Дионисий Шервуд
Миры темных эпох
Пролог
В жизни каждого человека наступает момент, когда он должен сесть в мягкое кресло и вглядеться в полутьму комнаты. Если это сделать вовремя, то память и разум подтолкнут взять в руки перо, ручку, диктофон или иной предмет, соответствующий эпохе. Именно так творятся самые совершенные и искренние истории человечества. В такой момент человек не сможет ни солгать, ни умолчать о себе, о тех, кто окружал его, о друзьях и врагах.
Я – Тери-Дион Балион, начинаю свою собственную историю. Я – человек, волею судеб, прошедший сквозь эпохи, сквозь пространство и время.
Услышав подобное, сторонний человек-оптимист подумал бы, что я изобрел машину времени, скептик, скорее всего, уверял бы всех, что я сошел с ума. Какой-нибудь ученый муж своими формулами попытался бы доказать верность или неверность моих заверений, но истинность моих слов могут доказать только люди, бывшие рядом со мной все эти годы. Хоть это и крайне трудно в физическом мире, но я, своей памятью и пером, вновь соберу их всех вместе со всех концов Вселенной.
Глава 1
– А вот здесь мы точно никогда не бывали! – гаркнул еле стоящий на ногах Дракс и ткнул пальцем в сторону глубокого дверного проема, возникшего в стене старого дома, словно из ниоткуда.
Огонь горящего фитиля масляной лампы неровно освещал из-под мутного плафона затертую временем и нечистыми руками надпись на темной дощечке. Та висела прямо над входом в очередное злачное заведение, оказавшееся на нашем пути, и её кривые буквы гласили: "Кот и хвост".
– Судя по названию, ничем хорошим здесь не угостят! – брезгливо заявил Настис и с высоты своих шести с лишним фунтов громко икнул на всю улицу, которая тесно и негостеприимно обступила нашу компанию каменными стенами домов, что вплотную приткнулись друг к другу серыми боками.
Дверь кабака резко распахнулась и на булыжную мостовую легла тусклая желтоватая полоска света. Перед нами проявилась широкая округлая фигура, слегка раскачивая руками, свисавшими до колен. Сделав еще пару шагов вперед, лысый детина уставился на нас мутными, как у позавчерашней рыбы, глазами. Через пару мгновений игры в гляделки, не проронив ни слова, он просто отошел в сторону и приглашающе махнул в сторону входа в заведение.
Дракс гордо тряхнул головой и заплетающейся походкой пошел на огонек. Я тяжко вздохнул, предчувствуя неприятности по ту сторону дверей, хлопнул Настиса по плечу и последовал за другом. Нырнув в широкий дверной проем, я оказался в просторном помещении с низкими потолками, тесно заставленным разносортными столами, стульями и скамейками. Воздух в кабаке, по традициям заведений подобного рода и уровня, был наполнен запахами разлитого по полу и стенам пива, вонючим дымом каких-то благовоний и потом. Я невольно сморщил нос, но с упорством, достойным звания настоящего друга, проследовал в центр зала к уже гордо сидящему за круглым столом Драксу.
– Лучшего пойла мне и моим друзьям! – чуть визгливо проорал Дракс и его рука взметнулась, призывая внимание кабатчика.
Тот невозмутимо стоял за невысокой деревянной стойкой и медленно протирал несвежим полотенцем глиняные кружки. Бросив быстрый и, как мне показалось, презрительный взгляд, он коротко кивнул головой и полез куда-то под стойку.
– Представляю, какая гадость тут на лучшее, – проворчал я и приложил ладонь к носу. Очень захотелось достать надушенный платок и дышать исключительно через него.
– А нам нальешь? Или мы рожами не вышли пить с такими? – раздалось откуда-то справа от меня.
Там, за прямоугольным столом, восседала компания из семерых принеприятнейших типов неопределяемого на глаз возраста из-за их мешковатых, давно нестиранных одежд и спутанных сальных волос на головах и подбородках. Они глядели на нас словно охотники на добычу, не пряча явных намерений нарваться на ссору.
– С такими – это какими… такими? – спросил Дракс, явно сильно перебравший и совершенно не чувствовавший опасности.
– Не с высокородными! – сказал одни из этих семерых.
Он поднялся, опершись на грубую столешницу ладонями, и глядел на нас с дикой ненавистью потемневшими до черноты глазами.
– С такой свиньей мы точно пить не будем, – не глядя ответил Дракс и тут же раздался громкий стук падающих деревянных табуретов и скамеек.
Все семеро подскочили и направились прямиком к нашему столу, сжав кулаки и глядя исподлобья.
Дракс все же соизволил развернуться на громкий звук падающей мебели, и его лицо стало бледнеть, а пьяный гонор предпочел тихо испаряться вместе алкогольными парами. Дракс никогда не был особым смельчаком, а дух храброго воина перелился в него исключительно из винных кружек, опорожненных за этот вечер.
– Нарвались таки на неприятности, – промолвил Настис и с тоской взглянул на уже довольно близко подошедших молодчиков.
Не зная толком, что делать, я поднялся со стула и развел руки в примирительном жесте. Но не успел и слова промолвить, как мощный удар в челюсть свалил меня на заплеванный пол. Перед глазами поплыло и, к моему ужасу, вдруг захотелось заплакать от обиды и охватившей меня беспомощности. Надо мною закрутились тела, чья то нога больно врезалась мне в ребра, потом еще и наступили как на коврик о который вытирают ноги.
Не помня себя, я извернулся и пополз к выходу, стараясь подняться на ноги. И как только мне это удалось, стремительно вылетел в темноту улицы. Я хотел помчаться подальше от сюда не оглядываясь, но содрогнувшись от собственной трусости, заставил себя остановиться и развернулся в сторону кабака. Я колебался – входить… не входить. Но тут благосклонная судьба все решила за меня. С шумом и воем сквозь неширокие двери протиснулся клубок тел из которого почти одновременно вылетели мои изрядно помятые друзья.
– Бежим! – крикнули они одновременно и, схватив за рукава куртки, потащили меня куда глаза глядят.
Промчавшись несколько кварталов, мы остановились и в изнеможении привалились к холодным каменным стенам ближайшего дома.
– Оторвались вроде, – прошептал Настис, тяжело дыша и вытирая кровь со щеки, – тебя, Дион, похоже, эти мерзавцы вынесли первым? Ты молодец, если бы не этот подлый удар – надавали бы мы им!
– Молодец, Дион, – повторил за Настисом Дракс, – я вот от страха к стулу прирос, а ты встал этой толпе навстречу, словно герой древних легенд против толпы варваров!
Я пытался уловить в их словах упреки и хоть какие-то намеки на сарказм, но, похоже, они действительно искренне восхищались и в кутерьме драки не заметили моего трусливого побега. Волна стыда пробежалась внутри и воспламенила щеки. Спасибо ночной тьме, что не дала разглядеть друзьям мое истинное состояние.
Умыв лица и руки у ближней сточной бочки, мы огляделись, стараясь определить в какой квартал нас занесло. И вскоре с облегчением поняли, что ноги понесли в нужную сторону и наши убежища не так уж и далеко. Пожав друг другу руки и обнявшись, мы молча разошлись в разных направлениях.
Быстро, широко шагая и часто оглядываясь на ходу, я почти подбежал к своему дому. Стараясь не шуметь дверьми и легче шагать по старой скрипучей лестнице, я поднялся в свою комнату. И лишь скинув только сапоги и куртку вместе с широким ремнем, рухнул на постель и провалился в глубокий сон с надеждой там вылечить свое задетое самолюбие и щемящую тоску. Едва сомкнулись веки, я ушел в совершенно другой мир, который был лишь мой и ничей более.
Здесь я был свободен, как мой друг ветер, который упругими тонкими пальцами мягко зарылся в мои длинные волосы. Он игриво пощекотал мою шею и щеки, словно приглашал поиграть в пятнашки как расшалившийся приятель. Покрутившись легким вихрем вокруг, он полетел вперед, поднимая широкие волны спелой пшеницы и играя тонкими гибкими стволами молодых деревьев, редко поросших по краям полей. Вольный и легкий, он понесется дальше, далеко на север, пока не удариться в крутые бока Великого Хребта, чьи вершины вечно покрыты чистым снегом.
Может этот ветер растечется по острым камням и, раздвоившись, побежит воздушными потоками вдоль скал на восток и запад, поднимая пыль на редких горных тропках и нешироких дорогах, круто взбирающихся к пограничным башням и заставам. Промчавшись вдоль каменных массивов весь день и всю ночь не жалея сил, он вырвется на просторы Тихого моря и, вдоволь поиграв солеными брызгами, промчавшись у морских берегов, минуя прибрежные большие и малые города, вновь сольется в один поток над сверкающими медью крышами столицы. Погнав по длинным волнам белых барашков, набравшись сил и возмужав, ветер понесется к неведомым южным землям, где на каждой прибрежной скале стоит каменная крепость, а вдоль берега высятся неприступные рукотворные стены. Их я никогда не видел воочию, слышал лишь пересказы стариков, а остальное уже дорисовывало мне воображение ребенка шести лет от роду.
– Дион! Сынок!
Ласковый голос мамы повернул мою голову. Я засмеялся и, привстав на цыпочки, помахал рукой. Глядя на меня, мама улыбалась мягко и чуть печально. Стоявший рядом с ней мой отец, высокий и мускулистый, обнял ее за плечи и помахал мне в ответ широкой натруженной ладонью.
И вдруг, откуда-то сверху между нами непрошено упала серая прозрачная шаль, сделав фигуры родителей расплывчатыми, скрывая тонкие черты родных лиц.
– Мама! Отец!
Я протянул к ним руки и попытался побежать в их сторону, но с трудом сделал лишь пару шагов. Ткань между нами становилась все плотнее, постепенно закрывая от меня тот мир, где остались мои родители.
Страшное отчаяние одиночества душило, выплескиваясь наружу теплыми ручейками слез.
– Ничего не бойся, Тери-Дион! – прозвучал сильный голос отца, – надежда и вера – вот твоя сила! Сила, которая никогда не уйдет от тебя, будь ты хоть даже старым или больным! Такую силу от тебя никто не отнимет!
– Береги себя, сынок! – добежал до меня нежный голос матери.
Всего три слова, но сколько устремленной ко мне любви! Фигуры размылись, почти пропали и превратились в два сияющих золотистых облачка. Они стремительно взмыли вверх, в ворота меж белых облаков и пропали. Я замер, сложив ладони на груди и глядя вверх, ожидал, что вот прямо сейчас отдернется эта завеса, и я снова увижу любимые лица.
Земля вдруг затряслась и раздвинулась, раздался грохот гигантских барабанов и я полетел, раскинув широко руки, спиной вниз, обреченно и безмолвно ожидая удара.
– Дион! Подъем лежебока!
Я сдернул с себя тонкое шерстяное одеяло и рывком сел на жесткую тахту, не дожидаясь, когда на лицо польется струя холодной воды.
Мой слуга, старый вояка Артос, сейчас громко стучавший кулаком в обшарпанную деревянную дверь, сызмальства приучил меня к молниеносному подъему. Это происходило так, что вначале срабатывало одно лишь тело, а голова все еще находиться в королевстве снов.
Курсантам-выпускникам Императорской военной академии по уставу уже позволялось жить не в казарме, а на съемных квартирах со слугами, так как мы считались уже почти состоявшимися офицерами. Вот Артос и вернулся к процессу моего воспитания, как только пришло время. Впрочем, я был этому рад и, иногда, даже очень.
Моего денежного содержания едва хватало на две комнатки в мансарде ветхого дома на далекой от престижности восточной окраине огромного столичного Мертогра. Этого город, испещренного многочисленными улочками, покрытыми, даже солнечным днем, серым полумраком тени от тесно стоявших каменных домов. Здесь же недалеко поселилось несколько моих друзей по академии. Вечно с пустыми карманами, они всегда каким-то чудом наскребали мелочь на кружку местного дешевого пойла. Настис и Дракс были такими же, как и я, молодыми парнями, отцы которых верно служили во имя Империи и особо отличились на полях битв и сражений, там же и полегшие в сиянии славы всё той же Империи.
С трудом продрав глаза и сонно покачиваясь на краю тахты, я взглянул прямо перед собой. На мутном стекле окна едва-едва проклюнулась красноватая точка отблеска рассвета.
– Артос, почему так рано? – хрипло прошептал я, а голову снова потянуло в сторону призывно манящей меня подушки.
– Эх, Дион, мальчик мой! – пророкотал мой воспитатель. – Ты в своих увеселительных вечерних прогулках по городу, совсем память растерял! Сегодня с южных земель прибывает Большое посольство. На девять утра назначено всевойсковое построение на Портовой площади. Ну? Вспомнил, наконец?
Артос передвигался по комнате короткими шагами слегка вперевалочку и, не переставая громко ворчать, поджигал от огарка расставленные его хозяйственной рукой свечи, так что в моей тесной комнатушке становилось относительно светло и даже чуть теплее.
Точно-точно… построение! Торжественный парад и встреча заморских гостей. А после переговоров дипломатов от обеих сторон, по большому счету формальных, как говорят знающие люди, состоится крупнейший за последние сто лет военный поход за Хребет. Причем в нем примет участие всё Имперское войско в союзе с новыми южными друзьями. Уже как месяц только про это и шепчутся все в каждой таверне и трактире, кабачке и харчевне. А наши герцоги и графы уже делят между собой куски новых земель, про что я точно знал от их младших сыновей, что обучались в нашей Академии.
С усилием фокусируя зрение, я обвел глазами свою комнатку, не отягощенную излишком мебели, – лишь кровать, маленький кривой стол для занятий. И ещё пара табуретов, на одном из которых уже стоял большой медный таз для умывания, а кувшин с водой призывно покачивался в крепких кряжистых руках слуги.
Артос был ниже меня на полторы головы, но в плечах шире раза в полтора, как минимум. Не смотря на довольно преклонный возраст, Артос был настолько могуч, что подковы, гнущиеся в его руках, казались просто толстыми кусками кожи. Длинные темно-рыжие волосы без единого вкрапления седины, как обычно были стянуты на затылке в тугой пучок толстым кожаным шнуром. Такого же цвета густая борода опрятно расположилась на его выпуклой, мощной груди закрывая ее примерно до середины, а на щеках она сливалась в единый монолит с усами, над которыми гордо навис широкий мясистый нос со следами неоднократных переломов. Портрет довершали темно-зеленые глаза, которые тускло поблескивали, будто бы из глубоких ущелий, находясь под защитой крепких, как горные хребты, надбровных дуг и кустистых бровей.
– Артос, ты вообще спишь когда-нибудь? – промямлил я еле ворочая опушим языком.
Мало того, что он выглядел в такую рань невероятно опрятно, так уже и облачен был во всеоружии – в кольчугу, доходившую ему почти до колен, с разрезами по бокам и в сапоги грубой кожи на толстенной подошве. На широкой перевязи висел его меч, широкий и непривычно короткий, – таким, при определенной сноровке, и дрова можно было бы порубить. Вообще вся эта амуниция вышла из употребления с десяток лет назад, если не больше, и среди воинского сословия стала символом грубятины и отсталости.
– Сплю, Дион, и даже больше чем положено. Этот город слишком изнеживает человека! И воин здесь превращается в отвратительного щеголя и тряпку!
– Это камень в мой огород? – подошел я к нему шаткой походкой.
Струи холодной воды потекли на мои ладони и я размазал влагу по лицу.
– Это не камень, это булыжник, – проворчал Артос себе в усы, и еще тише добавил, – отец твой другим был.
– Почему же другим? – удивился я, продолжая растирать влагу по лбу, макушке и затылку. – Ты всегда говорил, что мы с отцом очень похожи?
Старик еще несколько раз плеснул мне воды в сложенные ладошки. Я с удовольствием подставил под струю шею и бодрящий холодный ручеёк растекся по спине и плечам, потек по лицу, попадая в глаза и нос, заставляя меня фыркать и отплевываться. Постепенно свежесть проникла через мельчайшие клеточки кожи и выгнала остатки сна и следы ночных приключений. В голове прояснилось и я вполне был готов прожить еще один день.
– Так каким был мой отец? С чего это вдруг с сегодняшнего дня мы с отцом перестали быть похожи?
Артос подал мне свежее полотенце и не спеша присел на свободный табурет, который тут же жалобно скрипнул, словно молил о пощаде.
– Внешне ты сущий слепок своего отца. У тебя его глаза, фигура, сила и стать. Всякий, кто знает род Балионов, бесспорно моментально определит твою породу, но… – Артос положил ладони на колени и опустил голову.
– Что, но? – спросил я, не сумев совладать с приливом раздражительности.
Память об отце всегда вызывала во мне гордость и уважение. Он погиб когда мне не исполнилось еще и семи лет от роду и я с большим трудом мог вспомнить что-либо связанное с ним, но наш большой замок был полон рассказов и легенд о подвигах моего отца и его воинов. Говорили, что людей в свой отряд набирал отец лично, по только ему известным меркам. Одним из его людей и был Артос, ставший для меня нянькой и воспитателем вскоре после гибели отца.
– Твой отец соблюдал правила, – медленно и чеканно произнес Артос, – каждый день, всю свою жизнь – одни и те же правила.
Я подошел к аккуратно разложенной на столе одежде и, пока натягивал форменные брюки и тонкую хлопковую рубаху, с еще большим раздражением возразил Артосу:
– Какие ещё правила? Разве мой отец не был свободным человеком? Кто мог ему диктовать какие-то правила? Даже на войне он руководил своим собственным войском и подчинялся приказам только нашего Императора. Разве не так было дело?
– И, тем не менее, у твоего отца были правила, которые он принял сам, добровольно. Или ты вдруг перестал мне верить? – Артос пружинисто поднялся с табурета, – Ладно, завершай с одеждой, а я спущусь вниз и принесу перекусить для тебя.
– Только для меня?! – негромко воскликнул я, плюхнувшись на кровать, – А как же ты?
– Что я? – промолвил старик, открывая дверь, – я все сделал и уже ко всему готов. А ты еще нет, – сказал он после недолгой паузы и на мгновенье повернул голову в мою сторону. Мне даже показалось, что в его глазах блеснула влага.
Дверь закрылась и послышалось глухое бумканье грубых подошв по ступеням.
"Конечно показалось! Разве такой воин может проронить хоть слезинку?" – ворочалось в моей голове пока я пыхтя натягивал узкие в голенищах сапоги.
Закончив это нелегкое дело, я встал и прошел к окну. Красного цвета снаружи значительно прибавилось и за стеклом чернота с неторопливой легкостью уступало место всем оттенкам серого. Вроде бы и ночи уже нет, но и утро не торопится.
"А может его просто не видно из-за нагромождения этих камней, называемых домами?" – вдруг медленным облаком проплыла в голове неизвестно откуда взявшаяся мысль.
– Да, любезный, вы, оказывается, ещё и философ! – ответил я шепотом на приход этой незваной гостьи.
Пришлось даже с силой помотать головой, что бы вытрясти из её глубин набежавшие из ниоткуда меланхоличные размышления. После этого я надел лежавший на столе кожаный поддоспешник и стал затягивать его шнурами на боку. Не смотря на постоянные протесты с моей стороны, мои доспехи Артос хранил и чистил сам у себя в каморке, расположенной стена в стену с моей комнатой.
Наконец скрипнула дверь и в комнату боком ввалился Артос с огромным подносом в руках. В ноздри, не спрашивая разрешения, ударил аппетитнейший запах только что приготовленных на хорошо промасленной сковороде утиных ножек, усыпанных специями, и вареного картофеля, сдобренного почти свежей зеленью. Все это богатство вместе с кувшином разбавленного водой вина Артос взгромоздил на уже очищенный от одежды стол. Я сглотнул слюну и схватил табурет, чтоб тут же, как только Артос закончит с расстановкой тарелок, присесть к столу и начать набивать желудок, завывающий от проснувшегося голода.
– Ты пока ешь, а я за доспехами, – сказал Артос, наливая в мою кружку прозрачную светло-рубиновую жидкость почти до самого края.
Я, мыча набитым ртом, покивал и застучал потемневшей от старости серебряной ложкой по неглубокой, широкой тарелке с картофелем, держа жирную утиную ножку в другой руке и откусывая от нее большие сочные куски.
Довольно быстро опустошив тарелки, я откинулся от стола, отер полотенцем жирные потеки с лица и рук, и стал медленно попивать из кружки чуть терпкий напиток. Сытым взглядом прошелся по тесным стенам комнатушки. Едва тронутые штукатуркой скругленные по углам бока строительных камней теперь стали не такими уж сырыми и мрачными, как иногда мне казались. Глаза пробежали по уже заправленной кровати.
"И как он все успевает", – подумал я уже тысячный раз за свою короткую жизнь и замер увидев поверх одеяла небольшой свиток.
Я поднялся с табурета и крадучись подошел к кровати, чуть помедлил, оглядываясь, словно вор, и протянул руку к свитку. Он оказался плотным и увесистым. Не долго колеблясь, я развернул серую от времени, но удивительно чистую бумагу. Она выглядела так, словно этот свиток изначально хранился бережно и с любовью.
Буквы перед моими глазами складывались вроде бы в знакомые слова, но они были написаны явно задолго до моего рождения. Возможно, такими оборотами могли выражаться мои деды или даже прадеды. Я принялся со всем вниманием читать:
"Есть два пути: один – жизни, другой – смерти, и велико различие между двумя путями.
Путь жизни таков: во-первых, ты возлюбишь Бога, Создавшего тебя. Во-вторых, возлюбишь ближнего как самого себя и всего того, чего не желаешь, чтобы случилось с тобой, не делай другому.
Смысл учения, заключенного в этих словах, таков: благословляйте проклинающих вас, молитесь за врагов ваших и за гонящих вас. Ибо какое благоволение вы оказываете, если любящих вас любите? Не делают ли того же и язычники? Вы же любите ненавидящих вас – и не будете иметь врагов.
Воздерживайся от плотских и мирских похотей. Если кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую, и будешь совершенным…"
– Чушь какая! – громко воскликнул я оторопев.
Протер рукавом возле глаз и пробежался по тексту еще раз более внимательно, предполагая, что со сна у меня все буквы поменялись местами.
В этот момент дверь в комнату широко распахнулась и Артос вошел с моим доспехом. Его взгляд скользнул по кровати и сразу перескочил на свиток в моих руках.
– Артос, откуда взялась эта философская чушь в моей комнате! – грозно потряс я в воздухе свитком, – это ведь ты подкинул?
– Да, я, – спокойно ответил старик и подойдя к кровати, аккуратно положил железо, что было в его рука и стал раскладывать половинки кирасы, шлем, наручи и поножи.
– Объясни мне, что за вселенская несуразица здесь написана? Это кто мог додуматься любить врагов да еще учить кого-то подобному? Зачем другую щеку подставлять? Чтоб получить кинжал в спину? Да он просто дурак, этот твой писатель! Вот ты, например, учил меня убивать врагов мечом и копьем. Ты учил меня метать дротики и пользоваться пращей и арбалетом. Разве не для убийства предназначены эти умения? – с каждым словом я внутренне возгорался и ярился как разнузданный конь.
– Ты действительно считаешь, что я учил тебя убивать? – спокойно ответил склонившийся над доспехами Артос не оборачиваясь в мою сторону. – Я всего лишь обучал тебя пользоваться оружием, но убивать – нет, никогда.
– Но признайся, что в этом свитке ерунда полная написана? Какой блаженный это мог сочинить? И, главное, для кого это все изложено? – сказал я уже на тон ниже.
Спина старого воина медленно разогнулась, и он обернулся ко мне.
– А это и есть правила твоего отца, – с легкой усмешкой сказал он, – ты ведь не прочитал свиток до конца?
– Нет… – прошептал я пораженный очередной новостью от Артоса и медленно опустился на табурет, – не может этого быть.
Артос не спеша подошел ко мне и легко провел шершавой мозолистой рукой по моей коротко стриженной макушке.
– Твой отец, Дион, никогда не расставался с этим свитком, и велел мне передать его тебе в тот момент, когда, по-моему мнению, наступит подходящее время. Так было и так есть… – он подошел к столу и сгреб на поднос грязную посуду, поставив подсвечник на освободившееся место, и двинулся с подносом к двери. Отворив ее, он поглядел на меня. – Времени мало, но еще чуток есть – не растрать его даром! Читай, мой мальчик, читай.
Я поднял голову и взглянул на человека так хорошо знакомого с детства.
– Но, Артос… – тихо промолвил я, и все мои возражения застряли в горле, – ты… ты точно поел?
Он широко улыбнулся. В зеленых глазах мелькнуло такое тепло, что можно было бы согреть весь этот промозгший за ночь город. Он кивнул головой и вышел.
Я теребил в руках свиток, боясь снова развернуть его и узнать еще какую-нибудь страшную тайну которая принесет мне разочарование в том, кого я боготворил всю свою жизнь. Но руки по собственной воле развернули его и глаза побежали по буквам:
"…если кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Если кто возьмет верхнюю одежду, отдай ему и нижнюю. Если кто взял у тебя твое, не требуй назад…"
– Ну если Артос например попросит, или Дракс с Настисом, мы ведь друзья неразлучные еще с первого года обучения, конечно все отдам. Я даже без слов пойду с ними хоть за Великий Хребет! Ну а если кто-то чужой окажется? Да еще если он вдруг вор и мошенник? Мда… как все непонятно… – прошептал я себе под нос.
"Всякому просящему у тебя давай и не требуй назад, ибо Отец желает, чтобы всем было даруемо от Его благодатных даров. Блажен дающий по заповеди, ибо он безукоризненный. Горе же тому, кто берет, ибо если берет, имея нужду, то он неповинен, но если не имея нужды берет, до даст отчет, почему и для чего брал. Оказавшись в темнице, он будет допрошен о своих деяниях и не выйдет оттуда до тех пор, пока не отдаст последней монеты."
– Ну, вот тут уже кое-что понятно – вор и мошенник должен сидеть в тюрьме. Только получается, что блаженным быть хорошо и даже почетно? – недоуменно спросил я непонятно кого. – А я все время думал, что это слово вроде ругательства! Так, чего там дальше…
Я развернул свиток шире.
"Не убивай, не прелюбодействуй, не растлевай детей, не развратничай, не кради, не занимайся колдовством и чародейством…"
Я настолько углубился в чтение свитка, что потерял счет времени и вздрогнул от очередного скрипа двери. Артос с интересом взглянул на меня, в уголках глаз углубились морщины, показавшие, что он незаметно улыбнулся в глубине своей рыжей бороды.
– Пора облачатся! – громко сказал он. – А свечи надо экономить, мы пока ещё не так богаты.
И действительно, солнце поднялось над крышами домов и его лучи по-весеннему задорно пробегали по моей комнатушке – один из немногочисленных плюсов дешевых комнат на верхних этажах.
Затушив свечи, Артос подошел к кровати и стал в очередной раз проверять железо моих доспехов.
– Прочитал? – как бы мимоходом спросил он.
– Да. Кое-что я даже понял, но вопросов стало гораздо больше.
– Так и должно быть. Вопросы будут еще долго появляться, возможно, даже всю жизнь. И вот тут главное не лениться, а искать на них ответы. Хотя в наши времена это трудное, а иногда и смертельно опасное дело.
К концу фразы голос Артоса скатился почти до шепота, так что мне изрядно пришлось напрячь слух.
– Ты же не считаешь меня трусом?
– Нет, мой мальчик, не считаю. Не в кого тебе быть трусом. А теперь вставай живо с табурета! Нам еще до площади добираться. Я там вчера договорился с хозяином одной таверны, что бы наших лошадей у него пристроить, но боюсь, что пара лишних монет из ловких рук может изменить его обещание.
Я рывком поднялся, быстро шагнул к нему и развел руки в стороны, чтоб старому воину было удобнее нацепить на меня кирасу. Замки легко защелкнулись со смачным звоном, и две половинки доспеха плотно прилегли к торсу. Закрепляя на мне наплечники и наручи, Артос промолвил:
– Хоть что-нибудь вообще запомнил из прочитанного?
Я повернулся другим боком и вздохнув поглубже ответил по памяти:
– Не давай ложной клятвы, не лжесвидетельствуй, не злословь, не помни зла. Не будь двойственным ни в мысли, ни в слове. Слово твое да не будет лживым или пустым, но исполнено делом. Не будь корыстолюбивым, алчным, лицемерным, злонравным и надменным. Не питай ненависти ко всякому человеку, но одних обличай, за других молись, а иных возлюби больше души своей, – тут я снова набрал в легкие воздух и продолжил, – избегай всего дурного. Не будь гневлив, ревнив, склонен к препирательствам и преисполненным ярости, ибо это ведет к убийству. Не будь похотлив, ибо похоть ведет к блуду, не будь сквернословом и человеком с нескромным взглядом, ибо из всего этого происходят прелюбодеяния. Не будь лжив, сребролюбив и тщеславен – из этого происходит воровство. Не будь склонным к ропоту, не будь строптивым и лукавомыслящим – из этого происходят богохульства. Будь кроток, долготерпелив, милостив, незлобив, мирен. Не превозносись и не предавай души своей дерзости. Пусть не прилепляется душа твоя к людям надменным, но общайся с праведными и смиренными, – протараторил я прочитанное словно войсковой устав, который заучивал в течении последних десяти лет, наравне с историей Империи, историей императорского рода, правил тактики и стратегии.
– Все приключающиеся с тобой обстоятельства принимай как благие, зная, что без Бога ничего не бывает, – продолжил Артос, пока я переводил дух после своей тирады, – все, ты готов.
Артос обошел вокруг меня, похлопывая по железу на спине и груди, проверил как сидят доспехи и скептически хмыкнул:
– Вот как в таком воевать? Только для парада и годиться!
– Артос, твой взгляд на мир безнадежно устарел! Эти доспехи сделаны на новых прессах и по самой совершенной технологии! Император, между прочим, закупил их за большие деньги у южан и все ради защиты своих солдат и повышения мощи войск!
– Это все ради великого похода за Великий Хребет, – проворчал старик. – Я кстати нашел в твоем железе кое-что лишнее и убрал.
Прошедший под кожей головы холодок ощетинил мои волосы на затылке.
– И что же там было лишним? – с тихим изумление прошептал я.
– Да пара круглых пластин изнутри кирасы. Одна на передней, другая на задней части.
– Артос! Это же дополнительная защита чтоб ни один враг не достал никаким оружием до сердца!
– Парень! – повысил голос Артос, и очень строго взглянул снизу-вверх в мои глаза. – С каких это пор пара тонких медных пластин вдруг стали непробиваемые для меча, копья и стрелы? А именно из этого были сделаны эти штуковины, что я отодрал от твоего железа. И мнутся они в руках как глина гончарная.
Артос выразительно поднял ладонь и с силой сжал громадный кулак.
– Но нам именно так объясняли их необходимость, – растеряно пролепетал я. – И ведь в эту форму одели почти всё войско. В народе его даже назвали "непобедимым".
– Время покажет, что вы за воинство такое! Вперед! – громко скомандовал Артос и исчез за дверью.
Глава 2
Я подхватил стоящий в углу у кровати меч и уже привычным движением прицепил его к специальным кольцам на кирасе.
"И что ему не нравиться в новой форме?" – недоумевал я. – "Очень удобная, практичная и создает непередаваемое чувство защищенности, в отличии от старых кольчуг".
Я быстро засеменил по старым ступеням крутой лестнице, стертыми на полдюйма сотнями пар сапог, туфелек и еще не известно какой обувью. Спустился, почти перепрыгивая пролеты, и вылетел на улицу, вздохнув воздух проснувшегося большого города вмести с запахом пекущихся булок из расположившейся недалеко пекарни и мочи из ближайшей подворотни. Я уже давно привык к этим контрастам, и если обращал на что-то из этого особое внимания, то исходя только из собственного настроения в конкретную минуту своей жизни.
Раздалось мерное цоканье, и из-за побитого угла дома появился Артос, ведущий в поводу наших лошадей. В правой руке он держал поводья моего красавца Арго серой масти, стройного и поджарого, с постоянно подрагивающими ноздрями, а в левой – своего Хруста, низкого, коротконогого, но невероятно мощного и выносливого. Говоря одним словом – кони были копиями своих хозяев.
Легко забравшись в седла, мы бок о бок поехали по узкому проулку, на котором расположился наш дом. Через квартал мы повернули направо на уже гораздо более широкую, вымощенную серым булыжником, улицу, и направились прямиком к портовой площади. Дороги в городе были пока еще полупустые, но, судя по крикам и возне внутри домов, многие уже готовились двинуться в одном с нами направлении.
– И все-таки многое не понятно, – прервал я молчание.
– Ты про свиток? – спросил Артос, не поворачивая головы. – Если в голове засело, то полдела уже сделано, а там Бог поможет разобраться.
– И все-таки, странный этот путь жизни! Мне кажется, человеку невозможно соблюдать все эти правила и не отходить от них хоть на полшага.
– Это очень тяжело, но всё же возможно. По пути смерти конечно идти легче и даже может показаться, что куда как веселее, но это путь именно к погибели и смерти окончательной.
– Ты можешь мне про него рассказать подробнее? Прости, я не успел все прочитать, как ни старался.
Артос пару раз провел ладонью по бороде, опустив взгляд и словно читая бегущие перед ним строчки невидимой для меня книги, начал говорить, так, будто каждым предложением заколачивал гвоздь:
– Путь смерти таков: он лукав и преисполнен проклятия. Здесь убийства, прелюбодеяния, похоти, разврат, воровство, идолослужение, колдовство, чародейство, разбои, лжесвидетельства, лицемерие, двойственность, коварство, надменность, подлость, самодовольство, жадность, сквернословие, зависть, дерзость, высокомерие, хвастовство, отсутствие страха Божия, – тут он сделал паузу, приподнял голову и продолжил уже не так жестко, – по этому пути идут гонители людей благих, ненавистники истины, любители лжи, не ведающие воздаяния праведности, не прилепляющиеся ни к благу, ни к праведному суду, бодрствующие не ради добра, но ради зла. Далекие от кротости и терпения, они любят суету, гоняются за материальным воздаянием, не сострадают нищему, не трудятся за утружденного и не ведают Создателя своего. По этому пути идут детоубийцы, растлители творения Божьего, отворачивающиеся от нуждающегося, притеснители угнетенного, защитники богатых и беззаконные судьи бедных, они суть закоренелые грешники. Берегитесь всех таковых!
Пока он пересказывал мне это, я вдруг представил себя как носителя всех этих человеческих пороков и содрогнулся от омерзения. Нет-нет, я не такой! И как можно таким отвратительным существам жить на этом прекрасном белом свете?! Разве я убивал? Нет. Воровал? Нет. Колдовал когда-нибудь? Нет, конечно! Хотя, как-то раз ходили мы к гадалке какой-то смеха ради, но это точно не считается. Сквернословил? А у какого мужчины не вылетит крепкое словцо время от времени, да при определенных обстоятельствах? Я не исключение, я же мужчина. А жадничал? Ну, может чуть-чуть, совсем незаметно даже для самого себя. Завидовал? Вот уж точно нет! Кому завидовать?! Я лучший в академии из всех выпускников, уж если и завидовать кому-то, то только мне.
Гордо выпрямившись в седле и воткнув свободную от поводьев руку в бок, я посматривал свысока на серые стены домов с распахнутыми ставнями и шляпы прохожих семенивших по давно не умытой дождиком мостовой.
– Артос, что это за страх такой – Божий? – спросил я слегка спустившись с воображаемого пьедестала.
– Это единственный страх который должен сопутствовать жизни человека, – проговорил он, посматривая по сторонам, словно воин на сторожевой башне, – это сознательная боязнь нарушить заповеди Божии.
– Заповеди?
– Да. Про некоторые и самые главные ты уже прочитал.
– А что такое молитва?
– Однажды мне ответили на такой вопрос словами одного святого человека, – Артос вознес глаза вверх, будто вычитывая слова на чистом от облаков голубом небе, и очень тихо произнес, – молитва – это ума и сердца к Богу возношение, на славословие и благодарение Богу, и испрашивание у Него потребных благ, душевных и телесных.
– А ты молитвы знаешь?
– Конечно, – хмыкнул Артос разглаживая сверху вниз усы и бороду, – могу одну и тебе рассказать, но только по большому секрету.
Он поманил пальцем, и мне пришлось сильно склониться к нему сидя в седле и подставить ухо. Он шептал мне тихо и таинственно, требуя полного напряжения моего слуха, произнеся незнакомое мне слово "аминь", он как бы невзначай плавно поднес собранную из пальцев щепотку ко лбу, потом опустил руку почти к поясу, поднял руку к правому плечу и затем к левому. Он покрутил головой, явно проверяя не подслушал ли кто нас и не усмотрел ли его жеста.
– Это что-то вроде магии? – удивленно спросил я, вспоминая о запрете в старом свитке на колдовство и волшбу.
– Нет. Ничего общего с этим нечестивым занятием. Только учти – то, что я тебе рассказал, сейчас, последний десяток лет в империи негласно преследуется.
Тут я сам тревожно стал вращать головой по сторонам, стараясь заглянуть даже себе за спину. Я вдруг ссутулился и пожалел, что у меня нет шляпы с широкими полями, или хорошего капюшона, что скрывает половину лица от посторонних взглядов.
– Это запрещено Имперскими законами? – спросил я шепотом и голос мой чуть дрогнул как плохо настроенная струна.
– Ну, не то чтоб явно запрещено, но почему-то все исповедующие прилюдно истинную веру вдруг неожиданно пропадают. А куда и как пропадают – никому из простых смертных не известно, – так же осторожным шепотом промолвил Артос. – Так что Дион будь осторожен, и молитву твори тихо и при закрытых дверях.
Кровь прилила к голове, руки стало мелко потряхивать, а седло страшно заскрипело от моего ерзания. Стремительно и хаотично побежали мысли о моей жизни, отце и матери. В голове сама собой из множества мелкий и, казалось бы, незначительных деталей сложилась на краткое мгновение четкая картина о трагедии моей семьи, гибели родителей и моей судьбе. Казалось, еще чуть-чуть, ещё одно мгновенье, и я все пойму четко и ясно, но тут же картина рассыпалась словно разбитое зеркальце.
– Дион, приехали! – горным обвалом прогрохотало у меня в ушах.
Я очнулся, тяжело дыша, а пальцы мои буквально свело на передней луке седла, будто они вросли в медную окантовку. Я тряхнул головой, чтоб разогнать туман в глазах, и спрыгнул с коня, совершенно не видя земли, и болезненный удар пятками о камни мостовой все же привел меня в чувства.
– Дион, ты сам не свой. Ну-ну, успокойся, все будет хорошо, – уже стоящий на земле Артос придержал моего коня за повод.
Я огляделся – мы находились у трактира, стоящего всего в десятке шагов от Портовой площади. Наших коней уже подхватил трактирный служка, мальчишка лет четырнадцати с взлохмаченными светло-русыми волосами и помятым от недосыпа лицом к которому прилипло несколько соломинок. Он отвел жеребцов куда-то за угол, на ходу ворча себе под нос что-то о несправедливости и людской жадности.
– Не беспокойся, о них позаботятся, – проговорил Артос. – Пойдем, посмотрим что на площади происходит. Кто этих гостей заморских знает – может уже прибывают, а может до вечера стоять в ожидании придется.
Площадь открылась перед нами во всю ширь внезапно, словно ловкая хозяйка одним быстрым движением застелила огромный стол свежей скатертью.
Здесь была когда-то обычная, хоть и очень большая, торговая пристань. Потом, когда государство стало богатым и мощным, пристань и торговые склады были перенесены подальше на восток от города, а здесь сделали один из символов мощи Империи. Землю застелили дорогими видами гранита, а четыре широченных пирса, выложенные белым нешлифованным мрамором, врезались на триста шагов в морскую гладь Тихого моря. Каждый пирс в оконечности был украшен высоченным маяком с круглой сигнальной площадкой на самой вершине.
Выбеленные фасады домов, выходящих на площадь, были выполнены в великолепном, полном строгого шика, стиле – трехэтажные, с высокими двускатными крышами красной меди, и округлыми окнами с цветными витражами. Одинаковые по размеру и форме лепные балконы поддерживали снизу реалистично выполненные животные и мифические древние гиганты.
Сама же площадь колоссально огромна! Однажды здесь проводился парад в честь свадебного союза ныне здравствующего, но уже постаревшего императора Витольда V со старшей дочерью гранда Сига, Доротеей. Это был первый брак нашего Императора из четырех, и последующие были гораздо менее торжественны и помпезны. На том же параде приняло участие тридцать тысяч воинов из гарнизонов со всех концов империи, почти половина всех войск государства, и все они спокойно уместились на площади, оставив еще много свободного места для городских зевак.
Напротив пирсов, возвышались две цитадели с высокими квадратными башнями по углам. Даже если враг вдруг прорвется через высоченные, двадцатиметровые, городские каменные стены, то внутри этих укреплений, высота стен которых даже немного превышала городские, можно было отсиживаться при осаде до скончания веков. Это были казармы имперской гвардии – справа кавалерийской, слева морской. Стать гвардейцем – значит обеспечить себе карьеру с достойным и постоянным продвижением по службе, что мне и пророчат по окончании Академии все мои преподаватели.
– Никак прибывают! – воскликнул Артос и ткнул пальцем в сторону маяков.
И действительно, с сигнальной площадки правого маяка, столбом повалил густой белый дым, которым подают сигнал о прибытии кораблей. Тут же, с противоположной от нас стороны, глухо стукнул маршевый барабан, затем второй, третий. Донесся приглушенный расстоянием и каменными стенами звук команды, и через мгновение грохнул мощный звук строевого шага множества сапог, одновременно впечатывающихся каблуками в камни мостовой.
– Вперед! Если я не ошибаюсь, твои строятся недалеко от южной башни, – сказал Артос и потащил меня, схватив за локоть, в сторону гвардейских казарм.
Мы почти бегом направились на место сбора, собирая по пути выныривающих из-за углов домов моих однокурсников и сопровождавших их оруженосцев, весело и чуть возбуждено приветствуя друг друга. Веселой гурьбой, мы наконец добрались до южной башни кавалерийской гвардии и попытались хоть немного создать видимость строя. Строгие взгляды наших командиров привели нас в чувства и сильно поубавили разгильдяйский настрой. Еще через мгновение мы выстроили правильную коробку из ровных рядов и шеренг, подавая пример более юным курсантам академии.
В это время на площадь начали выходить колонны регулярной армии и сводные отряды ополчения. Красиво чеканя шаг, они ровными квадратами десять на десять человек, направлялись к своим местам, и каждый такой квадрат становился через равные промежутки до других таких же квадратов.
Каждый воин, не важно, будь он копейщик, мечник, щитоносец или спешенный кавалерист, были одеты в одинаковые, как у меня и моих товарищей, кирасы, лишь только шлемы отличались друг от друга цветом плюмажей. Площадь быстро и ритмично заполнялась прибывающими подразделениями и полками.
– Они тут всю армию собрали что ли? – послышались тихие разговоры в наших рядах.
– И когда только столько доспехов успели понаделать?
– Так южане помогли. Привезли к нам какие-то пресса, и их заморские мастера чеканят доспехи день и ночь, что твои медные монеты.
– Точно. Это те новые цеха на восточной окраине. Ох, и дым там стоит! Аж до облаков!
– Да-да. Там еще заборы соорудили с башнями для часовых и три кольца охраны выставили. Полная секретность говорят.
Тут мы увидели дымок со второго маяка. Он давал сигнал, что прибывающие корабли совсем близко и вот-вот подойдут к пирсу. Мы все вытягивали шеи, но только самые рослые из нас говорили, что уже наблюдают кончики мачт, при этом удиленно добавляли, что парусов на них нет совсем.
Внезапно позади нас раздался резкий хлопок. Мы украдкой обернулись и увидели распахнувшиеся ворота гвардейских казарм и выходящих из них стройные ряды пышно снаряженных воинов. Красные, цвета заходящего солнца, плюмажи и плащи у кавалерии и светло-синие у морских гвардейцев, красиво колыхались под слабым дыханием ветерка. Их роскошные латы с крупными гербами империи посверкивали на ярких солнечных лучах так сильно, будто на груди у каждого из этих воинов горел яркий факел.
Встав флангами шеренг по обе стороны от широченного проезда между казарм, гвардейцы замерли и громко запели первые строки гимна. Его, по ритму больше похожего на военный марш, по очереди подхватили квадраты остального войска и вскоре вся площадь, и военные, и простые жители столицы, громоподобно пели во славу Империи.
Я и мои товарищи по академии старались переорать всех остальных. Нас с головой охватил небывалый и дикий восторг. Тряслись и вибрировали от возбуждения все клеточки тела.
"Да – мы сильнее всех! Да – мы победители! Не важно, кого и чего, но всегда победители! Мы выше всех, мы лучше всех, все мы – имперцы!".
А когда на площадь выкатила золоченая карета императора, и он сам вышел из нее, отстранив рукой всех бросившихся помогать ему вельмож, площадь просто взорвалась высшей нотой восторга. Император поднял вверх правую руку и медленно повел ею приветствуя нас, при этом край рукава его котты1 спустился вниз, обнажив крепкую мускулистую руку воина. Поверх котты было надето сюрко2 с гербами империи и присоединенных к нему королевств за все века. На царственном боку висел очень хорошей стали меч – настоящий, боевой, а не игрушечный вызолоченный парадный, как у многих вельмож, круживших вокруг императора.
Да! Он наш император, такой же воин, как и мы, и все в наших рядах сейчас готовы умереть за него, попроси он об этом.
