Страница 2 из 4
– Ну что, Надька, – сказала тюремщица старческим хриплым голосом, – не загнулася ещё? Я те завтра сама верёвку намылю! А-ха-ха! Нате, жрите!
Надзирательница швырнула на пол две железные миски. Надежда подвинула свою тарелку девушке:
– Я не буду, скушайте за меня.
– Эту баланду? – ответила девица. И надзирательнице: – Слушай, мымра, пригони мне пару коржей с Елисеева.
– Эко, куда хватила, – противным голосом заскрипела старуха. – Крем-брюле не желаете?
– Оттопырь карман, мамка. Я тебе денег дам.
– Мамка в борделе, – сказала тюремщица. Гони червонец, профура. И полтишок на извозчика.
Шалава пошарила между грудей и выудила оттуда пачку денег. Отделила одну купюру и протянула тюремщице: «Только чтоб в масле и со сметаной».
– Ага, скапидару тебе в одно место.
Тюремщица взяла денежку, посмотрела её на свет и вышла из камеры.
Далее опишу действие пунктиром.
Битый час коммунарка рассказывала распутной девке о мировой революции. Терпеть осталось недолго. Пролетарии ликвидируют буржуев, и власть будет принадлежать трудовому народу. Дед в соседней камере слушал её крамольные речи и говорил изредка: «Эвон как?!». Других слов у него не было.
Надзирательница принесла коврижки шалаве. Надежда от еды опять отказалась.
Под конец распутница настолько прониклась идеями революции, что решила пойти на заклание вместо коммунарки (эх, жисть моя копейка!) и накрыла свою голову её красным платком.
Но тут раздались громкие взрывы, частая стрельба и солдаты в шинелях прокатили по авансцене пулемёт «Максим». В камеру ворвался боец с винтовкой и красным бантом на груди. Он закричал почему-то в зал: «Товарищи! Революция свершилась! Свободу рабочему классу!»
Сцена наполнилась шумной ликующей толпой. Бойцы разломали железную клетку тюрьмы и с грохотом выбросили её за кулисы. Из звуковых колонок донеслась мелодия «Варшавянки». В центре сцены образовалась пирамида из рабочих и солдат. Они пели: «Смело мы в бой пойдём за власть Советов и как один умрём в борьбе за это!». На вершине пирамиды оказалась Алла Порезова. Она была красивой и махала залу красной косынкой.
Занавес.
Ещё не смолкли звуки революционного гимна, когда на сцену вышли участники спектакля – актёры, режиссёры и статисты. Поклоны артистов, благодарные аплодисменты публики. Какие-то женщины вручили цветы режиссёру, Порезовой и распутной шалаве. Я был единственным зрителем, который подарил букет тюремщице Ладе Саидовой. «Подожди меня», – сказала она сквозь общий шум.
Ждать я не стал. Через оркестровую яму, по железному трапу, поднялся к длинному ряду гримёрок. Этот путь я знал с детства. Нашёл фанерную дверь с табличкой «А. Ф. Саидова». Вежливо постучал и услышал:
– Да-а-а, кто там?!
– Это я, – говорю, – можно к вам?
– Заходи, лишенец! – сказала Лада скрипучим голосом тюремщицы. Потом уже своим: – Минутку, Андрей, я только оденусь.
Лада была в пушистом халате, надетым на голое тело. Её лицо блестело от слоя косметического вазелина.
– Не смотри на меня, – сказала Лада. – Я сейчас страшная.
– Красоту ничем не испортишь, – успокоил я артистку и уселся в кресло за её спиной.
Гримёрка была крохотной с длинным столом во всю стену. На столе стройные ряды разномастных баночек, коробок и флаконов. Засохший букет прошлогодних цветов в китайской вазе. Мои астры лежали рядом. Овальное зеркало в багетной раме отливало жёлтым. В нем отражалась уже красивая Лада. Потом она смыла остатки грима у фаянсовой раковины и сказала:
– Отвернись, охальник, я оденусь.
– Я зажмурюсь.
Я закрыл лицо ладонями, однако успел заметить взлетевший на вешалку халат и юное ослепительное тело артистки, отражённое в зеркале. Жаль, что этот миг пролетел очень быстро, словно вспышка далёкой молнии.
– Ничего лишнего не увидел? – тут же спросила Лада.
– Лишнего – ничего! – честно признался я.
Что может быть лишним на теле обнажённой девушки?!
– Я уже, – наконец, сказала Лада, завязывая пёструю косынку на своей шее. Я открыл глаза. Девушка была в красной шёлковой блузке и чёрной короткой юбке.
По крутому трапу, мимо балок и манильских концов, мы спустились на сцену. Там неровными уступами возвышались столы из театрального реквизита. По их периметру восседала вся театральная рать. Мы с Ладой уселись в конце стола на лавочке, выкрашенной в контрастный болотный цвет. Много воды утекло с тех пор, но знаменитый гвоздь был на месте. Правда, его предусмотрительно загнули.
Главреж заканчивал свою речь:
– Ещё раз поздравляю вас, товарищи, с успешной премьерой! Нас ждут новые горизонты. Нотр-Дам-де-Пари, к примеру. И, как сказал Эмиль Золя…
– Водка греется, – заметил мой сосед слева.
– На Париж! – закончил свой тост главный режиссёр. – Ура!
Крики «Ура!» заглушили звон антикварных сосудов. Кто-то водрузил на голову режиссёру корону из кровельного железа. На его колени по очереди падали две девицы. Одна кормила режиссёра с вилочки, другая целовала в щёку и тут же бережно вытирала помаду салфеткой.
– Чего они к нему липнут? – спросил я Ладу.
– Хотят с ним дружить, – ответила она, – от Шилова зависит утверждение на главную роль, и вообще…
– А «вообще» – это что?
– Зарплата, к примеру, или очередь на квартиру.
Режиссёр Шилов был так себе. Узковат в плечах, очкарик, с глубокими залысинами у покатого лба. Острый нос и блестящие мокрые губы.
– Было бы кого соблазнять, – заметил я.
– Се ля ви, Андрей. Пройдёт тысяча лет, а в театре всегда будет так: в Дульсинеи – через койку.
«А в тюремщицы – через ВГИК», – подумал я, но вслух не сказал.
Стол был занят, в основном, напитками. Их было три вида: вермут, портвейн и водка. Посуда отличалась музейным разнообразием. Тут были и керамические шкалики, и гранёные стаканы, и даже спортивные кубки.
Режиссёру наливали водку в кривой рог. Для закуски на столе оставалось мало места. В меню не было изысков: огурцы из бочки, олюторская сельдь, болгарские томаты, варёная колбаса за два рубля, двадцать копеек.
Один тост тут же следовал за другим. Пили за успех спектакля, за прекрасных дам, за здравие режиссёра и всех присутствующих.
Стройный красавец, герой-любовник, поднял кубок с барельефом Юлия Цезаря:
– Товарищи! Надо ставить Хемингуэя! А именно, «По ком звонит колокол».
– Пороху не хватит, – пробурчал ветеран Базыкин.
Артиста это замечание не смутило:
– Роль Джордана папа Хэм написал специально под меня! – заявил он.
Мне было интересно смотреть на театральную публику. Похоже, что здесь собрались одни гении.
Рядом Наум Базыкин наливал портвейн распутной шалаве. При этом жалобно скулил:
– Нюся, мне пятьдесят! Мне уже не сыграть Гамлета!
– И Тома Сойера – тоже, – жестоко заметила Нюся.
– Вот я сейчас уйду! Совсем уйду. Что будет, если я уйду?! – канючил Базыкин.
– Я буду безумно скучать, – ответила Нюся, облизывая куриную ножку.
Базыкин встал и ушёл. Но тут же вернулся и сел за стол:
– Нюся я в самом деле уйду. Совсем уйду от вас. Что после меня останется?!
– Улыбка, Наум, как у чеширского кота! – ответила Нюся.
У Базыкина был полный рот железных зубов.
– Эх, молодёжь! – сокрушался захмелевший ветеран.
Из президиума закричали: «Горько!» Там Алла Порезова в фате и шляпе целовалась с режиссёром Шиловым. Потом какой-то танцор выдал чечётку, а Порезова изобразила кан-кан на столе. Все узнали какого цвета у неё трусики.
Мы с Ладой ушли по-английски, не прощаясь. В фойе остановились у галереи с фотографиями.
– Бойкив, Добружанский, Виббэ, Портнов, – читал я незнакомые фамилии. И не услышал, как Лада тихо сказала себе: «Кому же дать, чтобы получить роль Лауры?!»
В нашем ауле, если хочешь увидеть друга, приходи на улицу Карла Маркса. Это местный Бродвей. В одном его конце тонет в цветочных клумбах дом культуры имени Феликса Дзержинского, в другом – кинотеатр «Шахтёр» Там же баня, магазин и вытрезвитель. Вечером на Бродвее я встретил Серёгу Гладышева. Он рулил на мощном трехколёсном «Урале». Серж лихо тормознул возле меня и сдвинул на лоб мотоциклетные очки:
– Привет, Андрей, я как раз тебя ищу!
– Я тоже успел соскучиться, – сказал я.
– Есть настроение. Let’s break a bottle?
– Куда-куда ты меня послал?!
– Как говорят англичане – давай раздавим бутылочку?
– Звучит неплохо, – говорю, – но я пуст и магазин уже закрыт
– Есть идея.
В Серёгиной голове идеи не рождались. Они там жили. Серж выдавал идеи по мере надобности.
– Поделись с другом, – говорю.
– Расколем на коньяк Столетова, – сказал Серж. – У его папаши целый бар без дела пропадает. Бензин есть, махнём в пампасы, запалим костёр дружбы.
– Сумлеваюсь я, Сергей Вадимович, – говорю, – Столетов и бутылка – понятия несовместимые. Его любимый напиток – лимонад.
– В этом и есть красота замысла. Я позвоню ему, подкинь манетку.
Я протянул Серёге две копейки.
В автомате Серж набрал телефонный номер нашего друга.
– Здорово, Игорище! – закричал он в трубку. – Не спишь? Моряк Абинский здесь! Прямо с Сахалина! Выходи, мы сейчас подъедем! Не можешь? Какие дела?! Ты же знаешь, он боксёр, будет бить тебя по лицу, а я буду пинать ногами. Ждём!!!
Столетов – это наш одноклассник и интеллигент. Он всегда был большим, розовым и пухлым. В школе мы делили с ним одну парту. Две трети скамейки занимал Игорь. В любом помещении его было много. За солидные габариты Столетова прозвали Игорище.
Серж повесил телефонную трубку и сказал:
– Прыгай в люльку.
– Full ahead! (полный вперёд), – выдал я морскую команду. – Твоя машина?
– От папы, по случаю окончания второго курса.
– Под финиш будет тебе «Москвич».
– Лучше «Жигули», – сказал Серёга и дал газу.
Отец у Серёги был знатным металлургом и очень большим начальником. Домой его привозили на чёрной «Волге».
Мы остановились у дома Столетова. Три этажа, два подъезда, высокие окна.
В детстве я часто видел у этого дома припаркованный военный автомобиль-амфибию. Говорили, что машину подарил изобретателю угольного комбайна сам товарищ Сталин.
Открылась дверь. Озираясь, боком, через неё протиснулся Игорь Столетов.
– Здравствуй, Андрей, – сказал он тонким голосом. – Серёга, привет!
При этом взгляд Игоря блуждал по окрестностям. Серж говорил про него: «Идёт – перекрытия считает». Столетов мог пройти мимо тебя и в упор не заметить.
– Не отвлекайся! – командирским голосом сказал ему Серж. – Мы едем в лес, закуску организуем в поле, а вот с горючим – полный швах… Вся надежда на тебя.
– Ну вы даёте! – запротестовал Игорь. – Отец уже спит, спросить не у кого.
Серёга стянул с руки мотоциклетные краги.
– Ещё слово и я брошу в тебя перчатку! Дуэль на пистолетах. Абинский будет секундантом. Учти, в тебя трудно промазать!
Надо было дожать приятеля и сделать его собутыльником.
– Игорь, помнишь нашу партизанскую юность? – спросил я. —Тогда я держал палец на спуске, а ты был на стрёме. Сейчас твоя очередь рискнуть.
В шестом классе мы с Игорем сделали партизанскую бомбу. В отцовской библиотеке Игорь нашёл рецепт изготовления самодельной бомбы. Такие мины делали партизаны во время войны. Все компоненты были под рукой и мы эту бомбу сделали. Детонатором служила ружейная гильза, заряженная бездымным порохом. Взрыв устроили на пустыре, за городом. Тумблером я включал электрический запал от батарейки. Игорь трусливо удрал подальше и спрятался за деревом.
Бабах! Взорвался детонатор и адская смесь разлетелась во все стороны. Фокус не удался. Летом мы повторили эксперимент, но тоже без успеха. «Где-то мы не соблюли технологию», – потом сказал Игорь.
Но мы отвлеклись.
– Бомба и коньяк – это разные вещи, – теперь возражал Игорь.
– Бери пузырь из второй шеренги, – учил его Серж. – Никто и не заметит.
– Как я пройду через комнату? – замялся Игорь. – Там маман в телевизоре.
– Кинешь бутылку в окно. Андрей поймает. Он же боксёр, у него реакция Льва Яшина.
Кто не помнит – Лев Яшин, самый знаменитый вратарь всех времён и народов.
Игорь вздохнул и поплёлся к подъезду, словно на плаху. Через несколько минут его силуэт возник на балконе:
– Где вы? – услышали мы его голос.
– Давай сюда! – крикнул ему Серж.
Игорь бросил снаряд в темноту и бутылка с глухим стуком приземлилась в клумбу. Слава богу, не разбилась.
– Что с него взять? – сказал Серж. – Зуб даю, он промажет в первую брачную ночь.
Игорь появился в плаще и литых резиновых сапогах. Серж сказал:
– Ты бы ещё зонтик взял!
– И лыжи, – добавил я.
– Ага! Вдруг там клещи!
Игоря, как самого тяжёлого усадили в коляску. Я устроился за кожаной спиной водителя. И мы помчались. Миновали частные дома пригорода и выехали на ровный асфальт Садопарка. Справа тёмным овалом проплыло Щучье озеро. Дорогу перебежала серая кошка. При свете фары её глаза сверкали яркими изумрудами.
– Плохая примета, сбавь скорость, – посоветовал Игорь водителю.
Серж, наоборот, добавил газу. У склона горы Лысухи Серёга затормозил.
Лысуха – самая крутая гора в нашей округе. На лыжах скатиться с её склона решались самые отчаянные сорванцы. Серж не стал этого делать из благоразумия, Игорь – из трусости. «Абинскому море по колено!» – сказал Серж, после того, как я вихрем скатился с горы. Тогда я и не подозревал, что стану моряком.
– Место пристреляно, – сказал Серж и заглушил мотор, – дрова слева, закуска – справа. Девочки дальше, в пионерском лагере.
За дорогой начиналось колхозное поле. Там Серж с Игорем нашли пару жёлтых огурцов и несколько спелых помидоров.
– Надо помыть овощи, – сказал Игорь.
– Оботри о штаны, – посоветовал я.
Я уже запалил костерок. Похвастался:
– Настоящий таёжник тот, кто в течение месяца разжигает костёр одной спичкой.
Серёга разлил коньяк в гранёные стопки:
– За дружбу!
– Компай симасё! – сказал я на японском.
Коньяк был хорошим. Старший Столетов знал в этом толк.
– Клопами пахнет, – сказал Игорь.
– Когда ты их пробовал в последний раз? – спросил Серж.
– Бог миловал, – ответил Игорь. – Мне больше нравится «Цинандали».
Мы выпили снова и захрустели огурцами.
– Коньяк надо закусывать сыром, – сказал Игорь.
– Из летающих не едим самолёт, из ползающих – трактор! Всё остальное годится.
– Теперь, каждый о себе, – сказал Игорь, – всё-таки два года не виделись…
– Чего рассказывать? От сессии до сессии живут студенты весело, – сказал Серж. – Зимой учёба, летом строй-отряд. Воздвигли зимний коровник в Ольховке. Кстати, там я научился водить трактор.
– Девушки в антракте? – спрашиваю.
– Ну, это по ходу, – ответил Серёга. – Мы с тобой начали шалить ещё в школе.
В Гладышева была тайно влюблена одноклассница Лида Шварц. На выпускном вечере нам разрешили выпить по стакану портвейна. Захмелевшая Лида насмелилась подойти ко мне:
– Андрей, будь другом, скажи Гладышеву, чтобы он пригласил меня на вальс.
При этом девушка покраснела, как помидор. Я передал её просьбу Серёге. Во время танца Лида светилась от счастья, как Наташа Ростова на первом балу.
– Твоя Света – красивая девушка, – сказал я Серёге. – Где такие водятся?
– На медицинском, – ответил Серж. – Она феномен. В уме умножает трёхзначные числа.
– Красивая и умная – редкое сочетание, – сказал Игорь. Потом смущённо добавил: – У меня ещё не было девушки…
– С моё поплаваешь! – сказал я.
– Какие твои годы?! – пошутил Серж. – Андрей, например, общался с гейшами.
– Ты был в Японии?! Как там? – спросил Игорь.
– Нормально. Помаленьку загнивают. Но работают, как черти.
– Скажи что-нибудь на японском.
– Фнэ, например, это пароход. Онна – женщина. Онна кудасай – хочу женщину. На японском говорить легко. К примеру, как сказать плохое пальто?
– Откуда я знаю?!
– Кимоно-то-херовато! А гулящая женщина?
– ?
– Я сука-само-то!
Посмеялись. Потом Игорь спросил:
– Ты и в Корее был?
– Два раза. Возили цемент в Напхо и Хыннам.
– Правда, что корейцы собак жрут?
– Жрут.
– И ты ел?!
Я не успел ответить. На тропинке метнулся луч фонарика и на поляну вышли три фигуры.
– У нас гости, – сказал я.
К костру подошли два здоровенных амбала и третий – мелкий, метр с кепкой. Самый длинный, с фонарём, посветил нам в глаза и спросил:
– Пацаны, закурить есть?
Обычный вопрос, перед тем, как подраться. Я протянул ему пачку сигарет. Длинный взял сигарету и сунул пачку в карман.
– А выпить?
– А нету, кончилось, – я кивнул на пустую бутылку.
Мелкий взял бутылку, оценил этикетку:
– Секи, братва, здесь был коньяк.
Луч света упал на лицо другого парня. Я его сразу узнал:
– Шая?!
– Боксёр?!
Один из наших гостей был Костя, по кличке Шая. С ним я познакомился в детстве. К нашей улице примыкал беспокойный район, который дразнили Уйка. По названию мелкой речки, которая протекала рядом. Там, в старых дощатых бараках, обитали сплошь хулиганы и бандиты. Пацаны кучковались в шайки, на досуге играли в ножички и пристенок, забавлялись картами. Если чужак случайно появлялся в Уйке – сто процентов он получал добрых оплеух. Через эти бараки я ходил к своей бабушке, матери моего отца. Однажды мне путь преградили двое пацанов с обычным вопросом: «Ты кто? Чего здесь шаришься?» Остальная ватага сидела на завалинке у барака.
