Страница 3 из 4
Черное молоко предрассветных потемок
мы пьем тебя на ночь
мы пьем тебя в полдень и утром и вечером
Один человек живет в этом доме он играет со змеями
а в сумерки пишет в Германию
ах золото твоих волос Маргарита
пепел твоих волос Суламифь
могилу роем себе в небесах в ней будет не тесно
Он нам кричит вгрызайтесь в землю поглубже
а остальные пускай запоют это такая игра
кусок железа достает из-за пояса и машет им синеглазый
глубже вонзайте в землю лопаты
а остальные пусть делают вид что танцуют
это такая игра
Черное молоко предрассветных потемок
мы пьем тебя на ночь
мы пьем тебя в полдень и утром и вечером
Один человек живет в этом доме
ах золото твоих волос Маргарита
пепел твоих волос Суламифь
Он играет со змеями
он кричит сыграйте сладостно в Смерть
Смерть виртуоз из Германии
кричит пусть скрипки мрачнее звучат
тогда вы дымом подниметесь в небо
в могилу свою в облаках
вам будет не тесно
Черное молоко предрассветных потемок
мы пьем тебя на ночь
мы пьем тебя в полдень
Смерть виртуоз из Германии
мы пьем тебя утром и вечером
Смерть синеглазый виртуоз из Германии
он настигает тебя кусочком свинца
он без ошибок тебя настигает
Один человек живет в этом доме
ах золото твоих волос Маргарита
спускает охотничьих псов и в небе нам дарит могилу
играет со змеями в мечтах его
Смерть виртуоз из Германии
золото твоих волос Маргарита
пепел твоих волос Суламифь
Todesfuge
Нет его – некому больше
лепить нас из глины,
некому заговаривать прах.
Тому, кого нет,
дали обет —
цвести ради него,
навстречу ему.
Были ничем
и будем ничем —
призраком розы,
розой, которой нет.
Пестик ее,
нить накаливания души,
угольный прах
в красной короне,
зажигаясь от Слова,
над шипами поет.
Psalm
Ни к чему на стекле рисовать сердце.
Князь тишины перед дворцом обходит строй.
Он на верхушке поднЯл флаг
– лист, что синеет по осени.
Он раздает солдатам сухие стебли печали
и соцветия времени.
С птицами в волосах идет спрятать меч в воду.
Ни к чему на стекле рисовать сердце.
Бог ходит в стае, укрывшись плащом,
тем, что однажды упал с твоих плеч на ступени,
ближе к ночи – дворец был в огнях
и на языке людей ты сказала: Любимый…
Он не знает, чей это плащ, не окликает звезду,
а идет за листом – ему послышалось:
стебель… соцветия времени
der Herzog der Stille
Полная пригоршня времени —
это ты приходишь ко мне,
и я говорю:
Волосы у тебя не каштановые.
Как легко ты кладешь их на весы горя —
они тяжелее меня.
Корабли приплывают за ними, грузят их в свои трюмы
и везут продавать на базар вожделенья —
ты улыбаешься мне с глубины,
я по тебе плачу на чаше весов, по-прежнему легкой.
Пла́чу, что волосы у тебя не каштановые,
в обмен на морскую воду ты отдала завитки.
Ты прошептала: весь мир заполнили мной,
навсегда я – овраг в твоем сердце.
Ты говоришь: сыпь в свою чашу всю листву лет —
время, чтоб прийти и меня целовать.
Листва у времени коричневая, а твои волосы – нет.
Die Hand voller Stunde
Нет сирени в твоих волосах
и лицо твое из зеркального стекла,
туча идет от глаза до глаза, из Содома уходя в Вавилон,
словно листву, башню наземь стряхнула
и бушует среди серных стволов.
Над твоим ртом полыхает молния.
В том ущелье – разбитая скрипка,
кто-то водит смычком по белоснежным зубцам,
но тростник звучит лучше.
Любимая, ты сама, как тростник, а мы – целиком из дождя.
Твое тело – вино несравненное, пьем его вдесятером,
твое сердце – барка с зерном, мы – его стража ночная,
Маленький кувшин синевы пролился над нами,
и мы засыпаем…
Перед шатром взвод на руках тебя поднимает,
и, выпивая, мы несем тебя хоронить.
На каменных плитах всего мира
монетой звенит крепкое серебро снов.
Marianne
Твои волосы вьются от моих слез.
Синевой своих глаз накрываешь ты стол нашей любви:
ложе между летом и осенью.
Мы пьем брагу, которую приготовили не я и не ты,
не кто-то третий – жадно допиваем остатки.
Видим друг друга лишь в зеркалах на дне моря
и все быстрее меняем блюда:
ночь – это ночь. Она начинается утром
и кладет меня рядом с тобой.
Die jahre von dir zu mir
Ночью ты была
по ту сторону жизни.
Но мои слова вернули тебя.
Теперь ты здесь. Все теперь – правда,
и все – ожидание правды.
Стебли фасоли тянутся вверх
под нашим окном. Помни о том,
кто разрастается рядом
и за ней присматривает.
Бог, которому оставлены мы,
лишь часть, заместитель, рассеянный всюду:
смертью всех скошенных он
на той стороне прирастает.
Взгляд
нас уводит
туда,
с той стороной
заводим знакомство.
Dein Hinubersein
Ночные стебли
из сердец и голов
проросли
и от слов, что серп говорит,
они к жизни припали.
Молча, как они,
взвеемся мы на миру.
Наши глаза нас обманули,
желая утешить.
Они ищут на ощупь,
знак подают в темноте.
Пустые,
молчат твои взоры в моих.
Словно бродяга,
подношу твое сердце к губам,
потому что к своим ты мое поднесла.
То, что пьем мы сейчас,
утоляет жажду этих мгновений,
нас, таких, какие мы есть,
к губам времени подносят мгновенья.
Но придемся ль по вкусу?
Ни звук и ни свет
не проскользнут между нами,
и мы говорим:
О, стебли, ее стебли,
ночные стебли.
Aus Herzen und Hirnen
Вот запылал огромный свод.
В нем звезды черные роятся,
прорыв ходы.
Как галька, затвердел
горящий лоб Овна,
и меж его рогов,
среди поющих завитков,
мозг, свертываясь сгустками,
как море сердца, прибывает.
Но отчего не убегает?
Вселенной больше нет,
и я несу тебя.
Grosse, gluhende wolbung
Немой осенний запах.
Цветок звезды не сломанным прошел
между обрывом и родной сторонкой
сквозь твою память.
Я неприкаянность
почувствовал так остро,
что показался себе живым.
Stumme Herbstgeruche
Каждый раз открываешь дверь
немного другим ключом.
В дом набился снег недомолвок.
От того, бьет ли кровь у тебя из глаза,
рта или уха, меняется ключ.
Меняется ключ, меняется слово.
Теперь на него могут налипнуть снежинки.
Ветер толкает тебя
и сминает в снежок слово и снег.
Mit wechselndem Schlussel
Позволь мне забраться
в копну твоих снов,
пропусти по тропинкам дремы,
разреши сре́зать торф поутру
с наклонностей сердца.
Irisch
Вокруг горы жизни, исхоженной в бессоннице —
потравленная несбывшимся
хлебная страна.
Ты берешь хлебный мякиш
и лепишь нам новые имена.
Этот мякиш хочу нащупать,
где бы я ни был —
у меня на каждом пальце
глаз, гладящий землю.
Из мякиша земли
хочу расти к тебе,
держа во рту зажженную
свечу голода.
Von Ungetraeumtem geaetzt
Я пью вино из двух стаканов
и прорезаю зазубрины
цезур,
как тот, Другой,
в Пиндаре.
Господь дает нам
маленького праведника,
как камертон.
Из барабана лотереи
нам выпадает грош.
Ich trink Wein aus zwei Glaesern
Утопи у себя
в локтевом сгибе
на всплеске
пульса,
укрой там,
на просторе
Sink mir weg aus der Armbeuge
Еще тебя вижу:
дотрагиваюсь до эха
щупальцами слов
в могиле разлуки.
Легкий испуг у тебя на лице,
оно вспыхивает,
погруженное в меня —
туда, где мучительно
звучит Никогда.
Ich kann Dich noch sehn
Голубка белая вспорхнула: теперь мне можно любить тебя.
В окне затихшем колышется едва заметно дверь,
и дерево шагнуло тихо в замершую комнату,
и ты так близко, словно ты не здесь.
Крупный цветок берешь ты из моей руки —
не белый, не красный и не голубой – но ты его берешь.
Где не было его, там он останется навеки.
Нас не было, мы в нем останемся.
Der Tauben weiseste
в изношенный
центр дыхания
осколком
опять
вонзилась
жизнь
Wie du dich ausstirbst in mir
Рамон Хименес
Федерико Гарсиа Лорка
Пабло Неруда
Я шел по тропе,
в руках – полевые розы,
из-за горы
вставал рыжий месяц.
Ветерок приносил
свежий сумрак реки,
грустный голос лягушки,
как певучая флейта.
Над холмом
тосковала звезда.
Я шел по тропе.
В руках – полевые розы.
He venido por la senda
Оливковая роща,
как веер,
распахнется
и запахнется.
Низкое небо льет
тусклый дождь
холодных звезд.
Дрожь тростника
и полумрака
на берегу реки.
Зыбь в сером воздухе.
И столько клекота
в оливах!
Томится птичья стая,
покачивая в сумерках
длиннющими хвостами.
Paisaje
Боюсь, я потеряю это чудо:
глаза скульптуры, речи трепетанье —
и ночью чувствовать не буду
щекою розу твоего дыханья.
Сухим стволом маячу над рекою
и еле выношу я наказанье,
ведь ни цветка нет, ни плода, ни перегноя
для гусеницы моего страданья.
Ты крест мой, мой заветный клад.
И хоть от слез мои опухли веки,
тебе я, как собака, рад.
То, что ты дал, не отбирай навеки.
И расцветит твою пусть реку
моей любви безумный листопад.
Soneto de la dulce queja
Даю слезам, как соловьям, пролиться.
Лей слезы соловьиной трелью тоже.
Чтоб наши страсти сделались похожи,
встречай с клинком у ночи на границе.
Хочу я очевидца быть убийцей —
того, что видел, как цветы срезали.
Хочу я, чтоб мой пот и слезы стали
тяжелою копной пшеницы.
Жду тебя, ты меня – навсегда.
Там, где дряхлое солнце горит и луна,
до конца не раскрутится этот моток.
Что даешь, не прося никогда,
все достанется смерти, она
выпьет крови последний глоток.
El poeta dice la verdad
Севилья, ты – башня
метких лучников.
Севилья подстрелит.
Кордоба добьет.
Севилья подстережет
протяжные ритмы
и скрутит их в лабиринт,
как ярко-красные побеги винограда.
Севилья подстрелит!
Из лука неба
все вылетает на равнину
стрела реки.
Кордоба добьет!
А горизонт шальной
в свое вино вмешал
и горечь Дон Жуана
и зрелость Диониса.
Севилья подстрелит.
Всегда подстрелит!
Sevilla es una torre
Кордова,
далекая моя, единственная.
Лошаденка черная, огромная луна,
в сумке у седла оливки.
Хоть и знаю все дорожки,
а в Кордову не вернуться.
Лошаденка черная, красная луна,
а вокруг поля да ветер.
Смерть меня стережет
с твоих башен, Кордова.
Ой, дорожка дальняя,
лошаденка резвая!
Смерть меня поджидает
по дороге в Кордову.
Кордова,
далекая моя, единственная.
Cancion del jinete
тополей аллеи уходят,
остается отблеск,
тополей аллеи уходят,
остается ветер
расстилается ветер,
как саван, под небом
на плаву остается
на реках тихое эхо
светляков засыпана зернами,
память моя застонет
Крохотное сердечко
кровоточит на ладони
Preludio
Начинает стонать гитара.
Раскололась похмельная рюмка*.
На рассвете стонет гитара.
Этот стон скрывать бесполезно.
Скрыть его невозможно.
Она стонет так монотонно,
как вода, она стонет
так, как воздух
среди снегопада, стонет.
Этот стон скрывать невозможно.
О далеких краях она стонет.
Словно это песок раскаленный,
о камелиях белых стонет.
Словно стонет стрела без цели.
Словно стонет вечер без утра.
Словно мертвая птица о ветке.
О, гитара!
Пять клинков тебе сердце терзают.
Se rompen las copas
de la madrugada – вторая фраза стихотворения
позволяет также перевести ее как
«Распускается крона рассвета».
La Guitarra
Моя яблоня,
у тебя уже тень и птицы.
Из моих причудливых снов
подымается ветер.
Моя яблоня
окунула в зелёное руки.
Уже в марте я разглядел
белый лоб января.
Моя яблоня
(внизу ветер)
Моя яблоня
(вверху небо)
Huerto de marzo
Ах, девочка,
злая моя любовь!
Слива и апельсин.
Ах, девочка,
светлая девочка!
Апельсин
(брызги солнца)
Слива
(на гальке у воды)
Naranja y limon
Крик чернеет в воздухе
очертанием кипариса.
(Бросьте меня горевать
на этом поле.)
Все сгнило на свете,
осталась лишь тишина.
(Бросьте меня горевать
на этом поле.)
На черном небе
только укусы костров.
(Говорю вам: бросьте меня горевать
на этом поле.)
\Ay!\
Навсегда в моей памяти
с отблеском серебра,
росой на камне.
В ровном поле
прозрачное озеро,
заглохший родник.
Temblor
Луна входит в кузницу в платье,
с турнюром из лилий.
А мальчик глядит, пораженный.
А мальчик застыл, пораженный.
И в воздухе потрясенном,
манящие, непорочные,
луна показала груди,
что словно застывшее олово.
– Луна, беги прочь поскорее.
Не то воротЯтся цыгане,
скуют тогда светлые кольца
из сердца они твоего.
– Нет, мальчик, дай я потанцую.
Когда возвратятся цыгане,
найдут тебя на наковальне
с закрытыми туго глазами.
– Луна, скачи прочь поскорее,
держу лошадей в поводу.
– Нет, мальчик, дай я потанцую.
Не мни мне крахмальное платье.
Все ближе копыта,
что бьют в барабаны равнины.
А в кузнице – мальчик,
глаза его туго закрыты.
Прищурив глаза,
задрав вверх гордые головы,
из рощи выходят,
как бронза и сон, цыгане.
Как ухают совы!
Как ухают совы на дереве!
Взяв мальчика за руку,
уводит луна его в небо.
А в кузнице плачут цыгане,
от горя кричат цыгане.
А ветер, как парус, как парус.
А ветер, как стража.
Romance de la luna, luna
Когда всходит луна,
колокола пропадают
и появляются тропки,
по ним не пройти.
Когда всходит луна,
море накрывает землю,
и сердце чувствует – оно остров
в безбрежности.
В полнолуние нельзя
есть апельсины,
нужно есть зеленые
замороженные ягоды.
Когда сотней одинаковых лиц
всходит луна,
всхлипывает в кармане
серебряная монета.
La luna asoma
Когда я умру,
похороните меня и гитару
в песке.
Когда я умру —
среди апельсинов
и мяты.
Когда я умру,
похороните меня
хоть на флюгере.
Когда я умру!
Memento
Деревья!
Вы стрелы,
упавшие из лазури?
Что за грозные лучники вами стреляли?
Может, звезды?
Ваша музыка – птичья душа,
глаза Бога,
идеальная страсть.
Деревья!
Узнают ли шероховатые корни
в земле мое сердце?
Arboles
Пунцовая женская грудь солнца,
синеватая женская грудь луны.
Торс наполовину коралл,
наполовину серебро и сумерки.
Arlequin
Не хотел.
Не хотел ничего тебе говорить.
Но в глазах у тебя
два шальных дерева
из золота, ветра и смеха
качаются.
Не хотел.
Не хотел ничего тебе говорить.
Al oido de una muchacha
На закате соперники
персик и сахар.
Солнце внутри вечера,
словно косточка в абрикосе.
Нетронутый кукурузный початок
усмехается желто и твердо.
Август.
Дети заедают
черный хлеб спелой луной.
Agosto
Не моя ли Лусия
стоит босая в ручье?
Три необъятных тополя,
одна звезда.
Прокушенная лягушками
тишина —
как вуаль
на зеленых веснушках.
