Вот еще один ряд коробок перекочевал в темноту. Счастливой красоте самое место в темноте. А турок не торопится. Ну и к чему мне он? Он же не станет мне помогать – это не дело для гордого потомка янычар. Станет меня развлекать разговором на ломаном языке с акцентом? Или таращиться под руку, ожидая, что развлекать разговором стану его я? Да пошел бы он отсюда куда подальше!
За рядами легких, но больших коробок оказались действительно какие-то вязанки хвороста. Это те самые ивовые прутья, о которых говорил мастер. Около полутора метров в длину прутья толщиной с палец были собраны в снопы, перевязанные множеством веревочек. Попробовав носить по четыре снопа – два под мышками и по одному в руках, я решил не рисковать уронить и повредить прутья, и носить их по одной вязанке в каждой руке. Просили же осторожно с прутьями. Так получилось больше рейсов, но они были легче и быстрее. Легче думалось о самоубийстве, которое надо обтяпать попроще, побыстрее и безболезненно. У каждого варианта были свои плюсы и минусы. Складывая коробки то в левый ряд, то в правый, я мысленно складывал в стороны разные плюсы и минусы способов самоубийства. Проблемы и препятствия, затраты, последствия, общественный резонанс.
Ивовые прутья нашли свое место в темноте. Листы пенополистирола, розового как носик кота, носить было неудобно. Они были, хоть и легкие, но имели размеры два метра на метр, что мешало их быстро перемещать – мешал воздух. В двери их приходилось проносить боком, прижимаясь к косяку, сторонясь, чтобы было достаточно места. За листами были опять панели из «счастливой красоты», но уже какого-то другого сорта, несколько тяжелых коробок с надписями «не бросать» и «хрупкая вещь», катушки с черными и красными проводами, все испещренные иероглифами и цифрами.
За последним рядом коробок, у передней стены фургона стояла грустная щетка на длинной ручке. Что ж, милая, поразвлечемся, выметем из фургона крошки пенополистирола и мусор, облетевший с ивовых прутьев. Турка все не было. Самое время ему появиться.
Я спрыгнул из фургона, нарочито громко закрыл задний борт, задернул брезент. Никого. Ни звука. Только тепловозы на невидимой железнодорожной станции распевались перед ночным концертом.
Зашел через коридор в темный зал и, не надеясь ни на что, громко и отчетливо сказал: «Я закончил». К моему удивлению, из темноты раздался звук чашки кофе, поставленной на стол и обнадеживающее «сейчас».
Мастер вышел на улицу, чуть щурясь после темного помещения. Повернулся ко мне с немым вопросом, мол, что ты от меня хочешь. И уже через долю секунды улыбнулся, вынул бумаги на груз и шариковую ручку. Распишись, говорит, где «сопровождает груз».
А я говорю, что не сопровождаю груз, а просто выгрузил.
Мастер с нетерпением отметил, что ему, мягко говоря, плевать, кто и что сопровождает. Что он все оплатил, все подписал и даже поставил печати. Просто распишись. Я просто расписался.
Это огромная ответственность – быть сопровождающим груза. Это был сарказм, конечно.
Отняв у меня бумаги с подписями, он их внимательно рассмотрел. Каждую, и подписи.
Как материал, спросил он вдруг, все нормально?
Счастливая красота, хороший материал, сказал я. Мы двадцать лет на рынке хороших материалов. Поставляем хорошие материалы лучшим покупателям.
Что? – спросил мастер, внезапно поднял глаза и засмеялся. Отлично, сказал. Со своей стороны, говорит, я, как отличный покупатель, рад принять ваш хороший материал. Какие-то бумаги он оставил себе, остальные протянул мне, кивнул и исчез за дверью.
Турка все не было. Становилось все холоднее и темнее. Грузовик тоже ждал. Вдвоем нам было не так одиноко. Меня отчаянно клонило в сон.
А что, если все происходящее вокруг – это сон? То, что будет, если я засну во сне? Вселенная самоаннигилируется из-за парадокса «сон во все»?
Тысяча извинений, тысяча извинений, брат!
Наконец-то, этот негодяй вернулся. Не буду ничего говорить. Посмотрю многозначительно. Но назвавшийся братом не смотрел, он спрятал бумаги во внутренний карман, вынул бумажник, отсчитал деньги. Я только успевал следить за его руками, ловко жонглирующими вещами, несмотря на необоснованное количество перстней с бирюзой и еще какими-то синими камнями.
На чистейшем языке без акцента турок сказал мне, что я – «хороший помощник», то есть, сообразительный честный человек, что у него есть много мелких поручений каждый день – присмотреть за грузом, разгрузить-погрузить, съездить с бумагами в одно-два места, отвезти небольшие вещи. Несложные и нетяжелые поручения, которые можно поручить только честному ответственному человеку. Я закивал, мол, конечно, брат, какие проблемы. Турок улыбнулся неестественно белыми зубами и сказал «будем на связи». Сел в грузовик и уехал. Еще встретимся. Обязательно встретимся. Предприниматель.
Все это время я высчитывал в уме, сколько выйдет в месяц, если такая вот работа будет каждый день, кроме выходных. Получалась приличная сумма. Такая работа, конечно, лучше, чем совсем никакой. Но, сидеть в теплом офисе за столом с настольной лампой, сменной обувью и горячим обедом, мне представлялось уютнее и заманчивее.
Что ж, будет хотя бы такая работа. Уже неплохо. Не в моем положении выбирать.
В данный момент
кто-то совсем рядом
мечтает и плачет в подушку
так же, как я
и ждет, чтобы
хотя бы я
пришел к нему
и разделил всю
эту боль ночи
с воскресенья
на понедельник.
5 (читаю книгу)…
17 марта
Сегодня весь день идет дождь, и у меня есть время написать в дневник. Сегодня в наш семейный магазин зашла одна женщина. Не из местных. По одежде и по запаху. Мне она показалась очень грустной. Она попросила какие-нибудь сувениры, которые продаются только в нашем городе, и нигде в других местах таких нет. Что-то особенное. Я сразу же показал на каменные фигурки отца. Поверьте, сударыня, мой отец – он такой один, он уникален. С ее зонтика капало, и она долго рассматривала каменный (зачеркнуто) Приап, отцовскую гордость, Балерину (моя любимая скульптура, такая тонкая и воздушная, что непонятно, как можно сделать такое из камня, главное, чтобы она не разбилась до того времени, как ее купят), собак и корабли из ракушек. Смотрела совершенно мутными невидящими глазами. В конце концов, она выбрала бутылку с морской водой. Она сказала, что морская вода на вкус очень похожа на слезы. В дверях она обернулась и спросила, знаю ли я, какая вещь более всего необходима в разлуке с любимым человеком на курорте. Я вежливо промолчал, потому что еще не могу знать тех чувств, что она испытывала. Она сказала, что это альбом с его фотографиями. После нее осталась лужица дождевой воды, вскоре превратившаяся в темное пятно на полу. Бутылка – обыкновенная. Просто матированная кислотой и зашитая в матерчатый чехол. А вода внутри – настоящая, морская. Все без обмана – я лично принес с моря ведро воды для таких вот дурацких сувениров. Могла бы и сама набрать себе воды.
Альбом с фотографиями? Серьезно? Как вообще так вышло, что барышня на курорте без любимого? Так себе отдых получается. Страдания, а не развлечения.
Кстати, если увидишь где-то в доме синюю книжку «Заражение» в бумажном переплете про то, как парень заражал мир какой-то инопланетной перхотью с головы, выброси ее – не жалко!
(На этой странице оказался неизвестно откуда взявшийся засушенный лепесток темно-красной чайной розы).
6
Небо подмигивало мне мутными лучиками далеких-далеких звезд. Звезды тихо мерцали. Луна еще не взошла, но место ее восхода уже обозначилось туманно-молочным ореолом. Где-то слишком громко просигналил автомобиль, и непривычные контуры ночного неба отпрыгнули назад, уходя в бесконечность, в бескрайнюю бездну, проваливаясь в черные дыры, западая в складки искривленного пространства, и ускоряя свой бег между рассыпанными небесной манной галактиками.
Звезды так же мерцали, так же дарили вселенной свой далекий холодный свет, но стали привычнее, и даже показалось, что откуда-то повеяло теплым мартовским ветром, приносящим запахи мокрой земли, грязного талого снега и новой свежей чистой травы.
Но все же был влажный, но на редкость ясный осенний вечер. Ветер гулял над городом, развевая уже, наверное, последнее в этом сезоне вывешенное хозяйками на просушку белье, заставляя прохожих, не надевших еще шапки и шарфы, втягивать глубже голову в плечи, доставая засидевшихся на мокрой лавочке в темном парке, мучающихся насморком, влюбленных и завывая в еще не заделанных на зиму щелях.
Одно дело смотреть на звезды мельком, мимоходом, второпях, небрежно кинув взгляд наверх, который иногда так и не достигает цели. Другое дело – понять это праздничное шествие, этот прекрасный хаос, эти загадочные и неповторимые узоры, находить затерянные миры и думать о неземном.
Я впервые посмотрел на звезды так, когда был совсем мал. Мама крутила на магнитофоне французов из «Рокетс». У них была песня, которая начиналась чистым, порой леденящим душу звуком, вернее – фоном. Фон как бы надвигался на слушателя. Затем менял тональность, брал другую ноту. И все это было так прекрасно, завораживающее тонко и великолепно. Мама сказала тогда: «эту песню хорошо слушать, смотря на звездное небо».
Я выглянул в окно и не смог оторваться от звезд.
А тем временем пленка все дальше и дальше проходила через магнитные головки, наматывалась на приемный ролик. На «космический» фон накатывалась волна чуждых безмятежному звуку голосов и сигналов. Голоса что-то кричали, требовали, доказывали. Тон звука стал тревожным, но он все еще парил над беспокойством и паникой. Начал биться ритм.
А мысли мои были в открытом окне, в глазах, бессмысленно смотрящих на переливающийся бисер звезд.
Черное небо подмигивало мне мутными лучиками далеких-далеких звезд. Я стоял поздним уже вечером на мокрой от дневного дождя крыше дома. У моих ног всеми цветами переливающихся самоцветов рассыпались огни города.
Вот чудесные изумруды сменились рубинами красных огней светофоров, мелкие хризопразы и тигриные глаза автомобилей покатились по ожерелью улицы.
Ветер трепал, перепутывая и смешивая мои волосы с воздухом, собирал и лохматил беспорядочно носившиеся в голове мысли. Как-то особенно ласкал скованное прохладой лицо. Город жил своей вечерней жизнью у меня под ногами. Казалось огни и машины, пролетающие по улице и исчезающие в каменных дебрях города, автобусы, мерно шлепающие от остановки к остановке, пешеходы, торопливо озирающиеся по сторонам и витринам, и собаки, бродящие по помойке, щекотали мне пятки.
Я стоял, чуть запрокинув голову, и зачарованно смотрел в черную, поблескивающую искрами звезд бездну неба. Где-то звякнул торопливый трамвай. Опять мигнули светофоры, обозначив изумрудным фарватером улицу. Впереди далеко в начале улицы, где не горел ни один фонарь, завыла сирена, и я увидел краем глаза маячный огонь машины скорой помощи.
Всходила луна, разливая бесшумно свой молочный свет на крыши домов. Луна вышла из-за легкого облака. Оно было небольшое, но плотное, и когда луна была за ним, облако засветилось само, сделав свет луны еще мягче и ласковей. Облако было как июньский тополиный пух, упавший в черное холодное ноябрьское озеро.
Моя сила воли не собиралась в кулак. Она рассеивалась все больше и больше по мере восхода луны.
Я опять не смог бросить свое тело вниз, на асфальт. Я замерз, проголодался и ушел с крыши, опозоренный и окрыленный.
Рано утром мы выехали с турком по делам.
Второй рейс этого дня был точно таким же, как и первый. Два пластиковых бака на кубометр воды. Полиэтиленовые кубы в стальной раме – как раз то, что нужно для перевозки воды в грузовике. Прочно, надежно, не плещется. Какой-то гараж для грузовиков, кран с водой, торчащий из стены, служащий, видно, для уборщиков или еще каких-то технических нужд. Это подтверждала надпись краской над краном «вода». Простой садовый шланг из крана в один бак. И потом в другой. Моя роль состояла в открытии крана, наблюдении за заполнением бака и закрытием крана вовремя. Это было легко и трудно одновременно. Легко, потому что бак был полупрозрачный, и уровень воды хорошо был заметен. Трудно было не уснуть в процессе наблюдения. Я заполняю баки, турок, наверное, где-то там, в каких-то комнатах с какими-то людьми заполняет документы и еще легкие – табачным дымом.
Медленно-медленно ползет линия воды вверх, к горловине бака. Это не бак заполняется водой. Это я тону в беспросветной мгле. Совсем один между баком и краном. Одинокая фигура водолея среди тоскливой осенней промышленной застройки. Безнадежные ангары и цеха, грустные тягачи и погрузчики. Печальные грязные стены, переходящие в голубоватую вездесущую грязь под ногами. Унылый некрашеный бетон, сменяющийся крашеным в еще более унылые серые, зеленые или голубые тона.
Грязные рабочие в грязных тряпках, ворочают грязные инструменты среди грязных стен, контейнеров, автомобилей и еще разной грязи. Ни одной голубоглазой блондинки в длинном белом платье и лентой в волосах. Ни даже одной нежной женской руки с маникюром. Рукавицы, перчатки, огромные лапы в мозолях, опять рукавицы.
Баки заполнены, крышки закрыты, шланг свернут, фургон закрыт, я в кабине, ожидаю водителя. Конечно, я внимательно осмотрел все вокруг себя. Амулет, висящий на зеркале заднего вида. Монетки в поддоне приборной панели. Пачка листов грязной бумаги в кармане двери. Грязные же рабочие матерчатые перчатки. Бутылка с водой. Несколько разрозненных ключей. Целая куча пропусков на грузовик – такие кладут в угол лобового стекла.
Я вынул одну из нескольких торчащих из щели в приборной панели визитку и рассмотрел. На визитной карточке под изображением какого-то ошейника с шипами красовалось: Джем Крал, Сервис дистрибьюции, телефон. Может, и не ошейник. Может, это корона нибелунгов. Плевать, кто он и чем занимается. Пусть хоть цепных псов разводит. Или снабжает садистов их аксессуарами. Несомненно одно – мы вместе делаем какое-то очень нужное дело. Снабжаем что-то или кого-то невероятно ценной водой. Кто, если не мы, доставит эту воду куда-то там?
Может быть, удастся подсмотреть, узнать случайно какой-то способ быстро и эффективно прекратить все эти страдания? Попадется какой-то специальный станок, моментально отправляющий никчемных людишек на тот свет? Какой-то ловкий прием, одним движением останавливающий биение сердца. Какая-то древняя техника иностранных монахов, к которым стекаются лишенные смысла страдальцы всего мира.
Всего того, что вокруг меня явно недостаточно.
Недостаточно для того, чтобы как-то объяснить мое здесь присутствие. Неужели все мое предназначение в жизни – это переливать из пустого в порожнее какую-то простую воду?
А на том берегу что?
На том берегу было еще более уныло.
Дорога, ведущая мимо грузовиков и бесконечных бетонных заборов к особенным воротам с каким-то номером. Техническая площадка, ограниченная бетонным забором. Громоотводы, несколько люков, ведущих ниже уровня земли. Трубы, приходящие из-под поверхности и туда же уходящие, оснащенные гигантскими кранами-вентилями. Огромные ящики с песком и закрепленными рядом лопатами.
Я уже знал, что делать. Второй слева люк. Открываем створки лежащей тут же какой-то металлической кочергой. В люке приемный штуцер и вентиль. Вентиль крутить не надо – открыто уже. Из люка пахнет сыростью, и чем-то горючим – не то ацетоном, не то краской или растворителем.
Просто вставляю в эту горловину шланг, открываю крышку бака в фургоне, и вода сама течет по шлангу куда-то под землю. Можно не наблюдать, а погреться в кабине.
Бак сам торжествующим хлюпаньем возвестит об окончании его опорожнения.
И еще разок все то же самое для второго бака.
Почему я раньше не решился включить радио в чужом? Ну я же член экипажа, мне можно. Хотя бы на стоянке в отсутствие водителя. Никому не помешает. Стало гораздо приятнее ждать турка в компании с веселыми диджеями. А когда я нашел радиостанцию для детей, где рассказывали сказки, стало совсем хорошо. Уютно и тепло. Совсем не хотелось домой или куда-то еще. Было даже жаль покинуть этот волшебное временное пристанище, убрать шланг и отправляться куда-то дальше.
Турок всю дорогу молотил языком без умолку. Рассказывал про троюродного брата.
Знаешь, говорит, моего брата? Нет, не знаю, брат, твоего брата. Этот брат такой, говорит, добрый человек – всё спросит, как сам, брат, как дела, как семья. Все сам расскажет, как сам, как семья, что сказали друзья, что сказали родственники, что соседи делают, понимаешь? Какой разговор, брат, без чая? Чай нальет и снова: что там, у соседей, что на родине делается, ах-ах-ах. Что в мире творится, брат. Американцы совсем с ума сошли. Нельзя так жить, брат. Когда женишься, будет пытать. Когда внуков принесешь отцу? Грузовик, говорит, совсем худой, весь в дырках, в ржавчине. Это мой-то грузовик! Турок даже ударил обеими ладонями по рулю. Мой грузовик, брат, весь мир перевезет, а потом обратно увезет еще! Так-то! Брат, говорит, работает в аэропорту, обещал мне поправить здоровье грузовику. Есть у брата чудодейственная клейкая лента – скотч – прилипает навсегда, все трещины заклеить можно, все неисправности лечить. Специальный скотч для самолетов. Если крыло самолета отвалилось, то этим скотчем примотаешь – и летай. Отвалилась турбина – в два слоя только ленту намотай – и летай. Вот такая чудо-лента! Оклеишь по углам весь фургон, говорит брат, будет прочно, не будет протекать. Да еще видно будет издалека. Что за сумасшедшие гоняют по дорогам как попало! Вот они-то будут лучше видеть грузовик – красными лентами вокруг будет оклеен. Будут уважать грузовик, будут уважать рабочего человека, уважать аккуратного водителя, который бережет свой грузовик. Видно будет за несколько километров – хороший яркий красный цвет.
Такая хорошая клейкая лента, словом, что ни собака не оторвет, ни крокодил не отгрызет. Специальная авиационная. А брату обычную серую ленту отдадим. Самолёт не упадет. Меня, конечно, посетили некоторые сомнения, что для приклейки отвалившейся турбины обратно к самолету сгодится обычный серый скотч. Но я успокоил себя тем, что наверняка от одного-двух рулонов клейкой ленты авиакомпании не убудет. И вообще, безопасность авиаперевозок обеспечивается не только лентой, но и контролем настоящих специалистов, соображающих в ремонте авиационной техники. А не этими «брат-брат».
Турок остановил грузовик как раз около дыры в заборе, заботливо прикрытой листом шифера. Грузовик еще более надежно прикрыл от ненужных глаз проникновение за забор. Я рассчитывал хотя бы немного отдохнуть от рассказа о брате, но турок вдруг попросил меня слазить за забор вместо себя.
Понимаешь, говорит, секундное дело – взял скотч, поклон передал и вернулся. А если бы турок пошел к брату сам, то одному Аллаху известно, сколько часов продлилась бы встреча. Чай, расспросы, вот это все. Отказываться вообще невежливо. Обида будет на несколько поколений. Ой, да ладно, брат, я схожу. Моя работа, любая, в том числе, доставка мелких предметов, оплачивается более чем прилично.
Откинув шифер, я проник за забор. От неофициального входа вела вполне себе магистральная тропинка. От забора, в обход небольшого здания без окон к одинокой двери в очень большое белое здание. Шум от двигателей самолетов, который был вполне терпимым адски громким шипением и свистом сменился вытряхивающим душу грохотом, сквозь который было слышно только стук моего сердца.
Служебное помещение. Вход только для авторизованного персонала. А я авторизованный, но временно, по поручению брата. У двери стояло нечто вроде большой консервной банки, полное окурков. И курение в неположенных местах, наверняка строго запрещено. Безопасность прежде всего. Нарушители должны быть расстреляны, но пока пусть работают. Не похоже, что дверь эту закрывают. Она выглядит слишком незакрытой. От двери в бесконечную даль стены вела огромная стилизованная под изображения молний надпись, нанесенная краской из пульверизатора и после закрашенная белым. «Содом». Вот же, прелестное местечко, подумалось мне.
Я дернул ручку, и дверь легко распахнулась, как будто кто-то мне помогал. За дверью стоял человек. В ядовито-желтом жилете со светящимися белыми полосками и шерстяной вязаной шапке. На мой вопросительный взгляд, человек ответил, отпихнув меня, выйдя из двери и крикнув прямо в моей ухо: «где жилет, мать твою?». Я прошел внутрь и, не оборачиваясь, показал ладонью, мол, сейчас все будет, проблему решу. И жилет будет, и вообще все будет хорошо. Моя уверенность явно удовлетворила «коллегу по цеху». В помещении, куда я попал, стояли какие-то тележки с подъемниками типа люлек. Я догадался, что это некие приспособления для работы на высоте. Тут же стояли пластиковые кубы с какими-то жидкостями, ручные тележки, погрузчики и еще несколько силуэтов прицепов, какой-то колесной техники. Потолок был так высоко, что тонул во мгле. Меня интересовала только одна приоткрытая дверь, из которой лился в ангар теплый желтый свет.
Там наверняка и находится брат. Или те, кто знает брата.
Оказалось даже лучше, чем я себе представлял. Грохот самолетных двигателей становился все громче. Мне даже стало труднее идти, будто я продирался через все эти децибелы.
В небольшой комнате, еще более уменьшенную несколькими двухстворчатыми шкафами с какими-то буквами и цифрами на дверях, на очень большом столе стояла металлическая настольная лампа, разложены несколько документов и журналов некоего учета, пухлые от использования, исписанные синими чернилами. В графах стояли подписи многих людей. У стола стояло два стула. На одном висел желтый жилет со светоотражающими полосками и надписями «персонал международного аэропорта». На столе было главное – моток ослепительно красной клейкой ленты.
Я положил серый скотч рядом, красный засунул под куртку. Мгновение подумав, накинул и жилет. Никаких имен, фамилий или даже номеров на нем не было. Значит, будет мой. А с братом турка, очевидно, тоже турком, мы поговорим потом. И чаю попьем. С чем там у них принято вприкуску. С кебабом? Что еще из турецкой еды я знаю? Соус из йогурта с чесноком? Как он там назывался? К чаю, он в любом случае не подходит.
Будучи занятым мыслями о турецких лакомствах к чаю, я быстро вернулся к забору. Снял жилет и, вылезая за забор, победно поднял вверх вызывающе красную добычу.
Водитель вместо ответа завел двигатель, и, только я плюхнулся на сидение рядом, рванул грузовик с места. Шум самолетов ослабил хватку, и даже стали слышны крики ворон: «Карьера! Красавчик!».
Дальше было совсем грустно. Две паллеты мешков с цементом. Две тонны цемента.
Фургон турка изнутри, этот просвечивающий белый винил на раме от бортов почему-то выглядел брошенным цирком с дощатой ареной.
Когда цемент грузили у какого-то склада желтым погрузчиком прямо в наш фургон, он уже выглядел тоскливо и безрадостно. С каждым километром, отдалявшим цемент от склада, погода становилась все хуже – поднимался ветер, перемешивая мелкий дождь с облаками падающих листьев. Сумерки гнались за нами, окрашивая все вокруг в сиреневую серость.
Мы остановились возле входа в подвал многоэтажного жилого дома. Узкая бетонная лестница в темное подземелье. Незакрытая железная дверь. Зачем там цемент, в этом подвале?
Турок объяснил, что подвал будет ремонтировать его компания. Хороший заказ, но никто не хочет возиться в грязи в подвале. А мы (он хлопнул ладонью по своей груди в кожаной куртке) все сделаем как надо.
От этого мне стало прямо невыносимо грустно. И даже не маячившая впереди перспектива возиться с грязью в подвале меня так обескуражила. Даже не предстоящая разгрузка тяжелых и пыльных мешков, из которых один да рассыплется под ноги. А какая-то предопределенность будущего – грузовик, подвал, цемент, опять грузовик. Не большая сцена, цветы и успех. Не аплодисменты и слезы поклонниц, а грузовик и цемент.
Какая-то невыносимо однородная серая стена тумана заволокла все небо над городом и мою будущую жизнь. Еще несколько минут назад вся последовательность мелких не очень ярких, но разных цветных событий казалась россыпью детского конструктора, оставляющего шанс собрать детали в нечто цельное и монументальное. Сейчас же все будущее и настоящее залило мутным, цвета плесени киселем. Я еще пытаюсь нащупать на дне какую-то приятную дорожку к свету, но под ногами только бесконечные мешки с цементом.
Тем временем мешки в моих грубых объятиях перемещались в подвал. Подвал не содержал ни намека на появление здесь человека. Абсолютно пустая последовательность бетонных отсеков высотой ровно на сантиметр больше моего роста. Ровный слой лунной пыли под ногами. Несколько потоков света, льющихся из маленьких отверстий под потолком. Несколько плотно покрытых грязью лампочек накаливания, едва подсвечивающих путь. Запах заброшенности и безлюдности. Где-то за стенами шумели трубы.
Турок не терял времени. В ближайших мусорных контейнерах он нашел впечатляющее количество грязных старых тряпок, не вызывающих желания прикасаться.
Не забыл он и о хлебе насущном. В каких-то ближайших лавках турок приобрел какую-то выпечку с острой мясной начинкой, какие-то молочные напитки для себя и пива для меня.
Неожиданно быстро мешки закончились и всей компанией разлеглись в дальнем и темном углу подвала. Турок объяснил мне, что работа начнется прямо завтра, а пока материал надо спрятать и замаскировать, чтобы не украли. Под слоем грязных тряпок цемент и вовсе выглядел как гора мусора. Как лежбище бродяг.
Картину я дополнил бутылками из-под пива и прозрачными от жира обертками еды.
Бродяги выспались, позавтракали своей бродяжьей мерзостью и пошли на помойку охотиться на ценные вещи. Я остался очень доволен своей творческой работой.
День оставил о себе память усталостью, недосказанностью, нереализованностью каких-то желаний, пустотой, холодными осадками за шиворотом.
Сегодня кто-то сказал мне о том,
Что видел где-то за поворотом.
Я не поверил и сказал, что чушь.
И дождь пролился из свинцовых туч.
В течение ночи (кто-то из нас – В течение дня)
Дрожит от вожделения.
А завтра все дальше будет вчера.
Меня сжирает меланхолия.
6 (читаю книгу)…
18 марта
Отец сегодня поранил руку, когда мы вместе с ним вешали солнцезащитный козырек над витриной нашего магазинчика. Магазинчик совсем небольшой, но отец содержит его в идеальном состоянии. Кирпичи уже покрашены в ярко-оранжевый цвет, дверь – в зеленый. Зеленый же тент ждал своего часа быть натянутым на козырек. Козырек нужен для того, чтобы товары в витрине не выцветали.
Вся наша семья зависит от семейного бизнеса. Первый этаж дома – магазин, торговый зал и склад товаров. Мама или стоит за прилавком, либо у плиты. Я подменяю ее, когда только возможно. Я также помогаю вести учет товаров и вычисляю налоги. Заполняю разные бумаги, обычно по прошлогодним образцам.
Каждый год отец долго колдует над композицией на витрине. Нужно чтобы ничто не было забыто, ничто не довлело над остальной композицией, не выделялось, притом, что товары довольно разные:
Венки и композиции из сухоцветов, которые собирают девчонки с соседней улицы и сдают отцу на вес, а он с матерью долго собирает из них венки и букеты. Их не очень хорошо покупают, потому что боятся не довезти до дома, несмотря на все ухищрения отца – специальные коробки на манер шляпных. Отец очень (зачеркнуто) расстраивается, когда ему кто-нибудь или что-нибудь напоминает об этом. В тот день, когда отец зимой раскладывает заготовки коробок и склеивает их, я стараюсь не попадаться ему на глаза.
(здесь рисунок)
Коробка. Композиция приклеивается пластырем здесь (стрелка).
Ожерелья, серьги и браслеты из полудрагоценных камней. Это работа одноглазого дяди Роберта. Он раньше был ювелиром и делал обручальные кольца. Сейчас его (зачеркнуто) не берут на большую фабрику, и он мастерит дома из проволоки и камней украшения. Камни в горах собирает его сын. Но сейчас он это делает все реже и реже – у него появилась девушка. Проволока похожа на серебро, но это не серебро.
Фигурки и сувениры из ракушек. Большинство из ракушек – речные. Их проще склеивать между собой. Получаются забавные лопоухие собаки, фантасмагорические корабли, речные лилии и куча всего прочего.
Главное – очки от солнца. У нас самый большой их выбор. От стильных и дорогих от Бауша и Ломба до забавных стилизованных под велосипед или бабочку изделий дяди Роберта из проволоки и обточенного бутылочного стекла. Есть и очки для подводного плаванья. Те, кто носит контактные линзы, просто не могут обойтись без них. Есть и большая коробка старых-престарых очков, выброшенных на пляже. Одна монета – и вы – обладатель раритета. Можно торговаться.
Те, кто забывает очки дома при укладке чемоданов на курорт, забывающие очки на столике кафе, на сиденье такси, в номере отеля при выезде и даже на кассе нашего магазина, спасибо вам. Вы, романтические натуры, в ваших головах так много мыслей, что не до очков. Даже когда вы их только что купили. Думайте больше! Больше мыслей в ваших занятых всяким разным головах! Больше денежек в нашей кассе!
(несколько набросков разных солнцезащитных очков)
Средства по уходу за обожженной кожей и средства для загара, от загара и различные лосьоны, и прочее (зачеркнуто) молочко. Здесь соседствуют изделия известных косметических фирм и баночки с мазями, изготовленными по рецепту троюродной прабабушки отца. Причем продаются кажущиеся мне жульничеством мази, попахивающие средневековым колдовством и современнейшие лосьоны в ярких и изящных флаконах почти одинаково хорошо. Я не говорю отцу, что прабабушкины мази покупают скорее как сувениры. Отец рассказывает историю про заснувшего на пляже северянина, который обгорел так, что не мог ходить и говорить – один сплошной ожог. После применения мази «роса на горицвете» он поднялся и танцевал всю ночь. Я не верю в эту историю. Ни один северянин не может танцевать всю ночь. К четырем часам они просто расплавляются от тепла и спиртного. Люди планеты Земля! Не покупайте эти средства в супермаркетах или аптеках! Заходите к нам! Наши средства гораздо лучше помогут вам, чем точно такие же из супермаркета! Кто как не мой отец, отродясь не пользовавшийся подобными средствами, лучше всех знает, как лучше подобрать вам средство и пользоваться им?
Полотенца с символикой города, платки, подставки под вазу из можжевельника, плетеные из шпагата салфетки и прочая дребедень, постепенно расползающаяся по книжным полкам и сервантам людей с, как мне кажется, не совсем правильным вкусом.
(на полях рисунок) Человек и сервант.
И, наконец, каменные скульптуры, статуэтки, фигурки, которые делает отец.
Я закончу завтра. Устали пальцы. (много больших каракулей) Все только и заняты тем, что обсуждают предстоящую катастрофу.
7
Бог ты мой, как же не хочется просыпаться!
Какая пустота ожидает меня в реальности! Бодрствование. От слова «бодрость». Антоним вялости и болезненности. Как же тяготит меня мое тело, оснащенное нездоровым духом, отравляющим все вокруг. Оно неминуемо должно быть наказано за все те неудачи, которое сотворило руками, словами, одним своим уродливым видом. Мне приходится следить за этим телом, заботиться о нем. И что я получаю взамен? Преданность и любовь? Как бы не так!
Как раздражает меня мой собственный голос, по какому-то капризу природы поселенный во мне. А это смех, который по какой-то идиотской поговорке делает жизнь все длиннее! Лай простуженных дворняг пополам с одиночными выхлопами не желающего заводиться двухтактного мотора. Эти мерзкие звуки не должны исходить из моего тела.
Кто виноват в том, что вся эта гадость сконцентрировалась в моей оболочке?
Роковое стечение обстоятельств, неблагоприятные погодные условия или человеческие ошибки при проектировании или производстве, отказы оборудования, сооружавшего эту неказистую груду мяса. На что можно свалить вину?
Как я себя чувствую? Как непонятным образом занесенный в сухую пустыню цветок. Как ключ, который предназначен открывать заветный замок, но меня сунули в чужую скважину и сломали там, делая бессмысленными и оба замка и все ключи от них.
Чем я занят? Да ничем я не занят. Все эти поездки на грузовике, переливание воды, перемещение разного мусора, что это дает мне, кроме денег? Какие перспективы передо мной открываются? Через десяток лет пересесть за руль и нанять мальчишку-грузчика? Чему я могу научиться при такой работе? Воровать сигнальные жилеты, пожалуй. Карьера выстраивается головокружительная.
Почему я живу именно здесь? Что это за прекрасный город, полный отходов. Нагромождение дряни и идиотов, роющихся в испражнениях. Это не город мечты, не город грехов, не город ангелов. И уж точно, не город Бога.
Возможно, нужна всего лишь какая-то катастрофа, чтобы стереть с лица Земли эту мерзость.
Тогда все люди смогут вздохнуть свободно. Но, позвольте, какие еще люди? Люди должны отправиться вслед за городом, в преисподнюю. Ведь среди них не нашлось самой завалящей подружки для меня. Пусть бы даже она была хромой. Или пусть плохо видит. Или слышит. Так даже лучше – некоторая неполноценность подружки даст скидку на мое к ней отношение. Хромоножка, пожалуй, будет посговорчивее красотки, не будет такой требовательной. Одна мне подружка – эта холодная ночь поздней осени. А я – лишь одна из теней этой ночи на какой-то мокрой грязи или опавших листьях.
Но, в наступившее после ночи утро, ни косой, ни лопоухой подружки рядом со мной не оказалось. Оказалось жалкое пристанище, именуемое домом. Была работа, расцениваемая как мучение.
И не было главного – причин просыпаться, ждать, верить и надеяться на лучшее. Только зияющая дыра внутри на месте… да, на месте Герды Шейн.
Эту пульсирующую холодную пустоту в моей душе сейчас же надо заполнить. Иначе она поглотит меня, как черный ледяной океан. Баренцево море.
Если нет никакой возможности вернуть вырванный кусок души, что останавливает меня начать новую жизнь? С самого начала, со здоровыми душой и телом, с шансом отыскать свой путь, с возможностями написать все без ошибок и начисто. Но где гарантии, что за закрытой дверью этой жизни ждет не вечная тьма и пустота, а дверь в иную жизнь, следующую или параллельную?
Что-то держит меня здесь, в этой реальности? Насколько подробно я изучил ее, чтобы точно знать, что приюта в ней не найти? Что это окончательный диагноз с крайне вероятным летальным исходом? Или я вижу только воображаемый мир, которым я, как постерами, заклеил непрезентабельные обои реальности.
Сама структура восприятия через зрение. Регулярные сновидения. Все это впустую, не увлекает меня. Никто не остановит меня на пороге этого мира. И я, не оборачиваясь, уйду.
Есть только один способ узнать, что за дверью – заглянуть за нее. Конечно, будет обидно провалиться в вечную тьму. Но чем, скажите, моя нынешняя жизнь отличается от скитания в вечной тьме? Да во тьме, даже лучше. Пусть будет тьма, тишина, пустота. Никто не будет мне мешать думать о Герде Шейн. Я продолжу пребывать в одиночестве и молитвах.
Пусть не станет этого мира, который так и не смог вернуть мне Герду, часть моей души, смысл существования, надежду и боль. И уже никогда не сможет.
Мокрый снег, смешанный с грязью, неприятно хлюпал под ногами. Свет пасмурного дня был совсем люминесцентным. Обувная лавка, новая и подержанная обувь и новейшие шнурки и стельки, табачный магазинчик с бородатым брюнетом внутри и четыре дерева в ряд. Если узнали эту улицу – мне все равно.
Строители атаковали пустырь. Раздавались одиночные хлопки падающих материалов и автоматные очереди отбойных молотков. Под стон забиваемых свай и истошную виолончель циркулярной пилы галантный бульдозер кровожадным клекотом объявил болеро длинношеего экскаватора и обходительного самосвала. Рабочие удваивали силу с помощью блоков и веревки.
На пустыре красовалось сооружение непонятного предназначения. Оно походило на боевые мачты американских военных кораблей начала 20-го века. Кабели, подведенные по ограждению строительной площадки, выглядели, как развешанные для просушки змеи. Грязь и глина смешались в исходящий гноем ливер земли. Я заметил, что не один стою и наблюдаю за строительством. Осторожно, чтобы не посмотреть на второго зрителя, отхожу и продолжаю путь. Вороны скупо комментировали процесс: «карусель, карусель!»
Каждая нанесенная земляными работами рана планеты неминуемо увеличивает напряженность, не выраженную физическими величинами, только статистикой. Напряженность кожи, земной коры, психическая, неосязаемая, повышает напряженность внутри подземных сооружений. Увеличивает вероятность техногенных случайностей. Таких случайностей, что в теории должны происходить раз в сто лет, надо ожидать гораздо чаще.
Это бурлит низкоорганизованный распределенный чувственный разум планеты. Буйство колоссального организма, обладающего неодолимой силой земного притяжения – щупальца этого разума невидимы (просто человек не проникал еще в глубины своей планеты столь глубоко и широко, чтобы увидеть и осознать конечности этой неимоверной силы) – Земля пытается избавиться от злокачественных новообразований зданий, стригущего лишая лесозаготовок, царапин автомагистралей, язв карьеров и котлованов, прободений горных разработок, пункций нефтедобычи.
Но это не внутренние болезни Земли – не диабет, не аденома, не гепатит – это лишь кожное заболевание – дерматит хронический, псориаз, ней-ро-дер-мит.
Земля может стремиться оторваться на время (для нее крохотное – несколько миллионов лет) и дать волю очищающему стерильному холоду космоса. Очиститься и переродиться с помощью абсолютной чистоты и бесконечного отсутствия чего бы то ни было.
Я не торопился, никуда не торопился, просто шел, и навстречу мне, судя по всему, тоже никуда не торопясь, шел серьезный маленький человечек. Это я оценил краем глаза. Мы повстречались. Я остановился в трех шагах от мальчика. Тот был в очках. Я, было, хотел закурить, да передумал – лень было доставать на мокром холоде руки из карманов. Мальчик, не меняя серьезного выражения лица, поправил под мышкой огромную книгу, достал из кармана куртки очень большой кусок пирога, откусил и положил обратно в карман. Я не торопился уходить. Он, видимо, профессионально держал паузу перед каким-то событием. Если бы не пауза, что бы он мне не сказал, я бы ответил ему «да пошел ты!».
Скорее всего, он об этом прекрасно знал. Жуя, мечтательно посмотрел в светло-серое небо, поправил указательным пальцем очки, непрочно сидящие у него на носу, и дожевал пирог. Мне показалось, что очки у него – для отвода глаз, чтобы запоминались его очки, а не он сам. Я машинально начал запоминать его особые приметы.
Он тем временем раскрыл, ловко жонглируя недетским фолиантом, раскрыл его на нужной заложенной фантиком странице и с расстановкой, убедительным голосом автоответчика прочитал:
– Дяденька, а какой сейчас будет год?
Потом посмотрел на меня. Его лицо выражало неподдельное изумление вылетевшими у него изо рта словами. А меня его вопрос не удивил. Я был к нему готов, как любой современный человек, посмотревший не один десяток кинолент, посвященных путешествиям во времени. Но все равно, если бы он спросил, который час, я бы заметил его несильный акцент.
Иностранцы произносят слова с трудом, стараются, выговаривают буквы тяжело и неуклюже. Мы говорим на родном языке легко и естественно, не думая над произношением, у нас получается лучше, чем у иностранцев. Этот мальчик или говорил на моем языке более тысячи лет, или я плохо учил свой язык – он ему давался легче, чем мне. Но все-таки, он был не местным. Нет, нет, я раскусил тебя, парень.
А вот сценарии фильмов иногда материализуются. Это такая теория, что мысли массы людей могут материализовываться. И чем больше людей одновременно думают об одном и том же, тем вероятнее материализация. Моя учительница говорила, что когда все подумают о конце света, он действительно произойдет. Или теория вероятности была всего лишь подтверждена одним из миллиарда подростков. Мы должны были встретиться в одном случае из миллиарда – и вот, пожалуйста, этот самый.
– Тысяча девятьсот сорок пятый, милый. Мы только что выиграли войну.
Малыш внимательно посмотрел на меня (я уже решил закурить окончательно) и полез ковыряться в книжке снова. Он бурчал себе под нос. Что – я не мог расслышать – я чиркал зажигалкой и хрустел сигаретной пачкой.
– Извините, благодарю вас, – услышал я уже за спиной.
– Да иди ты, – мне окончательно наскучила эта сцена, я уже развернулся и пошел в противоположном направлении, по пути выбросив мятую и промокшую сигарету, – противно было рукам на холоде вне карманов.
Вороны, превратившиеся в девочек с длинными мокрыми от снега ресницами, уже не боятся смотреть мне в глаза, нагло ожидая, когда я сдамся, и им эти глаза достанутся. Вот, две девочки, зачем они идут по направлению к центру и улыбаются в предвкушении… чего? Чик – и нет девочек. Последнее подтверждение? Ок! И сколько же развелось вас, одетых в кожаные штаны! Какие преимущества вы получаете от этого? Где вы все стираете эти штаны? Или что у вас там – протираете ваткой, смоченной в льняном масле?
Если уж нельзя вернуть прошлого, я мог бы найти для себя новое будущее. Я просто не искал. Что угодно искал, но не будущее. Это должна быть дверь в какую-то другую реальность, время, континуум.
Там обязательно будет ждать меня совершенно новая, но всё та же Герда Шейн.
То, что я отказываюсь силой изменить и завоевать нынешнюю Герду – вовсе не трусость. Я благородно уступаю весь этот калейдоскоп бытия грязным рабочим в резиновых костюмах – то ли ассенизаторам, то ли ликвидаторам заражения. Отвага третьего поколения – отказаться от теплого местечка – до старости кататься на грузовике, подхлестывая круговорот воды в природе.
Допустим, я вышел за дверь этой реальности. Допустим, там оказалась не черная пустота. А, скажем, возможность выбрать время. Выбрать то место во времени, где я хотел бы жить.
Только что же я разговаривал с малышом, который, хоть и с трудом, но гоняет поперек времени. Интересно, как его пустили в машину времени без родителей? Ну, ясно, в будущем такой малец уже считается самостоятельным.
Как же заманчива эта идея – переместиться отсюда! Птицы лишь временно прилетают жить в наши края на лето, предпочитая зимовать в африканских тепле и сухости. И каждый раз возвращаются в удобный климат выводить птенцов.
Можно просто вернуться в тот момент, где случилась та фатальная ошибка, которая оторвала меня от Герды. Как пленку в старинном магнитофоне отмотать. Или как на старинной пластинке переставить иглу на время раньше.
Но где тот момент, где случился сбой, сломавший все вокруг? Где та стрелка на железнодорожных путях жизни, что увела меня от нужного пути прочь, в тупик? Где лежал тот камешек, о который я споткнулся и свернул себе шею?
Пожалуй, надо сразу начинать с рождения. И выбрать внешность попривлекательнее.
Я обязательно проживу новую жизнь значительно лучше, чем эту. Я не потеряю Герду Шейн. Я исправлю и другие, более мелкие ошибки. Я налажу кое-какие отношения. Заведу друзей. Заведу собаку. Конечно, предусмотрительно предотвращу все уже произошедшие со мной несчастья. Только можно ли упомнить все и исправить это за один раз, за один проход? Или придется проживать жизни, раз за разом улучшая показатели, становясь все ближе к Герде, к идеальной жизни. По спирали в этой черной пустоте.
Надо раскопать по крупинкам-по песчинкам причину, по которой я могу это сделать. Есть маленькие люди, которые делают маленькие дела: спят со своими маленькими женами, устало пялятся в телевизор, им снятся суперспецэффекты – сходящиеся и расходящиеся белые круги на голубом фоне. Сделать модную стрижку для них – поступок.
Большие люди ворочают миром – продают и покупают города, снимают кино, убивают людей и носят крупные бриллианты. Что делает их способными на поступки, которые изменяют не собственную шевелюру, но жизнь многих людей?
Специфические знания, кураж, врожденные способности к телекинезу?
Я хочу стать большим человеком. Но как это сделать?
Однажды на рассвете будут особенно тревожно кричать птицы. Ночные тени растворятся, уйдут в небытие. Ты, Герда, распахнешь глаза, и меня уже не будет в твоей жизни. Исчезну навсегда, скользну за горизонт, в наступающую там ночь.
7 (читаю книгу)…
4 апреля
25 марта часы переведены на летнее время! У меня отняли час времени!
Весна так и не наступила. Видимо, то, что говорят ученые, – правда. Может быть, это просто каприз погоды. То, что Земля может сойти со своей орбиты, мне кажется ерундой. Меня поддерживает в этом дядя Роберт и Марта из молочного магазина.
(на полях) Молочница-пессимистка. Это профессиональное.
Конечно, не проходит и недели, без объявления в прессе и на телевидении об очередном конце света. Всемирный потоп, метеоритный поток, извержение супер-вулкана, новый ледниковый период или глобальное потепление, цунами и, наконец, ядерный апокалипсис.
Называются точные даты всемирных катастроф. Но, почему-то, в указанные даты ничего не происходит. И так – каждый раз. До следующей даты.
Все эти ужасы, безусловно, страшны, но оставляют какие-то шансы. Всемирный потоп не страшен всем морякам и пассажирам круизных лайнеров, владельцам яхт. Извержение вулкана погубит сельское хозяйство, но потом пепел осядет и урожаи будут только выше. Надо будет потерпеть год-два сумерек и невиданной грязи вокруг. От холода можно укрыться и теплее одеваться. От жары можно спастись в тени и чаще принимая душ. А уж ядерный апокалипсис пережить удастся многим удачливым и предусмотрительным. Японцы же как-то пережили свой апокалипсис. Это все какое-то не всемирное, не глобальное. Затрагивающее многих, но не всех.
Страшен не столько сам краткий, но разрушительный момент катастрофы. Я боюсь невыносимо долгого восстановления нормальной жизни. Годы новых привычек и ограничений. Годы лишений и страданий, превратившихся из журналистского речевого штампа в унылую рутину повседневности.
Однако прогресс не стоит на месте и фантазии писак становятся все изысканнее. На этот раз они придумали действительно захватывающий сценарий. Наша планета устала крутиться вокруг Солнца и решила прогуляться во Вселенную, сорвавшись с поводка тяготения. То удивительное равновесие стечения обстоятельств, родившее на Земле жизнь, будет постепенно растворяться в бесконечности. Статьи полны разных деталей и цифр, больших и малых. Малые цифры – проценты и углы смещения орбиты порождают огромные цифры в миллионы километров отклонения. Планета сначала незаметно, а далее – стремительно удаляется от светила.
Поскольку процесс заметить невооруженным глазом и мозгом невозможно, остается только верить или не верить. У журналистов нет никаких очевидных доказательств этой теории, кроме относительно плохой погоды на Побережье.
Нет никакой конкретной даты, когда Земля разорвет оковы гравитации и улетит прочь. Радиус орбиты будет расти постепенно. Система слишком инерционна, чтобы почувствовать резкие изменения. Все элементы системы слишком велики, чтобы микроскопические сдвиги были заметны в их масштабе. С каждым витком вокруг Солнца, планета будет все больше и больше удаляться. Все темнее и холоднее будет становиться. Пока не станет, как на Марсе. Что дальше? Столкнемся с Марсом и породим новый пояс астероидов? Расчеты ученых идут полным ходом. Пока нет точных данных. Есть лишь туманный прогноз, что Земля вовсе вылетит за пределы Солнечной системы вслед за «вояджером», искусственным спутником, запущенным когда-то прямо в глубины Вселенной.
Через тридцать лет безжизненная Земля вылетит за пределы Солнечной системы. Перед этим за год с небольшим практически вымершая оставит позади Марс, за два года ставшая осколком льда минует Юпитер.
Солнце стабильно миллиарды лет, Земля стабильна миллионы лет, природа стабильна десятки тысяч лет, человечество стабильно тысячи лет. Сложно даже представить, сколько закатов и рассветов встречали предки современных деревьев. Сколько цветов выросли и высохли за это время. Сколько камней рассыпались в пыль и снова отлились из вулканической геенны. Сколько животных за это время стали нефтью.
Солнечная система привела в равновесие все свои компоненты с помощью немыслимых сил притяжения и отталкивания.
