Кровь пьют руками — книга №2 серии «Нам здесь жить»

Бумага легла на стол, очки присоседились рядом, дуб стал дубом, но странное чувство не исчезло.

– Никогда не видела, как мой дядька по стенкам бегает?

Я моргнула. Потом еще раз. Он что, шутить научился? Бегающего по стенкам Никанора Семеновича я пока не видела, но в чем дело, догадалась сразу.

– Из-за статьи в «Шпигеле»?

– Ага, – дуб вновь устало потер лоб, хмыкнул.

– Хрена им всем попы эти сдались? Тут такой компот!.. Ну че, рассказать?

Признаться, я шла в сие место, дабы узреть на столе бутылку коньяка и напроситься на рюмку. В такое славное утро – не грех. Даже немножечко, чайную ложечку…

– Рассказывайте, Володя.

Теперь моргнул уже он, но опомнился удивительно быстро.

– С чего начать? С херни или с фигни?

Кажется, я рано обрадовалась. Дуб есть дуб. Но если выбирать…

– С херни, конечно!

Он порылся лапищей в куче бумаг, достал нужную.

– Во! Значит, так. Настропалил я Жучку, то есть Лидку Жукову, чтобы она по Интернету полазила. Она и так там вечно лазит, мужиков голых ищет!

Ай, Жучка! Знать, она сильна!

– Это с центрального, как его, блин? А, сервера! Интерполовского.

Распечатка. Оригинал, естественно, на английском. А вот и перевод. Наверное, поли-глотка и переводила. Да она прямо нарасхват идет! Так-так, двенадцатого октября в городе Порту, Португалия, в гостинице «Король Альфонс»…

Внезапно я почувствовала, что дурею. То есть я уже дура. Законченная. А как иначе, если двенадцатого октября в этой самой гостинице…

Труп разыскиваемого Интерполом международного преступника Бориса Панченко, он же Андрей Столярян, он же Эдуард Геворков (начитанный, падла!), известного также под кличками Бессараб и Капустняк, был найден в туалетной комнате. Смерть наступила от передозировки наркотика фленч. Следов насилия не найдено, в номере обнаружена большая сумма в долларах США, пистолет байярд, проспекты лиссабонского клуба геев Маре и… И многое, многое другое. Отпечатки пальцев, группа крови, особые приметы…

– Вот еще.

А вот и еще. Фотографии: знакомая черная борода, крестик на волосатой груди. Он!

Итак, Капустняк давно мертв, а я – дура. Мы дураки. Классический ложный след…

– Ну че? Херня выходит?

Куда тут спорить? Она, родимая, и есть.

– А где фигня, Володя?

Можно и не спрашивать. Фигня – это то, как лихо нас провели в «Казаке Мамае». А если бы не Жучка? Бегали бы еще год, искали мертвеца.

Дуб пошелестел бумагами, поднес к глазам распечатку.

– А теперь, блин, фигня. Это из Москвы, свежая. По оперативным данным, пятнадцатого января там состоялась сходка авторитетов. Делили западносибирскую часть нефтепроводов, их раньше тюменцы держали. Так вот, от железнодорожников был Капустняк. Присутствовал, сука! Теперь Лейпциг, конец января. Там, блин, Капустняка тоже видели…

– Двойник? – ляпнула я первое, что в голову пришло.

Широкие плечи дуба неторопливо поднялись. Поднялись, опустились.

– Да пес его знает! В Москве он же среди своих был, они его, как облупленного… А в Лейпциге он у Шиффи Клаудии гостевал, у модели этой. Трахал, ее в общем. Он ее давно трахает.

Да, мужика в постели трудно перепутать! Или этой Шиффи все едино, были бы доллары впридачу к черной бороде?

– Ну, а с февраля он, блин, у нас ошиваться стал. Вот, по дням. Тряхнул я свидетелей, запряг трех гавриков, чтоб всех опросили…

Всех – это завсегдатаев «Казака Мамая». В феврале Капустняк был там трижды. Ел, пил. Общался. С некоторыми – очень тесно, но уже не в баре. В том числе со своими старыми дружками, общим счетом с тремя. Плюс бармен Трищенко, плюс вольный стрелок Кондратюк. А вот с Очковой его не видели. В феврале она была в «Мамае» только раз – в самом начале.

– Это еще не вся фигня, Володя!

Вспомнилась милая утренняя беседа по телефону. Рассказать? Вроде бы, к месту выходит.

Дуб слушал внимательно, хмурился, крепкие пальцы комкали ни в чем не повинную бумагу.

– Ясно, подруга! Вот, блин, тварь! Думаешь, Очковая звонила?

– Думаю, – кивнула я. – Случайного человека они привлекать бы не стали. Зачем лишний раз имя Капустняка называть? А женщин там и нет, одни лица нетрадиционной… Пидоры, в общем.

Мы оба засмеялись, хотя смеяться было не над чем.

– И еще одно, Эра Игнатьевна, – на этот раз в его руках была не бумага, а целая папка. – Дело «Турист-траст». Видели его там. Дважды. Заходил в офис в начале февраля.

Бумаги я смотреть не стала. Уже просматривала – в кабинете Никанора Семеновича. «Турист-траст» – лихая фирмочка, вербовавшая молоденьких дурочек на интересную и высокооплачиваемую работу в Греции и Италии. Курсы манекенщиц и секретарш, рост не ниже, бюст не меньше… Пока спохватились, два десятка дурочек с ростом и бюстом укатили в неизвестном направлении. Дело завели только десять дней назад, когда мамаша одной из них наконец-то сообразила.

Раз, два, три, четыре, пять, Капустняк шел погулять… Нет, это Молитвин шел гулять, а Капустняк встретил его, триста гр. вручил.

Час от часу не легче.

4

На моем рабочем столе я обнаружила знакомый номер «Шпигеля». К нему прилагалась записка, исполненная на обрывке (скорее, огрызке) бумаги, почему-то нотной. Почерк ужасный, но разобрать оказалось все-таки можно. От Ревенко? Да от кого же еще!

Ты, Гизело, меня извини! Жуковой, стерве, оборву все, что висит!

Вот так! Лично извиняться не пожелал. Остается утешиться видением экзекуции над Жучкой. Подвесит ее Ревенко к люстре, возьмет клещи, а еще лучше – овечьи ножницы…

Полюбовавшись размашистой подписью, я спрятала записку, а заодно – и журнал. Пригодится – там в конце, кажется, о новых моделях Версаччи-младшего…

– Дзинь! Дзи-и-инь!

Снова-здорово! Кого черт на этот раз!..

– Гизело слушает!

– Эра Игнатьевна, к вам гражданка Крайцман звонит. Говорит, срочно.

Гражданка Крайцман… Собственно говоря, это дело я официально не веду, да и порадовать ее нечем.

– Соедините.

Бип! Би-и-ип! Старый у нас коммутатор, странно, что по сей день работает. Говорят, Тех-ники каждый день по три буханки переводят перед иконой Святого Александра Нижнетагильского…

– Алло! Я говорю с Эрой Игнатьевной Гизело?

Голос в трубке – железный. Каждое слово – как подкова. Бац! Бац!

– С нею. Добрый день.

– Я Марта Крайцман. Вы слышите? Крайцман!

Крайц! Крайц! Бац! Бац!

– Я звоню по поводу моего сына – Ефима Гавриловича. Как мне сказал Ричард Родионович, вы имеете отношение к его поискам…

Голос гремит, лязгает. Так и кажется, что сейчас прозвучит: Приказ Верховного Главнокомандующего… Всемилостивейше повелеть соизволил… Каждого десятого – расстрелять. Каждого третьего – повесить. Остальных – на минное поле…

– У меня есть новые сведения о нем. Мой сын жив и здоров. Вы слышите?

– Слышу.

Видимо, она тоже сходила к гадалке. Или Неуловимый Джо Ерпалыч обрадовал.

– Ефим Гаврилович только что мне звонил…

Моя челюсть начинает отвисать, но очень ненадолго. А почему бы и нет? Ищем, ищем мы Фимку, а гражданин Крайцман к подружке махнул.

Куда-нибудь в Бухарест.

– Он звонил по сотовому телефону. Прошу обратить внимание на то, что такого телефона у него нет. Говорил издалека, но в пределах области.

Подковы вбивались в асфальт. Вот это нервы! Чудеса! – у нее хватило сил сообразить, что после разговора трубку вешать не надо, а надо положить ее рядом с аппаратом и – бегом к соседям…

– Ефим Гаврилович сообщил мне, что он жив, здоров и нашел себе новую работу. Голос его звучал в целом нормально.

В целом нормально. Хорошо формулирует!

– Простите, Марта…

– Марта Гохэновна.

Я сглотнула. Гохэновна. Тоже вариант!

– Марта Гохэновна, он ничего не говорил о своей новой работе?

– К сожалению я не успела записать разговор. Кажется, он употребил слово интересная. Даже чертовски интересная. Однако, прошу учесть, Ефим Гаврилович – человек увлекающийся. Но я все же полагаю, что он говорил искренне. Его не принуждали. Обещаю следующий разговор записать и передать вам.

И тут – стандартная процедура. Побольше бы таких сознательных!

– Я могу рассчитывать, что со стороны прокуратуры будет предпринято все необходимое для поисков Ефима Гавриловича?

Товарищ Жюков! Ви уже взяли город Берлин? А не то ми вас накажем!

– Можете, Марта Гохэновна. Можете.

Рассчитывать она, конечно, может. Все мы можем на что-то расчитывать. Я, например, на сигнал «Этна». Только вот Пятый намекнул. Очень плохо намекнул: ввиду невозможности проведения… Неужели врут? Неужели бросят?

В трубке давно гудел отбой. Я прицелилась, дабы водворить ее на место, но внезапно взгляд скользнул по циферблату. На Роллексе без четверти двенадцать, Молитвин, наверное, уже на месте, трубка в руке – судьба! Заодно и спросим…

Писклявый голосишко произнес: «Алло?» Даже на «Алло – Але?»

Ага, курипочка!

– Гражданка Бах-Целевская, пригласите к телефону гражданина Молитвина!

В ответ – испуганное «Ой!», молчание и, наконец:

– Он занят! Просил не беспокоить!

– Тогда я вас побеспокою! – озлилась я. – Гражданка Бах-Целевская, когда у вас срок прописки истекает? Через месяц, кажется?

– Ой!

Опять молчание, на этот раз долгое. Что-то стукнуло, словно трубку уронили, а затем вновь подняли:

– Зачем ребенка пугаете, Эра Игнатьевна?

– Добрый день, Иероним Павлович! – подхватила я. – Это я еще не пугаю. Я вообще никого пугать не собираюсь. Просто хочу напомнить, что у вас сегодня в полдень…

– Склерозом не страдаю.

Его голос звучал холодно, со знакомым презрением, но на этот раз меня его тон только позабавил. Пусть себе. А хорошо получилось: Игорь как раз приехал, а ему – подарочек. Злись, злись, сейчас ягодки пойдут, вслед за цветочками!

– Заодно объясните, пожалуйста, что за дела у вас были с гражданкой Калиновской Любовью Васильевной, а также с гражданином Панченко Борисом Григорьевичем?

– Никаких!

Прозвучало решительно – и весьма, но пять лет в прокуратуре не проходят даром. Испугался! А вот тебе еще!

– Триста гривен, конечно, не деньги, но если учесть, что ваши знакомые проходят по мокрому делу!..

Теперь – пауза. Осмыслил?

– Хорошо, слушайте…

Осмыслил!

– В последнее время я занимался частной практикой – по тому адресу, о котором вы меня спрашивали. Нечто вроде Тех-ника-любителя. Или кустаря, не знаю, как лучше выразиться. Мелкий ремонт, ссоры в семье, насморк у младенцев. Панченко я не знаю, а Калиновская месяца три назад заказала мне одну мелочь. Вполне законную мелочь. Я сделал. Тогда она стала намекать, что мною интересуются, как она сказала, серьезные люди. Конкретно она называла какого-то Капустняка. Я отказался, тогда она… Или уже не она, не знаю. В общем, прислали странного человека – уговаривать. Но я снова отказался. Вот и все.

Все?

– Ваши дальнейшие неприятности – из-за этого?

– Отчасти… Извините, гражданка Гизело, мне надо к Алику… к гражданину Залесскому.

«Гражданка Гизело» прозвучало просто бесподобно.

– До встречи, Иероним Павлович!

Отвечать было некому – в трубке гудел отбой.

5

Нынче милому прийти,
Он, поди, уже в пути.
Холодильник я набила…
Ой, чемусь произойти!

Частушки мне никогда не нравились. И я вовсе не удивилась, когда Саша рассказал, что выдумали их не русские, а татары. Выдумали – и презентовали вместе с игом. Мне-то, конечно, что русские, что татары – едино, но частушки не люблю. Балалайка, косоворотка, онучи… Или опорки, не помню уже. Однажды мы с Сашей были в столице, зашли в «Националь», а там – балалайки. Как сказано в одной книге – свежесрубленные, размером с избу. Саша смеялся, вспоминал каких-то ярославских ребят. Интересно, когда это было? При Мамае?

Но так или иначе, а холодильник я набила. Жаль, готовить не было времени, но магазины у нас неплохи, а микроволновка у меня отличная – завода «Коммунар», с обязательной голограммой Святого Пелузия (не с наклейкой-самоделкой, которую каждый месяц менять надо, а с настоящей фабричной). Удобно: даже булочку крошить не надо, сама греет, сама и жертву бескровную творит.

За счет перепада температур.

Конечно, есть микроволновки и получше, со знаком качества (пентакль, в нем Неспящее Око, гарантия – сто лет), но на подобное даже моей зарплаты не хватит.

В баре тоже все в порядке. Эх, дуреха, не удосужилась спросить, что, собственно, Игорь пьет. Я его все коньяком пичкала, а вдруг он водку любит? Водка-то есть – всякая: даже «Вулык», солодка медова настоянка сорока градусов – умеют ведь, алхимики! А если вино? Сухое? Десертное? Вин разных – море, всех не напасешься.

Да, подготовилась. Как бишь это под балалайку будет?

Полюбила я шпиена
В ходе тайной акции.
Будем мы лобзать друг друга –
Вплоть до ликвидации!

Бр-р-р! Пошутила, называется! Слава Богу, Игорь не из нашей конторы! И я ничуть не нарушаю строгий приказ Пятого, поелику не пригласить в гости своего, так сказать, коллегу – подозрительное хамство. Ну, пиццу съедим, ну, чайку попьем. Вот если бы я, дура старая, достала бы сейчас булочку, разожгла конфорку да прочитала пару-тройку строчек из брошюрки, что прикупила по пути домой! Купила, хотя самой стыдно. Просто так прихватила – киоскерша понравилась: старенькая такая, улыбчивая, я у нее всегда газеты покупаю. Купила и это. Пусть в сумочке лежит, читать не буду. То есть вслух не буду, а так, глазами…

Типографская краска на обложке смазана – точь-в-точь на физиономии полногрудой молодки, оседлавшей заголовок. Заголовок гласит: «Любощи», для непонятливых же имеется пояснение: «Любовные заклинания и заговоры». Рекомендовано областным комитетом по делам молодежи. Ну-с, что там обо мне?

Перед первым свиданием, При полюблении чужого мужа/жены, От преждевременной потери девства. Богатый репертуар! А насчет кентов есть? Конечно, есть: От любострастия китовраса (кентавра). Я уже хотела спрятать забавную брошюренцию, но тут мой взгляд скользнул по чему-то более близкому.

При полюблении молодого. Добыть нитку, пуговицу или вынуть следок (см. Предисловие), после чего ровно в полночь раздеться догола, зажечь алтарку… Это не надо… А вот и слова: «Месяц на небе, уж в земле»…

Ни в чем не повинная книжица полетела на пол. Дура! Ой, дура! Прав Девятый, пора в дурдом! Бедный Игорь, еще за китоврасиху меня примет!

Я подошла к зеркалу, взглянула… Что есть, то есть, могло быть и хуже. Было бы время, забежала бы в соседний салон красоты (тот, что «Под Святым Феофилактом») или хотя бы крем прикупила, который с освященным елеем. Говорят, неплох! Ладно, свечку Анне Кашинской поставила, остается нанести боевую раскраску; и, конечно, платье. Их у меня два, оба хороши, но…

Звонок в дверь. Уже? Но ведь Игорь должен прийти в восемь! Сейчас только семь! Девятнадцать ноль-ноль!

Да, пора в психушку.

Девятнадцать ноль-ноль, старший сержант Петров точен.

6

Хмурый взгляд, рука под козырек.

– Разрешите!

Голос мне его не понравился. И вид не понравился. И не потому, что хмурый. Сержант словно что-то знал и заранее предвкушал эффект.

– Заходите, Ричард Родионович!

В глазах блеснуло нечто, похожее на злорадство. Или мне уже чудиться начало?

– Извините, госпожа старший следователь, спешу! Вот!

Вот – это знакомый черный диктофон и стопка каких-то листков.

– Честь имею!

Рука вновь взлетела под козырек. Тяжелые сапожища застучали по лестнице.

Ладно! Дело сделано. Завтра утром пошлю по каналу «Проба», это совсем близко, на соседней улице. Разве что стоит прокрутить запись. Вдруг сержант решил концерт группы «Мумификация» записать?

Я в некоторой нерешительности начала учинять досмотр платьям, развешанным на спинках стульев, вздохнула, присела к столу. Слушать все подряд я не собиралась. К чему? Приказа подглядывать в замочную скважину не было, пусть сами разбираются.

Легкое шипение. Щелчок. Негромкий, но четкий голос Игоря. Голос гражданина Молитвина; он, как всегда, чем-то недоволен. Можно жать на stop.

Записалось – и ладно. Интересно, что там на этих листках? Неужели добросовестный жорик набил разговор на компьютере, распечатал? Чушь, не успел бы.

Я вновь поглядела на платья, затем на часы; и уже просто так, для очистки совести, перемотала пленку – где-то на треть. Так сказать, последняя проверка.

Play – и тишина. Нежели они говорили так мало? Ну, слава Богу, проклюнулось!

Проклюнулось?

Что проклюнулось? Может, у них тоже стояк лопнул?

Стояк?

Из крохотного динамика плескало море. Волны бились о каменистый берег, с шумом уползая обратно, захлебывались воплями чайки, потом вдруг из ниоткуда наслоился гул голосов, звон посуды…

Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!

Звон гитарной струны. Течет, плавится…

Не мели ерунды, девка! Твоего Пола сожрала его любимая тварюка! Вот, капрал свидетель…

Да, мистер Мак-Эванс. Только капрал Джейкобс упомянул еще кое-что! Что перед тем, как Пола съела акула, кто-то стрелял в него, тяжело ранил и, по-видимому, продырявил его лодку, чтобы замести следы!

Тебе бы прокурором быть, Эми…

Крик чаек – долгий, отчаянный… стон над волнами.

И еще почему-то: льдинками катаются под невидимыми пальцами клавиши фортепиано, льдинками катаются слова, произнесенные чуть сиплым, незнакомым голосом:

– В жизни-реке разошлись берега;
Телка – полушка, да рубль перевоз!
Но занесет хоть к чертям на рога –
Память жива, и плевать на склероз!

Вальс не окончен, и дело не в нем –
Будут и там наших внуков рожать,
И для кого-то появится дом,
Дом,
Из которого не захотят уезжать…

Я не помнила, как нажала stop, как вскочила, бросилась в коридор. Очнулась у двери – ткнулась лбом, не почувствовав боли.

Бежать?

Куда бежать?

Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!

Ее голос.

Ее!

Год назад мы говорили по телефону, я записала разговор, потом прокручивала – целый месяц, пока не стерла. Слишком было тяжело. Ее голос – не спутаю.

Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!

Это пытка – вновь включить проклятый диктофон, но я решилась.

Play!

Это вы убили его, мистер Мак-Эванс!

Да, это она. Все-таки достали! Нашли!..

Сквозь черное отчаяние начали пробиваться мысли: странно трезвые, словно за меня думал кто-то другой. Ее нашли. Нашли – и даже постарались намекнуть, чтобы я не сомневалась. Запись идет на русском языке. Почему? Тебе бы прокурором быть, Эми… Куда уж яснее! Вдобавок дурацкая песня… внуков рожать? Намек?! С ее парнем, этим русскоговорящим Полом, случилось что-то плохое. Убит – чуть ли не у нее на глазах. И теперь пленку переслали мне…

Что должен предпринять внедренный сотрудник Стрела? Слать сигнал «Этна»? И кому это поможет?

Ей?!

Я встала и, плохо понимая, что делаю, переоделась. Платье взяла то, что висело слева. Какого оно цвета, сообразить не было сил. Теперь губы… глаза… прическа…

Эти ублюдки все-таки дали промашку – одну-единственную, но серьезную. Шантажировать внедренного сотрудника с моей подготовкой опасно. Особенно когда доступен сам. Когда не прячешься за черной телефонной мембраной, за корявыми строчками анонимки. Господа Молитвин и Залесский страшно пожалеют. И их мент поганый тоже пожалеет. Не с той связались, подонки!

Телефон! Если этот мерзавец дома… Или хоть кто-нибудь из их своры!

Гудки.

Спрятались, сволочи!

Взгляд скользнул по распечатке. Я поднесла к глазам первый лист, затем взяла наугад, из середины – и отложила в сторону. То же самое, но подробнее. Так сказать, беллетристика. Наверно, они там не рассчитывали, что я передам жорику диктофон, и думали просто подкинуть мне распечатку в почтовый ящик. Или как-то по-другому – не важно.

Я гляжу на часы – и понимаю: времени уже нет.

Восемь.

Сейчас должен появиться Игорь.

Улыбка!

Черт, разве это улыбка, дура! Вспомни, чему учили! Лойолу вспомни, у него на такой случай дельный совет есть. Закрой глаза! Ты видишь дорогу, пустую дорогу, вдоль нее деревья, листья только начали желтеть…

Улыбка!

Уже лучше.

7

– Д-добрый вечер! К-кажется, не опоздал?

Игорь улыбается. В руках – три чайные розы, за спиной – гитара. На миг сердце сжимается болью – гитара! Сесть на диван, в руке – рюмка с ликером…

– Добрый вечер, Игорь! Какие они красивые!

Розы – в ванную, в таз с водой… Есть. Теперь улыбка!

Улыбка!!!

Вводная: пришел гость. Задание: сыграть роль вежливой хозяйки. Ужин, гитара, легкий разговор. Как поняли, сотрудник Стрела?

Сотрудник Стрела все поняла правильно.

Суббота, двадцать первое февраля

Допрос с пристрастием спиритус-Залесского * …только боженька у них живой * От стрикулиста ко Второму Грехопадению * На горе, на горочке * По дубу прямой наводкой – пли!

1

На часах начало второго. Игорь уже в пальто, моя роль подходит к концу.

Сыграла.

Господи, неужели я еще жива?