженный спецтехникой, снабжённый мечеными деньгами, рвался с поводка Гриша Мунтян.
Не путалось под ногами руководство. Новый начальник отдела, варяг, приехавший получить «полковника» перед пенсией, дал карт-бланш. Оказывавшие содействие в реализации сотрудники областного аппарата по мелочам не дёргали.
Сил и средств хватало. Ждал отмашки хваткий прокурорский следователь.
Тем не менее, Яковлев испытывал тревожное томление. Казалось, что упущен некий важный момент.
В девять тридцать группа на трёх автомобилях выдвинулась к городской администрации.
«Соболь Баргузин» припарковался на гостевой стоянке, обрамлённой пушистыми голубыми елями. Задёрнутые шторки на окнах минивэна скрывали расположившихся внутри сотрудников. «На ушах» сидел старший опер. Массивными «лопухами»[54], соединёнными на темени пластмассовым оголовьем и нарядной кремовой рубашкой он напоминал диджея в канун забойной дискотеки. В действительности он ловил шорохи, воспроизводимые микрофоном, закреплённым на куртке взяткодателя. Миниатюрный объектив с вынесенным зрачком транслировал изображение на монитор ноутбука. Пока на экране мельтешила чёрно-белая горизонтальная рябь.
Без четверти десять пошла движуха.
Из переулка энергично вывернул симпатичный юноша с портфельчиком в руке. Модная стрижка – короткая, но с острым хвостиком на шее – придавала ему креативный вид.
Это был оперуполномоченный Гайдук, стаж работы один год. Его физия в Остроге пока не примелькалась.
Фасонистый хвост Гайдук отрастил в первом в своей жизни отпуске. Яковлев велел моднику не приводить стрижку под комитетский стандарт до особого распоряжения. Насчёт неё майора посетило несколько идеек. Одна из них воплощалась нынче.
Понятые были представлены старшекурсницами политеха. Их обеспечил проректор по безопасности, сотрудник действующего резерва. Девчонки – иногородние, что снижало шанс утечки информации в случае срыва мероприятия. Цокая звонко каблучками, оживлённо болтая, парочка взбежала на ступени здания. Выкатившийся им навстречу жизнерадостный депутат Евсеев галантно придержал тяжёлую дверь, пропуская стройняшек внутрь.
Порознь, с минутной отсечкой, прошли двое мужчин лет тридцати пяти. Важняки облуправления. Скромный серый костюмчик и очки в стальной оправой придавали первому учительский вид. Второй – скуластый, крепкий – работал под квалифицированного производственника. Нейлоновая синяя куртка с надписью «ДРСУ-17» на спине, джинсы, на ремешке через плечо – потёртая сумочка из кожзама. В ней – видеокамера для фиксации задержания с поличным.
Каждый из группы имел простенькую легенду. Студентки, в частности, искали отдел учёта и распределения жилья. Якобы им нужно было поставить печать на справку уличкома.
Настало время выхода главного персонажа. По мобильному Яковлев вызвал оперативника из «девяносто девятой», вставшей на соседней улице.
Не прошло и минуты, как в конце аллеи показалась длинная фигура в чёрной джинсе. Гришу мотивированно запустили со стороны троллейбусной остановки. Анекдотическая история лишения его водительских прав за пьянку была известна в городе многим.
Мунтян выглядел естественным на двести процентов. Буднично смолил сигаретку, поглядывал озабоченно на хмурящееся небо.
Когда он приблизился метров на сорок, на мониторе появилась картинка. Запрыгали стволы деревьев, обшарпанные углы домов, мелькнул их минивэн красивого цвета морской волны.
– Пошёл сигнал! – обрадовался опер-диджей.
Глядя на его мощи, трудно было поверить, что четыре года назад он страдал от избытка веса. Пулевое ранение поджелудочной железы[55], потребовавшее сложной операции, кардинально перестроило организм. Военно-врачебная комиссия с большим скрипом дала заключение о годности к дальнейшей службе.
– Будем снимать кино, Виктор Палыч? – заглянул через плечо оперативника Яковлев.
Отказываясь от содействия управленческих технарей, майор повышал статус подчинённого. С учётом неважнецкого здоровья Витя Шульгин трудился, главным образом, по линии компьютерного обеспечения. Но штат территориального отдела не предусматривал технических должностей. Использование оперативного сотрудника не по назначению отрицательно сказывалось на показателях работы. Тем более, старший опер, майорская должность!
В управлении служило трое сотрудников, имеющих боевые ранения. Такими кадрами не разбрасываются, но ситуация не могла бесконечно оставаться подвешенной. Очередная ВВК могла стать для Шульгина последней. Витя доводился Яковлеву боевым товарищем, в одной купели крестились они под огнём. По этой причине майор пробивал под Шульгина ставку специалиста по информационной и компьютерной безопасности.
Результат долгих усилий во многом зависел от успеха сегодняшней комбинации.
7
21 мая 2004 года. Пятница.
12.30–14.00
Следователь прокуратуры Самандаров имел качество, представителям его цеха противопоказанное. Холерик Рафа плохо умел слушать людей. Перебивать Яковлева он, конечно, не решился, но изъёрзался, как на иголках. В процессе загрузки информации краснел лунообразным лицом и выпучивал глаза.
Лишь комитетчик умолк, Рафа скороговоркой выдал свою версию:
– Никому никаких денег Мутень не отдал! Стопудово! У него долгов по городу немеряно! Он – кидала высшей марки! Вы его обыскали хоть?!
Самандаров был мастером парадоксальных выводов. Личности фигурантов стали ему известными всего пять минут назад, потому он так бурно и зафонтанировал. На подготовительной стадии фээсбэшники посвятили в детали только прокурора и его заместителя, курировавшего следствие.
Темперамент Самандарова был не в новинку Яковлеву. Ранее им приходилось взаимодействовать.
Пряча раздражение от скоропалительных выводов собеседника, майор процедил сквозь зубы:
– Да нет же, Рафаил Ильич. Передача денег прошла. Посмотрите запись.
В этот момент в кабинет заглянул озабоченный начальник отдела.
– Тимур Эдуардович, можно вас на минуточку?
Когда Яковлев вышел и плотно закрыл за собой дверь, полковник возбуждённо зашептал, по-тараканьи шевеля встопорщенными рыжими усами:
– Область тебя по «тройке» требует! Я сказал – ты со следователем прокуратуры вопрос решаешь… По ситуации дал полный расклад… Твои действия оценил, как профессионально грамотные… Не-ет, настаивают категорически – подай им, понимаешь, лично Яковлева!
На внутреннем участке фронта выдержки требовалось вагон.
«А ты как думал? – урезонивал себя майор. – Испарились пять тысяч казённых долларов. ЧП охрененное. Но если мы всем управлением впадём в ступор, будет только хуже. Мне сейчас нужно спокойно внушить областникам – не бейте по рукам. На Кавказе не из таких стрёмных ситуаций выбирались».
По пути к кабинету начальника он шлифовал доводы – конкретные, краткие, доходчивые.
Самандаров сцепил руки в замок, навалился локтями и грудью на край стола. Посадив зрение на следственной работе, очки он не носил из ребяческого упрямства. Чтобы сфокусировать изображение, сощурил глаза в щёлки.
Оперативник кликнул курсором. На ожившем экране в такт дёрганой походке Мунтяна запрыгали фрагменты улицы. Носитель объектива вошёл в здание. Контрастность картинки померкла из-за недостатка освещения. Совершая восхождение на верхний этаж, Гриша наклонился вперёд. Камера демонстрировала носки его фасонных ботинок. Высокочувствительный микрофон транслировал трудное дыхание. Бронхи закоренелого курильщика высвистывали сиплые рулады. Наконец шесть лестничных маршей остались позади. Многоборец уверенно вышел на финишную прямую. На секунду замешкался перед табличкой «Главный архитектор». Распахнул дверь. Возникшая на дисплее секретарша вопросительно хлопнула изогнутыми ресницами.
– Ослеплён твоей красотой, Мариночка! – посетитель атаковал комплиментом. – Юлианыч у себя? Мне на десять назначено!
Предупрежденная о визите секретарь пропустила без доклада. В правом нижнем углу экрана суетно мельтешил секундами таймер.
– Можно, Валентин Юлианыч, – вопросительные интонации во фразе отсутствовали.
– Заходи! – объектив выцелил щуплого человека со вздорной эспаньолкой, терявшегося на фоне грандиозного двухтумбового стола.
– Твоя документация! – делаш-бородатик указал на стол для совещаний.
Присесть не предложил. Габариты кабинета были невелики.
Стеснённый сзади стеной, Мунтян, покряхтывая, протискивался к цели. В кадр попала аккуратно сброшюрованная стопка бумаг. Крупным планом зашевелились суставчатые Гришины пальцы, безымянный отягощал массивный перстень-печатка. Посетитель бережно перебирал документы.
– Всё строго по нормативам? – неуверенная интонация выдавала в нём профана в архитектурной кухне.
– Не сомневайся! – дробно хохотнул хозяин кабинета. – Фирма веников не вяжет!
– Вопросов ко мне не возникнет? – Гриша пытался вытащить коррумпанта на разговор. – Ну, когда, это, крытый вход начну строить?
– У меня аврал! Через полчаса совещание у главы! Готовлюсь к выступлению! – Левандовский гнул своё.
Но и Гриша был не промах. Надрессированный оперативниками, задачу понимал туго. Корыстный умысел чинодрала должен раскрыться на видео наглядно. В цветах и красках!
– А если жители докопаются, как мне им объяснять расширение границ?
– Покажешь проект. Кто не согласен, пусть идёт в суд. Ещё вопросы? – вязкость посетителя начинала раздражать.
Архитектор в кадре отсутствовал. На монитор транслировалась стена, отделанная светло-серыми панелями МДФ[56] и угол картины в помпезной золочёной раме.
Повисла пауза. Из правой кулисы, где оставался Левандовский, донёсся неразборчивый шёпот. Гриша сделал резкое движение вбок, наподобие выпада фехтовальщика. Микрофон заскрежетал. Вытянутая рука оказалась по кисть обрубленной рамкой кадра. Снова противный скрежет. Мунтян вернулся в исходное положение, упёр объектив в картину. Стало понятно, что это зимний пейзаж.
– Всё пучком? – заговорщицки спросил Гриша.
