Страница 4 из 4
Сухое дерево
расцвело в реке.
От него разошлись круги.
И я зазвенел над твоей водой,
смуглянка Гранада.
Tarde
На известняках злой пустоши
стеблем тонким любовь,
влажным жасмином.
Под зноем злого неба
шорохом снега
в моей груди.
Небо и пустошь
сковали руки.
Пустошь и небо
стегали меня по ранам.
Gacela del amor maravilloso
Никто не знал, что сумрачной магнолией
благоухает твой живот.
И что любви колибри в зубах ты мучишь,
никто не разберет.
И табуны персидских каруселей
заснули под луною твоего лица.
Четыре ночи я ловил арканом твою талию,
снегов соперницу.
Меж алебастром и жасмином семян поблекших горсти
бросал на цветники твой взгляд.
В своей груди искал я буквы из слоновой кости,
что скажут навсегда,
навсегда, навсегда сады моей агонии,
сбежавшее твое тело навсегда,
и у меня во рту кровь твоих вен.
Твой рот не освещает мою смерть.
Gacela del Amor Imprevisto
Хочу, чтобы вода не возвращалась в русло,
чтоб ветер не вернулся на равнину,
и глаз чтоб не было у ночи,
и в сердце не осталось золотых цветков,
волам досталась бы трава погуще,
а дождевые черви умерли в тени.
Хочу, чтоб просверкал зубами череп
и желтизна разлилась бы на шелке.
Я вижу – ужасающая ночь
свивается в клубок и бьется с полднем.
Меня зелёный яд заката не погубит,
ни свод, что рухнул и поранил время.
Но не показывай мне чистой наготы своей.
Она, как чёрный кактус, что разросся в камыше.
Тоскую я под смутными планетами,
но не показывай мне крепкой поясницы.
Gacela de la terrible presencia
Заводь воздуха
под веткой эха.
Речная заводь
под листвою звезд.
Заводь твоего рта
под зарослями поцелуев.
Variacion
На Ист-Ривер и в Бронксе
парни поют, заголив поясницы —
у маховика, ремней, масла, молота.
Девяносто тысяч шахтеров добывают серебро из породы,
дети рисуют ступени лестниц и перспективы.
Никто тут не заснет,
не захочет стать рекой,
не влюбится ни в крупные лепестки,
ни в лазурный язык взморья.
На Ист-Ривер у Квинсборо
парни сражаются с индустрией,
евреи продают речному фавну
розу обрезания,
а небо, подталкивая ветром,
гонит за мосты и крыши
стада бизонов.
И никто не замрет,
не захочет стать облаком,
не будет искать ни цветок папоротника,
ни желтое колесо тамбурина.
Когда поднимется луна,
колеса блоков завертятся,
чтоб опрокинуть небо,
кордоном из шипов обнесут память,
в гробы уложат всех, кто не работает.
Нью-Йорк – болото,
Нью-Йорк – стальные тросы и смерть.
Что за ангел прячется у тебя за щекой?
Чей идеальный голос расскажет об истинах пшеницы?
Из чьего страшного сна твои запятнанные анемоны?
Ни на миг, о прекрасный старик Уолт Уитмен,
не терял я из виду ни твою полную бабочек бороду,
ни вытертый луной вельвет твоих плеч,
ни ноги, как у девственного Аполлона,
столбом пепла поднялся предо мной твой голос,
старик, прекрасный, как туман,
с пронзенным иголкой удом,
ты стонешь, как птица,
ты – противник сатира, противник виноградной лозы,
поклонник тел под грубой материей.
Ни на миг не терял тебя, прекрасный муж,
что среди гор угля, среди рекламы
и железнодорожных путей
мечтал стать рекой, уснуть, как река,
вместе с другом, который вложил
тебе в грудь крупицу боли
из груди непокоренного леопарда.
Ни на миг, прирожденный Адам, силач,
одиночка посреди океана, старый красавец Уолт Уитмен.
Потому что все они, что собирались на террасах баров,
скопом выныривали из клоак,
содрогались между ног шоферни,
вертелись на танцполе абсента,
все эти петухи, Уолт Уитмен, говорили о тебе:
– Он тоже! Тоже!
В твою светозарную непорочную бороду
падают блондины с севера и негры песков,
толпа вопит и размахивает руками.
На котов или змей похожи эти петухи,
Уолт Уитмен, в мутных слезах,
мясо для кнута, пинка или укуса дрессировщика.
– Он тоже! Тоже! – тыкают накрашенными пальцами
в берег твоих снов,
пока твой друг ест яблоко,
слегка отдающее бензином,
а солнце поет в пупках у мальчиков,
что играют под мостами.
Но ты не тянулся к оцарапанным глазам,
к мрачным болотам, что затягивают детей,
к замороженной слюне,
к изгибам, разодранным, как брюхо жабы,
ко всему, что разносят
петухи в автомобилях и барах,
пока луна стегает их на перекрестках ужаса.
Ты искал обнаженного, который стал бы рекой,
быком и мечтой, что соединит колесо с морской травой,
искал прародителя своей агонии, розу своей смерти,
и стонал в пламени своего сокровенного экватора.
Так и надо – не искать поутру удовольствий
в дебрях живой крови.
Ведь на небе есть берег, чтоб переждать жизнь,
там хватает тел, чтоб не повторять их на рассвете.
Агония, агония, сны, бродильный чан и сны.
Этот мир, мой друг, агония.
Под городскими часами гниют мертвецы,
война идет, рыдая, за ней – миллион серых крыс.
Богачи дарят любовницам
светозарные мимолетные безделушки.
Жизнь не благородна, не прекрасна, не свята.
Сможет ли человек, если захочет,
справиться со своей страстью
к коралловым венам и небесной наготе?
Завтрашняя любовь будет горной породой и
временем, когда ветерок задремлет в ветвях.
Поэтому я, старина Уолт Уитмен, и не подымал голоса
ни против мальчика, что написал на подушке имя девочки,
ни против подростка, что нарядился невестой
во мраке платяного шкафа,
ни против одиноких игроков в казино,
что с брезгливостью лакали воду проституции,
ни против мужчин, что бросали непристойные взгляды
и любили мужчин, и молчание обожгло им губы.
Я против вас, городские петухи,
с одутловатыми телами и грязными мыслями,
источники нечистот, гарпии,
неусыпные враги любви, раздающей короны радости.
Всегда против вас, предлагающих мальчикам
капли мерзкой смерти, горького яда.
Всегда против тех,
кто в Северной Америке – феи,
в Гаване – птички,
в Мехико – тетки,
в Кадисе – неженки,
в Севилье – фиалки,
в Мадриде – попки,
в Аликанте – цветочки,
в Португалии – аделаидки.
Петухи всего мира, губители голубей!
Рабы женщин, суки их туалетных комнат,
открытые всем ветрам, что несут лихорадку,
караулящие на лугах засохшей цикуты.
Нет вам пощады! Смерть течет
из ваших глаз, покрывая серыми цветами
илистый берег.
Берегитесь! Нет вам пощады!
Пусть праведники и заблудшие,
классики, знаменитости и убогие
захлопнут перед вами двери вакханалий!
О, красавец Уолт Уитмен,
спи на берегу Гудзона,
раскрыв объятья и наставив бороду на полюс.
Снег или мягкая глина,
на своем языке зови друзей
присмотреть до утра
за твоей ланью без тела.
Спи, ничего не осталось.
Стены танцуют, тревожа прерии.
Америка наводнена механизмами и стоном.
Пусть свежий ветер самой глубокой ночи
выдует цветы и слова из-под арки, где вы уснули!
Пусть негритёнок объявит вызолоченным белым —
царство колосьев грядет!
Oda a Walt Whitman
К тем, до меня,
я не ревную.
Приди хоть
с мужиком за спиной,
хоть с сотней
мужиков в прическе,
хоть с тысячей,
вцепившихся тебе в грудь и ноги,
так речка, полная утопленников,
сталкивается с морем,
с вечной пеной прибоя, штормом.
Тащи их всех
на место нашей встречи —
всегда останемся наедине
и вечно будем ты да я
на всей земле,
чтоб начиналась жизнь.
Siempre
Джон Донн
Уильям Блейк
Роберт Бернс
Вальтер Скотт
Томас Мур
Перси Биши Шелли
Джон Китс
Альфред Теннисон
Льюис Кэрролл
Роберт Льюис Стивенсон
Джозеф Редьярд Киплинг
Ральф Ходжсон
Томас Эрнст Хьюм
Дэвид Герберт Лоуренс
Луис МакНис
Уистан Хью Оден
Дилан Томас
Битлз
О, не вставай! Пусть свет
твоих очей не погасает, нет!
Пускай рассвет не разрывает тучи,
ведь сердце разорвется в неминучей
разлуке. Погоди! Без твоего участья
не выживет грудной младенец счастья.
Daybreak
Человек – не остров,
но каждый, целиком —
обломок континента,
часть простора.
И если море смоет глину,
Европа станет меньше,
как будто смыло мыс,
или усадьбу друга,
или твою усадьбу.
Любая смерть,
ты убавляешь и меня —
я сросся с остальными.
Не посылай слугу узнать,
о ком бьет колокол[4] —
он бьет и о тебе.
No Man Is An Island
Грозный тигр, во тьме ночей
ярок жар твоих очей.
Чьей бессмертною рукой
кован гибкий остов твой?
В безднах иль среди зарниц
жег огонь твоих зениц?
Чья бесстрашная ладонь
в кузницу внесла огонь?
Чье сплетало мастерство
жилы сердца твоего?
Кто, отбросив молоток,
твой наладил кровоток?
Кто, зажав тебе клещами
лапы с острыми когтями,
раздувая горна пыл,
внутрь сознание вложил?
Кто, звезд копья отведя,
в чащу выпустил тебя?
Улыбнулся ли вдогон?
Агнца тоже сделал он?
Грозный тигр, во тьме ночей
ярок жар твоих очей.
Чьей бессмертною рукой
кован гибкий остов твой?
The Tyger
Подсолнух, как устала голова твоя
отслеживать шаги светила,
чтоб отыскать те сладкие края,
где странники скитанья завершили.
Здесь юноша зачахнет от желаний,
и дева бледная повита в саван снега,
но ты из их могил восстань и —
куда подсолнух хочет, в золотую негу!
Ah! Sun-flower
На солнце мошка пляшет,
но прервет
моя бездумная рука
ее полет.
А разве я —
не мошка тоже,
и разве ты
на человека не похожа?
Я тоже пью,
пою, порхаю,
и крылья оборвет и мне
рука слепая.
Но если в мысли —
жизнь, и дух, и сила,
а смерть лишь там,
где мысли не хватило —
тогда я мошка,
радостно жужжащая мотив,
неважно
умер я иль жив.
The Fly
Когда б застал буран тебя
среди лугов, среди лугов,
тебя укрыл бы пледом я
от злых ветров, от злых ветров.
А коль беда заступит путь,
как бури стон, как бури стон,
беду моя разделит грудь
и даст заслон, и даст заслон.
И если б жил в пустыне я,
где лед иль зной, где лед иль зной,
была бы раем жизнь моя
с одной тобой, с одной тобой.
Глядел бы, правя всей землей,
в твои черты, в твои черты.
Мне драгоценностью одной
была бы ты, была бы ты.
O wert thou in the cauld blast
Святоша, требник теребя,
пусть грешников стращает рой —
угрозы те не про тебя,
о светлый Ангел мой.
Epigram To Miss Ainslie In Church
Who was looking up the text during sermon
Проголодались мы, бедняжки.
Господь, как было б здорово —
послал бы каждому барашка!
Ну хоть баранью голову!
Grace before Meat
вместе с пурпурными цветами с римского вала
Я сорвал тебе цветы вот эти,
где ветшают старые валы.
В древности, свободы бравой дети,
там стояли римские орлы.
Но теперь опасные прорывы
лавров не приносят на венок.
Странник для тебя неторопливо
обрывает за цветком цветок.
To a Lady
with flowers from a roman wall
И снова день над морем догорает,
и память тебя видит все ясней,
хоть тонет солнце, на воду бросая
дорожку золотящихся лучей.
Когда-нибудь, по ней легко шагая,
к далеким островам я отдохнуть пойду.
К тебе летит мой вздох, моя родная,
колебля в небесах вечернюю звезду.
How dear to me the hour when daylight dies
Что? Доброй ночи? Зол тот час,
что от тебя уводит прочь.
Вот если б вместе свел он нас,
тогда бы доброй стала ночь.
Ведь если двое влюблены
и разлучиться им невмочь,
тут пожеланья не нужны,
но доброй делается ночь.
И от заката до утра
стучат сердца, не гаснут очи.
Тогда лишь станет ночь добра,
когда не скажешь «доброй ночи».
Good-Night
Мне путешественник, прошедший смело
сквозь древнюю страну, сказал накоротке:
две каменных ноги огромные без тела
стоят в пустыне. Полускрытая в песке,
отдельно голова лежит, властительные губы
кривя презрительно в насмешливой тоске.
Оттиснуть скульптору на камне было любо
страсть уцелевшую, что в сердце у царя жила.
– Я вождь вождей – Рамзес! – написано на пьедестале.
– Цари, отчайтесь, глядя на мои великие дела!
Но и следы его побед пропали.
До горизонта голые безлюдные владенья.
Вокруг обломков колоссального крушенья
лишь одинокая пустыня пролегла.
Ozymandias
Звучит упорно древний ропот моря
у берегов пустынных – снова воды
затопят тысячу пещер до свода,
заклятиям Гекаты темной вторя.
А ракушки на дне, не зная горя,
лежат недвижно в ясную погоду —
пока ветра не вышли на свободу,
не начали буянить на просторе.
Уставшие от суеты угрюмой
глаза ты этой ширью приласкал.
От приторных мелодий и от шума
очисти уши – погруженный в думу,
сядь, жди – и вздрогни у пещер и скал,
как будто хор наяд вновь зазвучал!
On the Sea
Поэзия земли всегда жива.
Пусть стихли от жары тяжелой птицы,
но голосок сквозь всех оград границы
дойдет с лугов, где скошена трава.
Кузнечик это! У него права
на роскошь лета. Нет, ни на крупицу
его восторг чудной не сократится —
сорняк приют даст, загрусти едва.
Поэзия земли останется всегда.
В молчании мороза, ближе к ночи,
сверчок за печкой остро застрекочет,
сквозь дрему ты почувствуешь тогда:
зеленым стал наряд холмов —
кузнечик вновь поет среди лугов.
On the Grasshopper and Cricket
День кончился, ушла пора услад.
О, где вы, руки нежные и грудь,
и губы сладкие, и взгляд?
О талии томительной забудь!
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
