– Но я должен вернуться, у меня там…, – я обернулся и увидел, что мои преследователи исчезли. Ничего не понимая, я прищурился, протёр глаза, но серая машина будто растворилась в воздухе.
– Уважаемый, стоит ли возвращаться туда, где никого нет?
– Добро. Поторопись, дедуля. Я очень спешу.
Дедок шустро запрыгнул на соседнее сиденье, поёрзал, устраиваясь поудобнее, сложил на коленках ладошки и, задорно задрав бороду, озорно посмотрел на меня. Выруливая на дорогу, я кинул взгляд в зеркало заднего вида и увидел, как из здания автозаправки выбежала женщина и бросилась на колени перед неподвижно лежащим «волосатым». Послушная машина сорвалась с места и понеслась по пустой дороге. Спуск. Подъём. Спуск. Подъём.
Тревожные мысли некоторое время бешено циркулировали в голове, однако с каждой минутой звучали всё тише, а вскоре и вовсе исчезли. Более того, возникло ощущение внутреннего покоя, словно меня прикрыла чья-то большая надёжная рука. Странное чувство. Я сосредоточился и понял, что источником доброй энергии был мой попутчик. Скосив на него глаза, я не успел задать свои вопросы, поскольку дед заговорил первым:
– Слава богу, угомонилси.
– Но я…
– Ведаю, побоище тебя тяготит. И ещё кой-чево. Так вить?
– Допустим.
– За тех бардадымов не полошись. Бражник в грузовике, то брательник местного урядника… э-э… участкового, тово, што с пистолем. Оба ени жохи и галманы. А и другой хужее подлого ярыги. Третий бугай не лучше. Поделом. По Сеньке и шапка. А вот те валеты, что приметил я в серой машине, не в пример шибко опасны, и мнится, кой-то тебя скрадывают. Однако ежели ени те, о ком кумекаю, то ходу им сюды нету.
Я присмотрелся к деду и подивился глубине его глаз с хитрым прищуром. А ведь не прост дедок. Ох, не прост. Речь его чудна и заковыриста, будто из позапрошлого века, но я его понял.
– Спросить хочу, дедушка.
– Валяй, вопрошай.
– Поле ищу Куликово. Подскажи. Что-то я заплутал.
– А, чё блукать. Здеся вся земля – та славная елань. А на ТО САМОЕ ПОЛЕ своя стезя идёт. Однако мнится, иное тебе надобно.
– Как сказать… – я задумался. «А ведь действительно, что я на самом деле ищу?».
– Часом, не церковку ли на круче?
Я затормозил и внимательно взглянул на деда, сидевшего прямо и торжественно. Он усмехнулся и продолжил:
– Кличут Пахомом меня. Уродился я тута. Давненько живу, да, и ведаю гораздо. Так ответствуешь, аль нет?
– Церковку ищу. Только не знаю зачем.
– Добро. Я тута сойду. А тебе, сынок, внай укажу. Надысь пуля бак повредила, и горева в ём почесть ужо нет, достанет бог даст на версту. Чуть дале есть съезд одесную и малая роща. Там оставь мобилю свою, борошень и пёхом к речке ступай. У раскрытой кирпишной избы ошую… э-э… налево свернёшь. Дорога не торная та, но иной не имаем. Минуешь багно и речку увеждишь. То Дон. Тебе на тот край через брод. Семёна сыщи в Лошаках. Брательник ён мой. Гуторь от меня. Прощевай.
Кинув взгляд на приборы, я понял, что бак действительно пуст. Проклятье! Как всё неправильно и бессмысленно! Пока я соображал, что к чему, дедок выскользнул в дверцу и споро пошёл наискосок через луг.
– Э-э, дедушка Пахом…
Но старый картуз уже мелькал среди молодой берёзовой поросли и высокой травы, а вскоре и вовсе исчез из вида. Деда и след простыл. Ну и ну. Давненько со мной ничего такого не приключалось.
Однако рассусоливать времени не оставалось. Я поспешно скатился на плохо укатанную грунтовку, и едва углубился в посадку, как мотор зачихал и заглох. Всё, приехали. Пожалуйте на выход с вещами. Я обошёл машину сзади, осмотрел правый бок, поковырял пальцем в пулевых пробоинах, вздохнул и начал собирать пожитки. Оглядев с сожалением удочки, матрас и коробку с продуктами, я вытянул рюкзак, переоделся в камуфлированные штаны и куртку, надел брезентовую шляпу-афганку и переобулся в прочные башмаки-берцы. Затем я сложил в рюкзак нужную одежду, выбрал кое-что из еды и закрыл Прожорика.
«Не скучай тут без меня», – я похлопал его по тёплому боку, и, не оглядываясь, зашагал по заросшей колее.
Глава 3
Примерно через полверсты грунтовка перевалила через бугор и направилась в сторону видневшихся в отдалении заросших кустарником и крапивой развалин. Ага! Вот и первый ориентир. Кажется, именно об этом разрушенном доме и говорил дед Пахом.
Я бодро шёл под горку и с интересом разглядывал окрестности. Однако чем ближе я подходил к кирпичным руинам, тем больше меня охватывала непонятная тревога. А, приблизившись к освещённым закатным солнцем выщербленным стенам, я вдруг ощутил чужое недоброе присутствие. Осторожно оглядевшись и прислушавшись, я не нашёл ничего, кроме тишины и струящегося вечернего марева, поднимающегося словно занавес в иную реальность.
Стоя на развилке дорог, я невольно поёжился, вдруг осознав, что реально оказался на распутье. За спиной остался привычный мир начала двадцать первого века, а впереди – разошедшаяся надвое дорога в неизвестность. Направо более-менее сносная грунтовка терялась меж двух рощиц, и оттуда доносился отдалённый собачий лай. Налево едва заметная, заросшая травой колея ныряла в обрамлённую камышом и ракитником затянутую ряской лощину. Похоже, именно это самое место дед Пахом обозвал багном.
Пока я соображал, куда двинуть дальше, солнце устало сползло за чёрную гребёнку деревьев, зажгло багряный закат, и на утомлённую землю из тени начали выползать сумерки. За тёмно-зелёной жижей лощины поднимались перепутанные заросли, в которых исчезала заросшая колея. Дед предлагал мне свернуть именно на левую дорогу.
«Дорога не торная та…», передразнил я деда Пахома. Ничего себе дорога! А что тогда называется болотом? Я поскрёб слегка отросшую щетину, и махнул рукой. Эх-ма! Пропадать, так с музыкой! Раздевшись до трусов, я взвалил на одно плечо рюкзак, на другое – перетянутую ремнём одежду и шагнул то ли в густую воду, то ли в жидкую землю.
Шагать с грузом по грязи занятие само по себе неприятное, но помимо этого я не мог избавиться от ощущения противодействия. Мне показалось, что опора под ногами стала исчезать! А ведь, судя по размерам лужи, она не должна быть такой вязкой и глубокой. Ноги всё глубже тонули в непролазной жиже. Движение давалось неимоверно трудно, руки удерживали груз, и балансировать приходилось только туловищем. С матюгами выдирая ноги из трясины, я пару раз едва не свалился вперёд. А где-то в середине бучала и вовсе началось что-то невообразимое. Со всех сторон раздался зловещий шёпот, тени сгустились и уплотнились, и в сумрачной дымке впереди померещились грозные бездонные глаза. И тогда, разозлившись по-настоящему, я издал рычащий звук и рванулся из цепких объятий болота. Шагать стало намного легче, и через минуту я выбрался на другую сторону коварной лощины, досадливо булькнувшей вслед крупными пузырями. Свалившись без сил в траву, я начал жадно хватать воздух широко раскрытым ртом.
Отдышавшись, я поднялся, оглядел довольно большую, но внешне ничем не примечательную лощину и от недоумения пожал плечами. Затем я пристроил на спине поклажу и побежал по едва видимой в сумерках заброшенной колее, слегка путаясь в мягкой траве. Из множества самых разных желаний тогда я хотел лишь одного, как можно раньше добраться до чистой воды.
Уже в серой темноте впереди блеснула широкая водная поверхность. Под невысоким подмытым водой обрывчиком протянулся ровный, как стол, песчаный берег. Сбросив груз на песок, я оглядел грязные ноги и живот, поёжился, поднял глаза на реку, выискивая место для купания, и замер поражённый феерической красотой.
Разгораясь всё ярче и ярче, из кисейной дымки выбрался широкий полумесяц, окрасивший мир разными оттенками бирюзового цвета. По водной глади побежали искры световой дорожки, обрамлённой лёгким розовым туманом. Казалось, что от одуряющего запаха ночных цветов тёплый воздух загустел и потёк над рекой. Из туманного пуха выступили неясные очертания другого берега, потерявшего свой край в мерцающей выси. Я шагнул в тёплую воду, которая, словно ласковая зверушка, начала шевелить песок и играть с пальцами. Взвизгнув от охватившего меня восторга, я бросился в реку, которая медленно понесла меня, подталкивая своими струями на стремнину.
Опасаясь, что течение унесёт слишком далеко, я попытался вернуться к берегу, но не тут-то было. Река явно не желала отпускать, затаскивая всё дальше и дальше. Дьявольщина! Только этого не хватало. Я изо всех сил молотил ногами и делал мощные гребки, но вихрящееся течение в водокрутах стало затягивать вниз. Ну, нет! Утопление категорически не входило в мои планы. И тогда внутри произошёл незаметный взрыв, переполнивший меня энергией борьбы. Как ни странно, река успокоилась и отпустила. Вскоре я выбрался на берег и растянулся на мягком песке. Уф-ф. Что-то многовато приключений для одних суток.
Вернувшись берегом назад, я оделся потеплее, и, даже не перекусив с дороги, завалился спать, бросив на сухой песок охапку веток и травы, и, подложив под голову рюкзак. Мне кажется, что я никогда не спал так глубоко и безмятежно.
Утро разбудило меня туманной сыростью, бодрящей прохладой и голодом. Я наскоро ополоснулся на мелководье, и, вытираясь полотенцем, наконец-то разглядел место, куда вчера вывела меня непроезжая дорога.
Река устало несла желтоватую воду, поверхность которой на стремнине рябила завихрениями. Ночью Дон чудился мне шире, а днём оказался совсем небольшой рекой. Кручи на том берегу на самом деле поднимались метров на 10 – 15. Кое-где берег резко обрывался к воде, обнажая слоистые пласты мела и известняка, выступающие широкими светлыми лентами над пологими осыпями и обрамлённые густым кустарником.
Слегка перекусив, я закинул рюкзак на спину и принялся искать вчерашнюю дорогу. Заросшая колея нашлась неподалёку, но не успел я сделать и полсотни шагов, как она окончательно потерялась в прибрежной растительности. Продираясь сквозь высокую траву, частокол побегов ивы и нависшие ветки ветлы, я ворчал и проклинал непролазные заросли. Моё терпение было уже на пределе, когда впереди показался просвет.
Открывшаяся панорама речной излучины вызвала у меня вполне понятное волнение. На другой стороне круча соскальзывала в широкий и глубокий овраг, промытый впадающим в реку ручьём. За ним берег поднимался, и вдали на самой высотке виднелась макушка полуразрушенной звонницы без купола. Неужто, рисунок в старой книге изображал именно это место? Я напряжённо вглядывался в размытый утренней дымкой контур церковки и только сейчас до меня начало доходить, что всё события последних дней начинают сходиться в одну точку и приобретают конкретный смысл.
В этом месте река мелела и вдвое расширялась, о чём свидетельствовал шумный каменистый перекат. Приглядевшись, я с удивлением обнаружил упирающуюся в воду старую колею, напротив которой торчали два ряда гнилых обломков свай. Ага. Видимо это остатки моста, и, вероятно, рядом с ними и находится переправа.
Недолго думая, я скинул одежду и полез в воду на разведку. Действительно, напротив дороги имелся приличный брод с плотным каменистым дном. Я вернулся, взгромоздил поклажу и шагнул в реку. Сильное течение сразу же набросилось на меня, пытаясь столкнуть с переката. Я сжал зубы и, с трудом удерживая равновесие, медленно двинулся через реку. Мне повезло что, глубина на всём протяжении не превышала метра, к тому же рядом торчали остатки моста, которые помогли мне удержаться на стремнине. Свободно вздохнул я только, выбравшись на другой берег. Проследив взглядом оплывшую колею, я поправил поклажу и пошлёпал по заброшенной дороге, которая, потихоньку извиваясь, ползла по пологому склону вверх. Выбравшись на ровное место, я оделся и осмотрелся.
Утреннее солнце подняло лёгкий ветерок, разогнавший туман и открывший с высокого берега зелёный простор поймы на той стороне с далёкими голубыми холмами на горизонте. А над всем этим великолепием висело огромное лазоревое небо, кое-где испещрённое белыми завитушками облаков. Замечательная картина завораживала, но взгляд всё время возвращался к заброшенной церковке, возможно, хранящей ответы на мои вопросы. Глубоко вздохнув, я засунул в карман сложенную шляпу, взвалил на спину рюкзак и зашагал по едва заметной дороге.
По моим прикидкам до церквушки было рукой подать, но мне опять не повезло, когда дорога упёрлась в протяжённый овраг с ручьём, над которым висел полуразрушенный мост, вернее его остатки. Судя по состоянию замшелых брёвен, на них уже лет десять не ступала нога человека. Опоры обветшали, а накат и вовсе отсутствовал. К моей радости, обе сдвоенные продольные лаги оказались дубовыми, и, не смотря на старость, сохранили прочность. Всмотревшись в глубину оврага, я увидел там россыпь брёвен, уже основательно вросших в плотную зелень. Затем я прикинул длину бывшего моста. Полтора десятка метров. Можно рискнуть. Господи пронеси!
Шагнув на ветхую конструкцию, я подумал, что если она не выдержит, то меня всего изломанного вряд ли быстро найдут. Если найдут вообще. Я медленно заскользил по бревнам, и… через пару шагов столкнулся с нарастающим сопротивлением! Воздух начал сжиматься словно пружина, и, чтобы двигаться дальше, я был вынужден сильно наклониться вперёд. Более того, где-то посредине меня будто кто-то начал толкать то в спину, то в бок, то в ноги. Я ничего не понимал. Тихий летний денёк куда-то подевался, а в ушах загудел ветер и в глазах померк свет. Боже мой! Да, что же здесь творится? Я мысленно встряхнул себя за шиворот, заставляя включить мозговые извилины. Прежде всего, надо успокоиться. Я точно знал, что подо мной обыкновенные дубовые брёвна, а в нескольких метрах противоположный край оврага. Шаг… Ещё шаг… Как трудно удерживать равновесие… Бросок. Я в изнеможении повалился на траву и минут пять приходил в себя. Ничего себе, мостик! Да, Антоха, тебя тут явно не ждут.
Не желая уточнять, что преодолел, я повернулся к оврагу спиной и зашагал по ровному, чуть склоняющемуся к реке лугу. Вокруг распахнулся зелёный простор, наполненный звуками птичьей суеты, стрекотанием кузнечиков, шелестом трав и запахом полевых цветов. Я шагал по земле и радовался, но взгляд по-прежнему притягивался к дальнему краю лугового ковра, где за стеной тёмно-зелёной растительности виднелась обезглавленная звонница.
Добравшись до перепутанных зарослей, старая дорога вклинилась в них, разделив надвое. С обеих сторон среди кустов возвышались дуплястые вётлы, рядом с которыми под замшелыми дырявыми или обвалившимися крышами торчали из бурьяна мёртвые дома с пустыми глазницами окон. Я брёл по заброшенной деревне, и взгляд там и тут натыкался на окружённые крапивными куртинами чёрные пятна старых пожарищ, над которыми нависали обожжённые скелеты вековых деревьев.
Проходя мимо одичавших палисадников и засохших садов, я не мог избавиться от гнетущего чувства кладбищенского запустения. Но в душе вспыхнула искра надежды, когда у дальней околицы я разглядел стайку рыжих кур, несколько серых гусаков, а чуть дальше – привязанных к колышку белых коз. Через сотню метров из-за кустов сирени показались два старых, но явно обитаемых дома, сложенных из толстых тёмных брёвен. Отсюда развалины церкви хорошо просматривались кроме самого низа, утонувшего в кустах ольхи и шиповника. Над сплетением веток возвышались выщербленные кирпичные стены.
Внимательно рассматривая церковку, я не сразу заметил, что сам стал объектом пристального внимания. Почувствовав пронзительный взгляд, я обернулся и увидел сидящего на завалинке старичка, одетого в серую под цвет стен одежду. Положив обе руки и подбородок на рукоять чёрного корявого посоха, он буравил меня глазами из-под козырька старого картуза. Столкнувшись со мной взглядом, он распрямил спину и гордо задрал бороду. Тут я понял, что добрался до деревни Лошаки и, что этот дедок – Семён, брат моего давешнего попутчика Пахома.
– Здравствуйте, дедушка Семён, меня зовут Антоном.
– ?
– Я от вашего брата Пахома принёс поклон.
– Здорово, коль не шутишь. Благодарствую, конешно. Да, токмо видались мы с ним ужотко.
Теперь пришёл черёд удивляться мне.
– С кем? С дедом Пахомом? Мы ж с ним расстались поздно вечером на той стороне.
– С ним, сердешным. Прибёг заполночь, наговорил невесть чего. Да, ты седай рядком, охолони. Кури ежели хошь.
Я присел на дощатую завалинку. Закурил. Привалился к тёплым брёвнам и почувствовал, как по всему телу медленно разлилась истома. Я вытянул ноги, закрыл глаза и, ощутив волну приятного умиротворения, замер, боясь спугнуть состояние тихой радости. Рядом кашлянул дед Семён:
– Кхе-кхе. Взаправду гуторил Пахом, приняла тебя земля, – пробормотал он скрипучим голосом, по-прежнему опираясь на корявую палку из тёмного старого дерева и глядя прямо перед собой.
– О чём это вы, дедушка?
– О тебе, паря. О тебе. Чую в тебе силу и правду, токмо шибко глубоко они захованы.
– Дедушка Семён, ваш брат обещал, что вы поможете мне кое в чём.
– Отчего ж не подсобить, доброму человеку, коль он нуждается. Да, ты не сумлевайся, вопрошай. Мол, что тут за место чудное? Кто вы сами такие будете? Отчего отшельниками бытуете? Что про меня ведаете?
– Я не…
– Место сие внай непростое. Тут многие тыщи лет народ наш жил. Предки предков и пращуры. И наша весь… по-нынешнему село, по-разному называлась, в позапрошлом веке прозвали её Лошаки, а до того по-иному. Спросишь, што опричного тута? Земля, как земля. А истина в том, што глубоко в тутошних недрах встретились четыре стороны света: север да юг, запад да восток. А потому силы тут много, и не все могут её стерпеть. Вишь, а тебе по ндраву пришлось. А, што касаемо нас с Пахомом, то мы последние из жителев тутошних, и нам выпала доля вдокон край сей хранить. Людей встречать-привечать, аль спроваживать подобру-поздорову. А тепереча вопрошай о главном.
Я потёр подбородок и всё рассказал.
– Виденье мне было, и рисунок я в книжке старой нашёл. Срисовал, но ничего не понял… По правде сказать, после того покой потерял. Там про поле Куликово написано и про иную судьбу. Подумал, сел в машину, да и поехал. Деда Пахома по дороге встретил, он сюда направил. Рисунок при мне. Там церковка, и всякие странные знаки.
Дед Семён внимательно слушал, кивал, чертил на земле кончиком посоха, кряхтел и снова кивал.
– Как добрался? Не препятствовал ли кто, не забижал?
– Честно сказать, трудновато ехал. Будто за ноги кто-то хватал. Всю дорогу от самой Москвы за мной тащились два белоглазых типа в коричневой одежде, и думается мне, что все проблемы как-то с ними связаны.
– Што, што! Значит, не заблазнилось Пахому. Давненько мы о них не слыхивали. Вновь объявились, ироды,– дед стукнул палкой по земле, что-то проворчал под нос и покачал головой.
– А, после старых развалин у развилки вообще творилось непонятное, то в болоте завяз, то в реке чуть не утонул, то мост едва меня не сбросил. В голове всё перепуталось. Что здесь за место, дедушка?
– Место сие само себя стережёть и пущаеть не всякого. Грязное багно, речная бырь, асотный мост, то всё блазн, но чужаков лихо отваживает. – Он легко поднялся, взошёл на крыльцо, в дверях обернулся и кивнул мне на медную ендову, висящую на столбике. – Сполоснись-ка с пути, да в избу заходь. Поснедаем, а опосля и потолкуем.
Я хотел вежливо отказаться, но передумал и не стал перечить старику. Умывшись, я вытерся чистым рушником, висевшим на сухом сучке, подхватил рюкзак и шагнул на крыльцо. Пройдя через сени, я толкнул толстую дощатую дверь, и, наклонившись, чтобы не врезаться головой в притолоку, вошёл в горницу. Некоторое время я соображал, что в доме не так, и вскоре понял: нет характерного затхлого печного запаха, что присутствует в каждой деревенской избе. В большой светлой комнате легко дышалось, пахло свежим деревом, травами и хлебом. Поблёскивал выкрашенный светлой охрой пол, и сияла белизной стоящая справа русская печь со сводчатым подом, загнетками и лежанкой. Под потолком со стороны входа к ней были пристроены палати, под которыми виднелась аккуратная поленница, источающая густой берёзовый дух. В глубине ниши под палатями у стенки стояли ларь и бочка-бодня с крышкой. Слева в красном углу по обычаю висели три иконы в тёмных киотах, украшенных вышитым рушником. Длинный стол покрывала бежевая скатерть. В том же красном углу пристроились к стенам две широкие лавки. С другой стороны стола стояли три деревянных табурета. В дальнем правом углу за скромной занавеской виднелась старинная кровать, накрытая светлым покрывалом.
Привычно занявший место хозяина дед Семён широким жестом пригласил меня за стол. Придвинув табурет, я присел и по достоинству оценил сервировку. В глиняной мисе горкой лежала бутеня (творог с топлёным молоком), рядом в такой же посудине дымились крупные куски рыбы. Плоская деревянная тарелка с зелёным луком, укропом и редиской соседствовала с солонкой и большой чашкой, наполненной золотистым мёдом. В плетёной хлебнице лежал крупно нарезанный душистый хлеб, а в высокой обливной махотке белело холодное молоко. Дед ел мало, молча, не спеша, а я, вкормленный на малосъедобной городской пище, впервые за много лет с удовольствием уплетал простую здоровую еду. Поблагодарив хозяина за угощение, я вышел из дома и машинально потянулся за куревом, но сунул пачку обратно в карман, поймав себя на ощущении, что курить совсем не хочу. Чуть погодя вышел дед Семён и присел рядом.
– Ещё раз спасибо дедушка Семён за обед, никогда не ел ничего вкуснее.
Он хмыкнул в бороду:
– Пустое. Здрав буде, – он опёрся двумя руками на свою палку-корягу и спросил, – погуляешь аль погутарим?
– Немного пройдусь, огляжусь, подумаю.
– Добро. Постелю тебе на кровати, я-то привык на печке. А к церковке ноне не ходи. Без толку. Тока руки да ноги обдерёшь. – Он легко поднялся и прошёл во двор.
Выйдя из дома, я, не спеша, отправился за околицу. Сразу за домом тропинка раздвоилась. Одна убежала вниз к реке, другая протянулась вдоль кручи и спряталась в невысокой траве. Отойдя с четверть версты, я оглянулся, чтобы рассмотреть церковь с другой стороны. Она так же сиротливо возвышалась среди непролазных зарослей, из которых кое-где одиноко торчали ржавые кресты заброшенного погоста. Походив вокруг да около, я вернулся на тропинку и направился вдоль крутого берега, с любопытством разглядывая окрестности.
Слева над затянутой лёгкой дымкой поймой, раскинулось голубое небо, испещрённое лёгкими штрихами облаков. Справа на освещённой солнцем напольной стороне волновались цветущие луга, просечённые морщинами оврагов и упирающиеся вдалеке в тёмную гребёнку леса. Вокруг жужжала, щебетала и стрекотала живая природа, а когда я услышал долгожданную трель жаворонка, то, не раздумывая, завалился на спину в мягкую траву. Вдыхая напоенный живыми запахами воздух, я грыз травинку и, прищурившись от блаженства и избытка света, смотрел в бесконечную лазурь, в которой на восходящих потоках медленно кружила пара сапсанов.
Незаметно я задремал, а, когда пробудился, солнце уже коснулось закатных облаков. Душа моя отдохнула, но на самом краю сознания сохранилось ощущение кануна чего-то важного.
В лучах уходящего солнца тропинка отчётливо выделялась на фоне потемневшей от глубоких теней травы, я шёл вдоль обрыва к деревне и смотрел, как внизу медленно несёт свои воды помрачневший от наступившего вечера Дон. Солнечный диск утонул в серой мути горизонта, из тени выбрались сумерки, и вместе с ними реку накрыла дымка тумана.
Постучавшись в дверь, я услышал ответ деда и зашёл в горницу. Несмотря на лето, в печке весело потрескивал огонь, вылизывая берёзовые поленья и отбрасывая на пол и стену причудливые блики. Три толстые свечи в медном подсвечнике мягко освещали стол, за которым с очками на носу сидел дед Семён и читал книгу.
– Садись, перекуси, – не поднимая головы, сказал он.
– Спасибо, у меня есть кой-какие харчи.
– То всё небрашно и вредно. А, впрочем, как хошь.
Немного подумав, я отложил свои припасы, за десять минут смолотил козий сыр, хлеб с маслом, мёд и запил всё это ароматным чаем.
– Куда убрать со стола?
– Оставь. Я сам. – Дед сделал на бумаге ногтём пометку, заложил страницы сухим дубовым листом и закрыл книгу. Затем он снял очки, потёр пальцами глаза и попросил показать копию рисунка.
Пока я доставал сложенный вчетверо лист, на столе появился ещё один трёхсвечник. Дед разгладил рисунок, снова нацепил очки, присмотрелся, взял из стакана остро отточенный карандаш и вопросительно взглянул на меня. Я кивнул головой, и тогда он осторожно добавил к рисунку несколько линий и знаков. Квадрат с тремя знаками он обвёл квадратом побольше, от его углов наружу провёл двойные линии, а к сторонам пририсовал небольшие полукружья. Затем в самом центре всей композиции изобразил кружок с точкой.
– Вот, доля тайны, хранимой нами без малого пять десятков лет. Как думаешь, отчего я сие гутарю?
– Понятия не имею.
– А, оттого, что настало время тайну раскрыть. Прибыл ты, значить, тебе и слушать, и делать. А, что делать, соображай сам. Похоже, парень ты умный, а потому должон всё свершить как надобно. Запомни. Землю сию сами боги подняли из дикости две сотни тыщ лет назад. – Он покосился на икону и перекрестился. – Сами трудилися они, созидая земли лепоту, и страна та Туле называлась. В те времена от полуночного до полуденного моря вертограды цвели и пажити тут колосились. Но однажды за власть грозно заспорили боги, и возникла вражда. Бунт воспылал, юнаки восстали, не желая тяжко горбатиться на старшину, и стали войной угрожать. Вместе сошлись тогда старшие боги и порешили создать человека, дабы работал он вместо юных богов. Сказано-сделано. Первые люди не умножались, и делали их аки машины, и жили подолгу они. Однако ж вражда всё одно не стихала, и теперича люди стали истоком её, ибо един из родов их имел, а иной вовсе нет. И вакульно ухитил тех работяг брат-соперник бога-творца. Время прошло, и опечалился вор, ибо мало людей ему стало. Блазнил он брата, считая его простофилей. Бог же творец умно решил отмстить подлому брату и вновь сотворил человека. Щеула бысть в том, что новые люди могли умножаться и жить по себе без богов. Разумными стали те люди и самовольно проникли во многие тайны, за что и изгнали их вон из града богов. Тысячи лет миновали, люди умножились, но одичали и разбрелись по земле. И в наших краях бытовали они. Многие аки дикие звери шатались в лесах и чащобах, а иным боги орудия дали и к работе полезной пристроили.
Время текло, и страна процветала, но тому уж сто тыщ лет, как пришла беда с полуночи. Ледяные горы высотою в версту землю накрыли и всё изничтожили. И тогда боги покинули гиблую землю. Прошли они сквозь чудесные врата, что возвели в опричных местах сходов сил. Тыщи зим миновали. Трижды ледник наступал, изуродовал образ земли и извакостил весь этот край. Всё изменилося, старые кручи сравнялись, и новые тут поднялись, старые реки иссохли, а новые землю здесь рассекли. Многие чудесные врата исчезли в руинах али под землю ушли, негодными стали, и распалась их связь. Земля же обыдла и родить перестала. Но не все тогда беды минули, и 12 тыщ лет как тому потоп начался небывалый. Всё, что создали боги, втуне пропало, а сами они лишь чудом спаслись в доме небесном своём. Долго на небе хоронилися боги, а вернулись и не узнали Земли. Канул мир их благой и сотворённая земли лепота. И людей осталось лишь чуть, все, кто укрыться успел в высоких горах, в пещерах, варах или баржах особых. А средь богов вновь воспылала вражда за остатки земли. И тогда страшные войны богов впервые узрела Земля. А между тем люди умножились в землях пустынных и вновь объявились, и тогда боги, будто поленья, стали бросать в пламя войны племена, сделав орудием боя людей. Злоба и зависть души людские изгваздали, в народах посеяв вражду. Однако ж надежда и ныне теплится, ибо остались врата и иные чудесные вещи, силу свою сохранившие. Испокон место сие стережём, однакож путь нам закрыт, а ключ неизвестен. Но точно же ведомо то, что избранник придёт и исполнит щуров завет. А если сказать по-научному, то портал пространственно-временной телепортации может активировать человек, имеющий определённый спектр биополя, зависящий от наследственного кода ДНК, использующий для этого специальные устройства-ключи.
На фоне размеренного сказания последняя фраза прозвучала, как выстрел в тишине. Господи, да откуда он про телепортацию и наследственный код ДНК нахватался? Но дед Семён, как ни в чём не бывало, продолжал, перейдя на современную речь:
– Мы с Пахомом не раз пробовали активировать портал, но не смогли. Попробуй ты. Ведь именно об этом намекал твой «призрак».
А, что касается твоих неприятностей, то это только цветочки, ягодки придётся собирать позже. Борьба божественных кланов причудлива, и порой даже сами исполнители не догадываются, что являются орудиями чужой воли. Привыкай. По всему видать, что в мире начинается новый виток большой борьбы за власть. Недаром же опять появились белоглазые злодеи. Однако не майся. Сейчас отдыхай, а все вопросы утром, – сказал, как отрубил, дед и, кряхтя, полез на печку, где долго ворочался, вздыхал и что-то бормотал.
Забравшись в прохладную постель, я попытался хоть как-то осмыслить услышанное, но усталость взяла своё, и я незаметно уснул…
…Я точно знал, что сплю, но меня окружила настолько ощутимая реальность, что я хлопнул себя ладонью по щеке и сморщился от боли, поскольку руку покрывала кольчужная перчатка. Другую руку оттягивал длинный прямой меч.
Я стоял в одиночестве на стене цитадели в иссечённых доспехах и с непокрытой головой. Слегка помятый и забрызганный кровью шлем лежал у ноги. Окровавленное подножие твердыни сплошь устилали трупы врагов, над которыми уже кружились стервятники. Сзади в крепостные стены тяжело билось студёное море, скручивая воду в бешеные водовороты и высоко взметая солёные брызги. Сморщившись от порывов холодного ветра, я всматривался вдаль, замутнённую красноватой дымкой тумана.
Вдруг пространство содрогнулось от жуткого звука, заглушившего тяжёлый ритм прибоя. На фоне едва пробивающегося через красную муть солнечного света, в полнеба поднялась белая фигура ангела. Расправив крылья, он призывно трубил, собирая защитников земли на последний бой. Но кроме меня в живых никого не осталось. И тогда от невероятной силы звука разверзлась земля, и из разломов поднялись миллионы мертвецов. Трубный рёв, казалось, потряс саму суть вещества и начал сжимать и раскачивать материю.
Проследив за движением видимых волн сжатого пространства, я слезящимися от ветра глазами вгляделся в горизонт, и ужас сковал душу. От самой кромки приближалась волна абсолютного мрака. Глядя на накатывающуюся лавину полного распада, я сразу понял, что даже с помощью армии мертвецов не в силах сдержать напор губительной тьмы.
Сбежав по каменной лестнице во внутренний двор, я вложил меч в ножны, вытащил из скобы горящий факел и поспешил шагнуть в подземелье. Не успев пройти и трёх витков по узкому винтовому ходу, я услышал смертельный стон земли. Раздался невообразимый гул и грохот. Со свода посыпались камни. Я опрометью бросился по ступеням вниз, рискуя сломать шею. Засыпанные щебнем ступеньки уходили всё глубже и глубже, и, в конце концов, я оказался в заросшей сталактитами пещере, в дальней стене которой зиял темнотой сводчатый проход. Пробираясь через гроздья каменных сосулек и частокол сталагмитов, я добрался до входа в катакомбу. Плутать в сыром полумраке пришлось недолго, и ход вывел меня в замкнутое пространство. Выложенные огромными каменными блоками стены гигантского колодца уходили вверх и терялись в чёрной вышине.
На ровном полу в центре возвышался большой аспидно-чёрный блестящий куб, и я точно знал, что именно в нём кроется спасение, и, что надо торопиться, ведь убийственная волна мрака шла за мной по пятам.
Я забрался на верхнюю грань куба и мысленно попросил у него помощи. Тотчас меня охватил поток света, словно под ногами вспыхнул прожектор. Мощный луч ударил снизу вверх и растаял в бескрайнем космосе. Зенит озарила яркая вспышка и по лучу вернулась ко мне. Я купался в звёздном огне и сам стал частью его. Пришло глубокое понимание сути многих вещей и законов природы. Однако через мгновение свет исчез и меня опять окружил полумрак. Но теперь я уже точно знал, как выбраться из смертельной ловушки.
Спрыгнув с куба, я подбежал к стене, навалился на один из камней, и он сдвинулся в сторону. Я оказался в туннеле, левую стену которого сплошь покрывала сверкающая зеркальным отливом зелёная чешуя, а правую – красная глина с проросшими внутрь корнями. О его протяжённости можно было только догадываться, поскольку ход терялся в сизом тумане. Я бросился бежать, но сгустившаяся впереди тень заставила перейти на шаг. Вблизи эта большая странная фигура оказалась осёдланным гнедым жеребцом. Он нетерпеливо бил копытом, фыркал и косил фиолетовым глазом. Недолго думая, я запрыгнул в седло и натянул поводья.
Конь вынес меня на поверхность у подножия холма. Взору открылась живописная долина, очерченная по горизонту синими пиками гор. Справа с заросших зеленью скал ниспадали расцвеченные яркими радугами водопады, слева простиралась водная гладь, а передо мной среди цветущих лугов и фруктовых садов поднимались аккуратные разноцветные домики под черепичными крышами. Лицо ласкал ветерок, и над этим прекрасным миром поднималось огромное солнце, которое мягко согревало землю тёплыми лучами…
Глава 4
Заскочивший в окошко солнечный лучик настойчиво пытался пробраться сквозь закрытые веки. Я повернул голову и приоткрыл глаза. Тишину дома перечеркивал яркий свет, в котором лениво плавали пылинки. Я бодро поднялся, наскоро заправил постель и побежал на реку.
Вернувшись через час с мокрой головой и отличным настроением, я застал дома обоих дедов, чинно сидевших за столом. Глядя на их одинаковую одежду: светлые холщовые рубахи, серые штаны и начищенные до блеска чёрные яловые сапоги, я не мог сдержать улыбку от их поразительного сходства. Однако при этом Пахом был поозорнее и пошустрее, а Семён – посолиднее и порассудительнее.
– Доброе утро.
– Здрав буде, молодец.
– Седай, Антон, почаёвничаем.
Я набросился на еду и не сразу заметил, что деды почти не едят и бросают на меня короткие взгляды. Я не донёс пирожок до рта, и с недоумением посмотрел на хозяев. Дед Пахом спохватился и начал суетливо наливать в кружку чай, а дед Семён отвернулся к окну и принялся что-то там рассматривать.
– Что случилось? Наверно мне пора и честь знать?
– Не смущайся. Снедай во здраво.
Я поспешно закончил завтрак, поблагодарил дедов и встал из-за стола. Дед Пахом тут же вскочил и, взяв меня под руку, увлёк наружу. Усевшись на завалинке, мы завели ничего не значащий разговор о погоде, и вдруг дед неожиданно спросил:
– Слышь, Антон, а что ты ведаешь о своих прадедах?
– Ничего не знаю.
– А, о дедах?
– Нет.
– А, о батьке?
– Н-нет. Я сирота, дядька Николай меня вырастил. Да, что случилось то?
– Погоди малёк.
С другой стороны, ко мне подсел дед Семён и, как всегда, опёрся о палку двумя руками.
– Чо молчишь, давай, гуторь, – заёрзал дед Пахом.
– Раскудахтался. Успееца. Вопрос сурьёзный, – проворчал дед Семён, переходя на правильную городскую речь, – скажи-ка, Антон, как погибли твои родители?
– Толком не знаю. Со слов дяди Коли, мне тогда исполнился всего год. Он говорил, что произошла страшная авария.
– А, батюшку твоего как звали?
– Владимиром.
– Видишь ли, Антон Владимирович, по всему выходит, что очень странный ты человек. Странный, в смысле – не обычный, – проскрипел дед Семён. – Мы с Пахомом всю ночь тебя охраняли и заодно изучали. Не спрашивай как, не поймёшь. Спектр твоего биополя ни на что не похож, мозг твой абсолютно непроницаем, а его энергетика чрезвычайно высока. Помнишь ли позавчерашних злодеев на серой машине?
– Ещё бы не помнить. Жаль скрылись. Очень большой вопрос у меня к ним.
– Ты многого не знаешь. Это не простые люди, вернее не совсем люди, ещё правильнее – совсем не люди. Они приходят из невообразимо далёкого прошлого, появляясь неизвестно откуда. И они всегда спутники беды. Большой беды. Но на нашей земле им места нет. По неизвестной причине энергетический спектр в этой местности им резко противопоказан. Белоглазые супостаты смертельно опасны и, добиваясь своего, никогда не останавливаются ни перед чем и ни перед кем. А тебя они почему-то испугались. Вместо того чтобы сделать задуманное, они побоялись даже приблизиться. – Дед Семён надолго замолчал, потом вздохнул и продолжил: – Если тебе это что-то скажет, твой спектр биополя копия ихнего, но с обратным знаком. По всем приметам ты сродни носителям древнего зла, а, по сути, их полная и абсолютная противоположность. Послушай, Антон, и только не сердись. Мы с Пахомом считаем, что ты либо не от мира сего, либо не от времени сего. А, кто, не знаем. Не обессудь.
– Ладно, не от мира, так не от мира. Главное, что я сам чувствую себя нормальным человеком. Об этом, что ль разговор?
– Не только, – дед Семён положил на колени свою кривую палку, снял картуз, поскрёб макушку и нахмурился. – Мы с Пахомом считаем, что именно тебе предстоит пройти через портал, а что там тебя ждёт, неизвестно. Дело в том, что хранители то мы хреновые, не чета прежним. Дед наш немногое из древней науки успел нам передать, расстреляли его ещё до Войны.
– О чём это вы?
Деды разом встали на ноги, расправили узкие плечи, и дед Семён торжественно продолжил.
– Мы должны подготовить тебя и передать то немногое, что знаем, чтобы выжить ты смог. Однако Пахом толковал, что ты кое-что можешь и бьёшься по правилам. Откуда уменье, коль не секрет?
– Дядька Николай меня обучал.
– Х-м, дядька, говоришь. А кто он таков? Чем занимается? С чьей он стороны, матери или батьки?
– Не знаю. Пытал его пару раз, но чуть по шее не получил. Темнит, однозначно. Но говорит, что мой отец, его брат был намного круче его.
– Добро. Так согласен ли поучиться бою у нас?
– О чём разговор! – Я встал и дурашливо поклонился в пояс, – вельми прошу поучить бестолкового.
– Антон, не валяй дурака. Как гаер, право. Коль согласен, то за нами ступай, – добродушно проворчал дед Пахом.
Деды повернулись и, не спеша, направились в сторону церковки. Пройдя с полсотни шагов, они остановились на ровной лужайке, заросшей мелким спорышем.
– Подступи, Антошка, встань супротив, – промурлыкал дед Пахом, переминаясь с ноги на ногу. – А, теперича вломи со всей дури, да, жалеть не моги.
Я пожал плечами и без подготовки резко ткнул кулаком деда в грудь. Но моя рука провалилась в пустоту, а он слегка провернулся, отклонив корпус. Поднырнул. Распрямился. Припечатал левый кулак мне в ухо. И, заканчивая волнообразное движение, вернулся в исходную позицию. Я сначала слегка обалдел от неожиданной реакции внешне тщедушного деда, от змеиной плавности и изящной текучести его движения и от звона в ухе, а потом меня охватил боевой азарт. Я сделал ложный выпад и одновременно хлестнул правой рукой соперника в голову. Опять промазал и тут же получил два ощутимых тычка в грудь, а затем точечный удар в нервный узел на правом бедре. Нога предательски ослабла, подломилась, и помимо воли я завалился на бок. Поблёскивая глазами из-под кустистых бровей и широко улыбаясь сквозь усы и бороду, дед Пахом, как всегда ехидно, проговорил.
– Ну, и вдосталь с тебя энтой блябли.
– Дедушка Пахом, этого не может быть, но ты меня уделал, – ошеломлённо проговорил я, потирая онемевшую ногу, – покажи, как ты это сделал.
Дед, наслаждаясь триумфом, продолжал улыбаться и гордо топорщить бороду. Затем он помог мне подняться, потеребил бороду, кашлянул, посерьёзнел и переменил стиль речи:
– Главное – понять смысл боя. Не открою секрета, если скажу, что побеждать нужно ещё до схватки силой ума и силой духа. Конечно, и техника важна, но нужно понимать, что поражение малой точки иногда приносит куда больший толк, чем удар дубиной. Знай, что одним точным ударом можно загнать противника в паралич, глубокий сон или смерть. Я научу тебя бою предков, который в наше время почему-то называют «бузой», древней и оплаченной тысячами жизней науке побеждать. Опосля обеда и начнём. – Он хитро прищурился и опять заговорил на своей архаичной тарабарщине: – Эге-е, рассупонься, гаваронок, деребить боле не стану. Токмо мне старому барандохе вяхирей не накидай.
– Ну, дедушка Пахом, ты даёшь! – выдохнул я и перевёл дух.
– Я-то, што, вот Семён щас тебя изумит.
Я обернулся. Дед Семён стоял поодаль и с улыбкой наблюдал за нашей вознёй. В его руках я заметил две метровые дубовые палки.
– Антон, подь сюды.
Я подвигал ногой. Порядок. Покрутил головой. Нормально. И направился к деду Семёну, уже на ходу ловя брошенную в меня палку.
– Кулачки и мордобой – то для жизни и порядка. А для смерти и против смерти нужна сталь. Не знаю, какие опасности тебя поджидают, а потому обучу оружию пращуров. Пригодится, аль нет, то не ведомо, а шанс ты должон иметь. Наука Пахома здесь тоже сгодится, суть ведь едина, но навык нужен особый. Представь, что не палка то, а клинок. Нападай!
– Да, я понятия не имею, как это делается.
– Чепуха, всё ты знаешь. Память предков знает. Да, и сдаётся мне, ты сам ещё не понимаешь, что можешь. Давай!
Я поднял палку на уровне груди и нанёс колющий удар с подсечкой слева. Дед легко блокировал. Затем его палка неуловимым движением обогнула мою, проскользнула вперёд и упёрлась в область сердца. Я разозлился, отскочил и начал бить сверху и сбоку. Дед улыбался, а его палка всё время оказывалась на пути моей, проскальзывала вдоль и, в конце концов, всегда касалась то моего горла, то лба, то сердца. Дед ловко крутился, то нанося удар с поворота, то из-за спины, то снизу. Через четверть часа я опустил своё «оружие» и, скорчив гримасу, развёл руки. Дед Семён покачал головой и строго сказал.
– Запомни. Оружие должно быть при тебе, а не наоборот. Оно продолжение твоей руки. Заранее его почувствуй, пойми его суть. И не требуй от него большего. Конечно, для победы в клинковом бою нужны навыки и хладнокровие, но не спеши бросаться в драку. Сначала постарайся разгадать противника и найти его слабость. Нет непобедимых бойцов, и у каждого своя ахиллесова пята. Перед боем и в бою никогда не злись и не гневайся. Верь себе и уважай врага. Любой бой – это жизнь, или смерть, ни больше, ни меньше, и не надо этого усложнять. Встряв в сраженье, не сомневайся, уже поздно сомневаться. Смотри противнику прямо в глаза, там можно увидеть почти всё. Сразу почувствуй рисунок боя, как музыку, и не старайся осмыслить его ход. Сознание в этот миг – твой враг, освободи разум, добейся озарения, куража и действуй. Собери энергию в солнечном сплетении, а затем перебрось её через руку на кончик клинка. А теперь смотри и запоминай или, вернее… вспоминай. Хват… Стойка… Позиция… Блок… Выпад… Удар… Проход… Уклонение… Ещё… Ещё… Ещё…
Спустя два часадед Семён смилостивился, отпустив меня, в край умотанного бешеными нагрузками. Стряхивая пот с бровей, он отложил «оружие» и кивнул Пахому, оповещая об окончании занятий. Мокрый, как мышь, я остановился, свесив обессилевшие трясущиеся руки. Горло страшно пересохло, и я с минуту выкашливал воздух, чтобы снять противное напряжение. Подскочивший дед Пахом протянул мне льняное полотенце и затараторил.
– Не межуйся, Антошка, крепше вникай, руками поболе работай, чтоб запомнили ени. Скажешь, не поспеешь. Ошибаисси. Ты заглавно вникай, а в ином нам доверяй, – он заговорщицки подмигнул и зашептал на ухо, – способ имеем науку тебе втолковать. Завтрева сам узетишь.
Я кивал головой, делая вид, что внимательно слушаю, но измученный организм желал только одного – воды и покоя. От обеда я отказался, лишь выхлебал у колодца прямо из ведра пару литров воды. Затем скинул одежду, вылил на себя остаток влаги, вытерся рушником, забрался голышом на сеновал и упал на спину. Все мышцы возмущённо гудели и ныли. Незаметно я задремал и очнулся оттого, что меня кто-то тянул за ногу.
– Антон, подымайся. Ты, чего засветло задрых? Слезай и ступай поснедай. Иначе не выдюжишь.
Я приподнялся, кивнул деду Пахому и удивился тому, что почувствовал себя почти отдохнувшим. Спустился вниз, натянул одежду и вошёл в дом.
– Снедай во здраво.
Усевшись за стол, я мигом проглотил жареного судака, пшённую запеканку, зелёный лук, козий сыр и кисло-сладкий ягодный морс. Дед Семён поднялся из-за стола, за ним встали и мы с дедом Пахомом.
– Через час жду на токовище, – прохрипел дед Семён.
Выйдя после обеда на улицу, я опять почувствовал, что совсем не хочу курить. М-да. Может и впрямь удастся бросить эту отраву.
Через час я стоял посреди лужайки, названной дедом Семёном токовищем. И снова оба деда по очереди гоняли меня до седьмого пота. На закате я чуть живой притащил своё туловище к дому. У колодца напился и вылил на себя ведро воды. Вытерся насухо. В доме я рухнул на кровать, сразу провалившись в глубокий сон.
Рано утром я проснулся оттого, что выспался и чувствовал себя необычно бодро и легко. С воплем «ура-а» я бросился по крутой тропинке вниз, плюхнулся в тёплую донскую воду, и, наслаждаясь борьбой, с полчаса плыл против течения. На одном дыхании я забежал на кручу и радостно ввалился в горницу.
Оба деда, как всегда, сидели рядышком за столом, но имели, прямо скажем, фиговый вид. Они осунулись и разом постарели. У деда Семёна под глазами обозначились тёмные круги. Я сильно встревожился, решительно подошёл к столу и проверил их пульс. Частый, неровный. Преодолевая слабое сопротивление, я выслушал их сердца. Тоны приглушены. Деды переглянулись, и устало улыбнулись, а в их глазах я увидел подозрительный блеск.
– Короче, так. Сегодня никаких тренировок и нагрузок. Полный покой и принимать лекарства, что сейчас дам. Вы, что деды, совсем хотите себя угробить? В вашем-то возрасте так напрягаться. Меня вчера загоняли до полусмерти. Думал, утром вовсе не встану, а…
И тут до меня дошло, что их дрянное состояние совсем неспроста. Я резко повернулся и внимательно присмотрелся к дедам, которые смущённо улыбались и покряхтывали.
– Значит это всё ваши фокусы! Я, значит, дрыхнул без задних ног, а вы накачивали меня своей энергией. Я не…
– Молчать! – хрипло прикрикнул дед Семён и стукнул ладонью по столу.
– Антоша, ты ведь напрасно ругаисси, – промямлил дед Пахом.
– Вот, что, Антон. Дело предстоит не шуточное и, скорее всего, опасное. Мы, может быть, к этому моменту всю жизнь готовились. И не только мы, а и все наши предки-хранители, сотни поколений. Пойми и осознай, что ты уйдёшь в абсолютную неизвестность, и хода обратного нет. Ведь ты уже посвящён пути.
– Не понял. Что значит, посвящён?
– А, то значит, что путь избранного Высшим Творцом – тяжёлое, порой невыносимое испытание тела, души и духа. Все последующие этапы совершенствования называются посвящениями и преодолеваются силой воли трудно и мучительно на грани возможного. Первое посвящение – это осознание разума, отделяет разумных и честных людей от разных скотов и негодяев. Второе – избрание неба, определяет человеку особую миссию. Третье – защита истины, рождает борца за высшие цели. Четвёртое – просветление души, наделяет человека силой мысли и осознанием сути бытия. Пятое – снисхождение духа, приобщает смертного человека к высшим силам. Шестое – творец земной, наделяет человека способностью созидать что угодно на земле силой своей мысли. Седьмое – творец небесный, возникновение высшей созидающей личности, не нуждающейся в телесной оболочке. Позапрошлой ночью ты прошёл второе посвящение.
– Как это?
– Вспомни-ка сон, чёрный блестящий куб, луч света в небо и внезапное озарение, понимание многих тайн вселенной. Твой сон – это иная реальность, в которую тебе чуть приоткрыли дверь.
– Но откуда..? Не может быть!
– Может, может. Кстати, во время посвящения ты получил извне гигантский объём информации, которая пока закрыта от твоего сознания. Ты ещё слаб и не можешь использовать её по своей воле. Лишь изредка в моменты опасности или душевного волнения, эти знания, будут прорываться вспышками, неожиданно наделяя тебя нужными навыками. И одна из ближайших твоих целей, найти ключ к этой кладовой памяти. Вот так-то, Антон Владимирович, Избранный Небом. Готов ли ты к тяготам и страданиям во имя истины и справедливости? Ещё не поздно отказаться. Подумай.
Пытаясь унять бешено забившееся сердце, я глубоко вздохнул и враз охрипшим голосом ответил:
– Готов.
Дед Пахом, покашливая, положил руку на плечо брата и негромко сказал.
– Ты, Семён, парня не стращай. Ему теперича и дела на ум не пойдуть. Ты, Антошка, ступай на токовище, делом займись, а следом и мы подтянемся.
Слова деда Семёна ошеломили меня. И вправду, от этих старичков-боровичков можно ожидать чего угодно. Окинув их взглядом, я бросил уже приготовленные сердечные препараты в аптечку и в глубокой задумчивости вышел из дому, чуть не приложившись головой к низкой дверной притолоке. Глотнув воды прямо из ведра, я встряхнулся и направился на вчерашнюю тренировочную площадку.
Оглядев «токовище», утоптанное до состояния асфальта, я хмыкнул и почесал подбородок. Эк, я вчера потрудился. Встав в свободной стойке, я закрыл глаза, настраиваясь на бой, и вдруг ясно осознал, что отлично помню все освоенные навыки, будто занимался этим несколько лет. Вот это, да! Ай, да, деды! Ну, и кудесники!
В быстром темпе и почти без перерыва я повторил все приёмы, понимая, что делаю их безупречно. Поразительно! Более того, по ходу я вносил поправки, сообразуясь с каким-то внутренним смыслом и непонятно откуда взявшимся умением. Вспомнив слова деда Семёна, я сообразил, что это «заработали» знания, полученные при втором посвящении. Так вот, оказывается, что это такое!
В исследовательском азарте я решил ещё раз обратиться к источнику высоких знаний. И, конечно, сделал это самым идиотским способом. Исполненный самоуверенности, я уселся на землю в центре площадки, закрыл глаза и расслабился. Затем я мысленно открыл все энергетические центры, представил яркий луч в бесконечность и по нему потянулся вверх. Через мгновение на меня, словно удар дубиной, обрушился поток информации, и я без чувств завалился на землю.
Очнулся я оттого, что чьи-то сильные пальцы ощутимо давили мне между бровей, под носом и в подзатылочной ямке. Превозмогая головокружение, я открыл глаза и увидел озабоченные лица дедов.
– Ну, ты и охламон! Кто ж так делает! Равно, как в темноте плясать на кромке обрыва. Как голова? Нас видишь? – сердито проскрипел дед Семён.
– Всё в порядке.
