Легенда о восковых людях

– Ребята, давайте дослушаем увлекательный рассказ Алексея, а я пока вскипячу нового чая, – и набрав в котелок свежего снега, повесила его над костром.

– Так вот, – продолжил Алексей, слегка улыбаясь, – бегущие в ночи прибежали на лесную поляну с горящим костром, у которого сидели три старца в тёмных одеждах. Они, как бы не обращая внимания на прибывших, прямо смотрели перед собой. Повинуясь телепатическому приказу старцев, двенадцать юношей и девушек стали вокруг костра и начали исполнять боевой танец кровного мщения. Парни держали двумя руками дротики за концы, поднимали их на уровень плеч и периодически выталкивали их перед собой, при этом делая два маленьких движения одновременно двумя ступнями вперёд, а затем столько же назад, и выкрикивали боевой клич:

– Ур-р-ха!

Девушки так же держали двумя руками свои кинжалы остриём от себя периодически выталкивая их вперёд одновременно с маленькими прыжками двумя ступнями, и выкрикивали:

– Хо-хо!

Ночной танец продолжался долго то ускоряясь, то замедляясь, но танцующие нисколько не уставали, и были по-прежнему сосредоточены и бодры. Наконец, после окончания ритуального танца, парни и девушки выстроились перед старцами двумя шеренгами и каждый из троих божеств прикасаясь своими посохами к головам созданий вживлял им ум, задание и волю к его исполнению. Получив таким образом инструктаж от старцев, парни и девушки выстроились опять в затылок друг другу, побежали обратно в темноту, ориентируясь на прибойную белую морскую пену, периодически выкрикивая боевой клич.

В этот момент за спинами слушателей, шумно и мягко что-то упало на землю. Все сидящие у костра испуганно вскочили и обернулись в сторону истуканов, а Илья даже выбежал на дорогу. Оказалось, что это Илюхин снеговик подтаял у основания и рухнул наземь. Все ребята засмеялись над своим испугом и трусостью Ильи, а он, вернувшись обратно, схватил топор и хотел метнуть его в одного из снеговиков, но топор зацепился за ветку у Ильи над головой и упал к ногам слегка поцарапав ему руку. Илья охнул и присел, обхватив ушибленную левую руку правой, изображая мучительную боль.

Марья Сергеевна подбежала к пострадавшему и с трудом оторвала его ладонь от повреждённого места. Осмотрев царапину, она сказала Илье:

– Ничего страшного, Илюша, не переживай, я сейчас зелёнкой помажу и всё пройдёт, – и достала походную аптечку из свей сумки.

Но Илюша настоял, чтобы Марья Сергеевна ему перебинтовала повреждённое место, чтобы всем было видно его ранение и перейдя в статус больного уехать на следующей машине.

– Ты больше не прикасайся к топору, – раздражённо сказал Лёха, подобрав топор и опять воткнул его на старое место, – а то, чего доброго, и башку себе можешь отсечь.

– Алексей, прекрати грубить, у Ильи травма, а ты ругаешься, – укорила его Марья Сергеевна.

– С дуру можно что угодно сделать.

Вскоре подошёл и третий лесовоз, Илюша по праву тяжелораненого первым полез в кабину, выставив вперёд забинтованную руку. К нему, Марья Сергеевна велела садиться Вадику и Кириллу.

– Снеговики у вас получились замечательно. Реальные такие. Настоящие изверги, – сказал водитель лесовоза парням, когда они залезли к нему в кабину.

– Да уж, даже мы их стали побаиваться, хотя сами же их и слепили, – ответил Кирилл нервно хихикнув.

– А это откуда у тебя боевое ранение? – спросил, улыбаясь шофёр, кивая на забинтованную руку Ильи.

– Это меня топором, – гордо ответил тот.

– Неужто со снеговиками сражался? – притворно удивившись пошутил говорливый водитель.

На что Илюша покраснел и стыдливо промолчал.

– Да ты, я вижу герой! Один снеговик даже повержен наземь, видимо здорово ему досталось от тебя, – закончил шутку водитель и все в кабине весело рассмеялись, кроме Илюши.

– Товарищ водитель, возьмите и нашу учительницу, – попросил Алексей, стоя у открытого окна кабины, – она у нас худенькая, места ей не много надо.

– Ну конечно, пусть садиться, – согласился весёлый шофёр, высунувшись из окна.

– Ну что ты говоришь, Алексей, как я вас одних брошу? Нет-нет, – возразила Марья Сергеевна.

– Во-первых, Марья Сергеевна, мы уже вполне взрослые и здоровые с Денисом и Данилом, и поэтому Вам будет тесно с нами в одной кабине. А во-вторых, за раненым Илюшей надо будет в дороге присматривать, вдруг ему станет плохо и некому будет ватку с нашатырём под нос сунуть и сопелки высморкать. Нехорошо.

– Да что вы там рядитесь, – вставил своё слово шофёр, – через пол часа мой товарищ должен уже подъехать, он там уже грузиться лесом.

– Ну ежели, так, – сказала Марья Сергеевна и, вздохнув, полезла в кабину лесовоза.

Лёша подсадил её двумя руками сзади, чтобы она смогла развернуться, и захлопнул дверцу кабины.

«Нет, это всё-таки не Артёмка вчера ночью коридоре гостиницы меня за зад лапал», – решила она, когда почувствовала, как сильно ей сжал бёдра Алексей, подсаживая в машину. – «Каков нахал! Это надо же».

– Ну вот и чудненько, – сказал довольно Алексей, когда лесовоз отъехал, обдав их сизым дымом, – как говориться, баба с возу. Теперь смело можно разрушать этих истуканов, а то их мерзкие рожи и мне порядком осточертели.

– А может быть не надо, – вступился за них Данил, – всё-таки жалко, я уже почти привык к ним. Пусть простоят до утра, завтра всё равно растают.

– Ну, как хочешь, только смотри, как бы в этих тварей души умерших горняков с брошенного посёлка, не вселились, тогда нам от них не поздоровиться.

– Да хватит, Лёша, пугать нас страшными сказками, – сказал Денис, – лучше до расскажи, чем закончилась твоя история с бегущими в ночи.

– Ну, хорошо, – ответил тот, и трое парней опять уселись у костра, набросав в него побольше сухих поленьев.

– Собственно говоря, и рассказывать-то особо нечего, – продолжил Алексей. – Двенадцать ангелов смерти спустились на землю и стали днём подыскивать подходящие души умерших убийц, насильников, а ночью вселяли их в восковые фигуры мадам Тиссо, чтобы те оживали и душили, резали, травили потомков их создателей всю ночь до утра. А утром восковые фигуры опять становились на место и развлекали случайных посетителей своей похожестью на умерших кумиров. Но служители музея восковых фигур каким-то образом прознав про наглое поведение своих подопечных, стали закрывать все залы на замок, где стояли восковые фигуры, и оставлять ярко включённый свет, чтобы души умерших думали будто, ночь ещё не наступила. И количество людей, погибших за ночь в районе музея, резко уменьшилось. С тех пор пошла традиция в музеях восковых фигур закрывать все двери на ночь на замок и включать там яркий свет.

– М-м-да, история весьма занятная, – произнёс Данил оглядываясь на снеговиков. – Посмотрите, мне, кажется, они приближаются к нам, – с тревогой в голосе, тихо, почти шёпотом, сказал он сидящим у костра товарищам.

В свете надвигающихся ранних сумерек, так как солнце почти уже спряталось за стволами деревьев, снеговики на фоне тёмного леса казались большими и устрашающими за счёт длинных тёмных теней отбрасываемыми ими на снегу в сторону сидящих, невольно сближая расстояние между ними.

– Я ж говорил вам, что разрушить их надо, а теперь, действительно и подойти к ним боязно, – упрекнул Данила Лёха.

– Не надо оглядываться на них, и они не будут приближаться, – предложил Денис, и все отвернулись от своих зловещих скульптур.

Ребята побросали остатки веток в костёр и молча уставились на огонь, каждый думая о своём. Но через некоторое время Данил не выдержал и опять оглянулся.

– Э-э-э! – вскричал он, вскакивая. – Да они совсем рядом!

Денис с Алексеем тоже вскочили и испуганно уставились на снеговиков. Злобные истуканы с горящими глазами стояли полукругом буквально в пяти метрах от них. Они шевелились покачиваясь, слабо махая руками-ветками и медленно двигались с явным намерением замкнуть кольцом стоящих у костра. Снеговики крутили головами ориентируя друг друга на огонь костра, так как на поляне было ещё довольно светло и им, наверное, трудно было сосредоточиться. Ребята застыли на месте от ужаса глядя на оживших истуканов, не зная, что предпринять.

В этот момент свет фар от четвёртого лесовоза блеснул сквозь кусты и послышался гул приближающейся машины. Снеговики замерли на месте как бы прислушиваясь.

– Спокойно, отходим к дороге, – тут же нашёлся Лёха, – главное не поворачиваться к ним спиной и не смотреть им в глаза.

Ребята стали пятится к дороге через ещё не замкнутый снеговиками проход и вышли на трассу. Как раз в этот момент из-за поворота выполз грузовик и, подъехав к стоящим у обочины парням, остановился. Они молча и торопливо залезли в кабину лесовоза, с силой захлопнув за собой дверцу.

– Вы что, хлопцы, такие испуганные? – удивлённо спросил их водитель, добродушный дядечка с толстыми щеками.

Ребята, не отвечая, кивнули ему в сторону горящего костра у дороги, вокруг которого их истуканы уже полностью замкнули кольцо.

– О! Сколько у вас снеговиков у костра стоит, они что греются, замерзли? – рассмеялся он своей шутке.

– Они ожили, живые, – ответил дрожащим голосом Данил сидящий рядом с шофёром.

– Поехали, пожалуйста, быстрее, а то они сейчас к машине пойдут, – предостерёг продолжающего улыбаться дядечку Алексей.

Водитель недоумённо опять оглянулся в сторону снеговиков, и улыбка сползла с его лица, а глаза округлились. Он увидел, как первые три снеговика отделились от остальных и двинулись по направлению к дороге, а впереди идущий по пути нагнулся и прихватил с собой топор, воткнутый в пенёк.

– Это что ж такое? Это что ж такое? – испуганно забормотал водитель, трясущейся рукой переключил коробку передач и грузовик дёрнулся с места, медленно набирая ход. Отъезжая, ребята и водитель напряжённо смотрели в зеркала заднего вида, и видели, как за лесовозом погнались истуканы, неуклюже переваливаясь с боку на бок. Первым бежал «Каренин» с ветками на голове размахивая топором, рядом – оскалившийся «Мцыри», размахивая дубинкой, а за ними все остальные снеговики, выстроившись двумя цепочками по обеим обочинам дороги. Но вскоре они отстали от машины, так как совершенно не умели быстро передвигаться, и шофёр облегчённо вздохнул.

– Это кто такие? Откуда они взялись? – спросил он ребят немного успокоившись видя, что опасность вроде миновала.

– Это снеговики, которых мы сами слепили, сегодня днём ожидая попутных машин, – ответил за всех Алексей.

– И как же они все ожили, и что им надо? – не веря только что увиденному продолжал сомневаться водитель лесовоза.

– По всей видимости в них к вечеру вселились души умерших горняков из заброшенного кладбища посёлка старателей, – предположил Алексей, – и сейчас, согласно бытующей древней легенде о восковых фигурах, до утра будут мстить живым за свои безвинно погибшие души на рудниках от непосильной работы.

– И что нам теперь делать? – с тревогой спросил шофёр у Лёши, как у старшего, продолжая посматривать в зеркальце заднего вида и вдавливая педаль газа лесовоза до упора.

– Да я думаю, ничего. Нас они уже не догонят. И на дороге никого не поймают, места здесь глухие, вряд ли кому вздумается шастать здесь этой ночью. А утром, с восходом солнца, снеговики растают и следов от них не останется, – рассудил Алексей.

Разговаривая, они незаметно поднялись на Берёзовый перевал. И за перевалом, после первого же поворота на спуске увидели два лесовоза стоящих у обочины. Это были те самые лесовозы, которые ушли раньше, а на дороге стояли все их одноклассники ранее уехавшие, и Марья Сергеевна с ними.

Девчонки махали руками и что-то кричали приближающееся машине.

– Случилось, что-то, – озабоченно пробормотал водитель, притормаживая и выруливая лесовоз на обочину к двум уже стоящим.

– Давайте пока не будем им говорить о бегущих за нами снеговиках, – сказал Алексей, – а то ещё подумают, что мы все тут рехнулись.

И сидящие в кабине кивнули головами соглашаясь. Выйдя из машины, ребята узнали из сбивчивого рассказа товарищей о случившемся несчастье. Когда первый лесовоз, преодолев перевал начал спускаться по заснеженному склону дороги, то на первом же крутом повороте машину занесло на мокром и скользком снегу, водитель не смог затормозить, и она съехала в глубокий кювет, врезавшись в дерево. От удара крепление брёвен лопнуло и верхний здоровенный ствол дерева по инерции продолжил движение, пробил заднее окно со стороны водителя и придавил его к приборной панели сломав рёбра и может что-то ещё.

Девчонки, к счастью, не пострадали и самостоятельно выбрались из машины, только Настя сильно ушибла ногу, и она распухла на месте ушиба. А придавленного деревом шофёра лесовоза с трудом освободили, подъехавшие водители двух других лесовозов и вместе с Марьей Сергеевной, сделали раненому перевязку как смогли, и оставили там лежать на сиденье, до приезда скорой помощи, (вдруг у него позвоночник повреждён).

Приехавшие ребята на последнем грузовике, посмотрели сверху в кювет, на съехавший туда лесовоз, услышали громкие стоны пострадавшего, но так как ничем помочь раненому не могли, не стали спускаться в овраг, и побоялись увидеть раздавленного бревном человека.

Одному из водителей всё же удалось связаться по своему мобильному телефону с базой на станции, для этого ему пришлось залезть на вершину склона сопки, и там он вызвал скорую помощь, а заодно попросил, чтобы прислали автобус за школьниками, так как водители с машинами останутся возле раненого до прихода скорой. На базе пообещали всё организовать, и скорая с автобусом подъедут через час-полтора. И все с нетерпением томительно стали ждать помощи из города.

За солнечный день снег на этой стороне перевала почти весь растаял, и чёрная лента шоссе хорошо выделялась среди ещё заснеженных кустов вдоль дороги.

– Может быть пойдём по трассе на встречу автобусу, – предложил Алексей. – Что так бесполезно стоять, раненому мы ничем не поможем, а только будем мешаться, да и домой быстрее доберёмся.

– Ну, что ты Алексей говоришь, как можно? У нас Настя хромает, почти идти не может, рюкзаки у всех тяжёлые, а до города ещё далеко, – возразила Марья Сергеевна.

– Да, конечно, идите, что вам здесь на дороге маяться, – вмешался в разговор старший водитель. – Мы сейчас определим какую машину с вами отправить. Троим нам здесь тоже делать нечего, захватим вашу девочку с больной ногой, и вы свои рюкзаки погрузите в кабину. А сами можете налегке потихоньку спускаться с перевала, тут-то пешком идти не более двух часов и всё время вниз по склону, а если бегом, то и за полтора часа можно управиться. Фонарики только с собой возьмите, дорогу подсвечивать, если у кого есть.

Водители быстро определились, кому из них уезжать, выбор пал на последний подошедший лесовоз, чему водитель его был заметно рад. Видимо всё-таки побаивался, что снеговики его догонят.

Илья, узнав, что Настю сейчас один из лесовозов повезёт в город, заявил, что ему тоже плохо, надо срочно на перевязку в травмпункт, и стал размахивая перед всеми забинтованной рукой.

– Ну хорошо, Илья, езжай вместе с Настей, – согласилась Марья Сергеевна, – только фонарик нам свой оставь, а то у нас не у всех он есть.

Но Илья, обладая своей патологической жадностью, не отдал Марье Сергеевне подаренный фонарик, сославшись на то, что он ему может пригодиться в пути, и быстро запрыгнул в кабину уходящей машины, на мгновенье забыв про больную руку. Ребята повытаскивали свои фонарики из рюкзаков и забросили их в кабину, и не нужные в дороге вещи.

Лесовоз взревел, как будто под тяжестью поклажи и начал не спеша спускаться с перевала. Когда грузовик скрылся за поворотом, ребята попрощались с остающимися водителями и выстроившись двумя цепочками, мальчики с мальчиками во главе с Алексеем, а девочки с девочками во главе с Марьей Сергеевной, двинулись в темноту, подсвечивая себе фонариками, следом за ушедшей машиной.

В начале пути идти всем было легко, удаляясь от места трагедии ребята испытывали чувство облегчения, заменившее им гнетущую тоску, и невольное чувство вины, которая была у них находясь там. Ночь была тёплая и тихая, пахло талым снегом и весной, лучи фонариков бодро шагающих подростков выхватывали из темноты заснеженные ещё кое-где блестящие скалистые камни, не успевшие растаять за день шапки снега на кустах и ветках ёлок. Эти фантастические ночные виды леса радовали глаз, и страшная авария на перевале отодвигалась на второй план в мыслях ребят.

Но сказочная лесная идиллия не долго радовала ночных путешественников, минут через сорок за крутым поворотом, где дорога огибала большой скалистый выступ, они вдруг увидели стоящий лесовоз по середине дороги с включёнными фарами и работающим двигателем. Перед грузовиком ходил в свете фар, их знакомый водитель и что-то кричал, размахивая монтировкой в сторону ребят, а Ильи и Насти видно не было. Школьники с классной остановились, не доходя до машины и сбились в кучу не зная, что предпринять. Водитель издали вроде бы угрожал им, но в то же время там должны где-то быть их одноклассники, Настя и Илья.

–Так, вы оставайтесь здесь, а мы с Денисом подойдём к машине и узнаем в чём там дело, – решил Алексей.

– Я пойду с вами, – заявила Марья Сергеевна.

Но её тут же, грубо, по-мужски, обрезал Алексей.

– Нет! – и она подчинилась.

Все школьники почувствовали в этом крике Алексея какую-то настоящую грозящую опасность, и плотнее прижались друг к другу стали ждать. Лёша с Денисом медленно подошли к машине с приподнятыми руками, и Алексей крикнул водителю:

– Успокойтесь, это мы, школьники! Что случилось у вас?

Явно перепуганный их знакомый по совместному бегству водитель признал ребят и опустил монтировку, а когда они подошли к нему поближе стал торопливо рассказывать:

– Понимаете ребята, как всё случилось, я выехал из-за того поворота, они как кинуться с вон той сопки, прямо мне под колёса, я резко затормозил, но не успел остановиться и раздавил их штук пять-шесть в лепёшку.

– Кого их? – переспросил дрожащего водителя Алексей.

– Ну ваших снеговиков, которые были там на вашей поляне. А паренёк, сидящий со мной в кабине, закричал от страха, выхватил из рюкзака фонарик, выскочил из машины и побежал вперёд, освещая себе дорогу. Но тут прямо перед ним появился белый здоровяк с топором и хрясть его по голове, и вон он лежит у дороги, а здоровяк исчез, – закончил водитель и ткнул пальцем на распростёртого человека впереди, не далеко от машины, под колёсами которой лежала огромная куча раздавленного снега.

– А Настя где? – заорал на него Денис.

– С девочкой всё в порядке, не беспокойтесь, она из машины не выходила и сейчас там сидит, только очень напугана.

Алексей с Денисом подошли к лежащему на дороге телу и увидели в свете фонариков перекошенное от страха лицо Ильи и всё тот же топор, воткнутый ему в голову, как в чурку. Денис сразу же отвернулся и отошёл в сторону, а Алексей с трудом подавив в себе тошноту, подступившую комком к горлу от увиденного, сказал подошедшему водителю:

– Надо бы прикрыть тело чем-нибудь, чтобы девчонки не видели, а то в обморок попадают.

Затем ещё раз внимательно посмотрел на труп, увидел лежащий рядом с ним злополучный фонарик Марьи Сергеевны, поднял его и сунул себе в карман куртки, добавив:

– Ему он больше никогда не понадобиться, – и выразительно посмотрел на водителя.

– Да-да, я сейчас, принесу брезент, – торопливо ответил испуганно шофёр и побежал рыться в кабине.

– Ну что, про напавших на лесовоз снеговиков, я думаю, надо опустить, – сказал Лёша Денису отойдя в сторону, – скажем ребятам, что кто-то выскочил из кустов и убил Илью, когда они остановились по нужде. А то все с перепугу и в панике по лесу разбегутся, ищи их потом в темноте. Пусть лучше полиция разбирается, что тут произошло.

– Хорошо, – согласился Денис.

Парни заглянули в кабину к Насте.

– С тобой всё в порядке? – спросил её Денис.

– Да, – дрожащим голосом ответила она и разрыдалась.

– Ну успокойся, всё уже позади, посиди пока здесь, а мы позовём остальных, – попросил её Алексей и захлопнул дверцу.

Алексей с Денисом вернулись к ожидающим их одноклассникам и вкратце рассказали им о страшной трагедии. Две девочки разрыдались, и классная стала их успокаивать.

Когда все подошли к машине, и увидели впереди на дороге накрытое тело брезентом, Альбина попросила:

– А нам можно на него посмотреть?

– Лучше не надо, – сурово ответил возмужавший вдруг, Алексей.

Все школьники стояли у заведённого грузовика сбившись в кучу и тревожно переговаривались, а девочки находились на грани паники и нервного срыва. В это время два луча света фар и проблески синей мигалки в темноте со стороны города оповестил о идущей к ним машине. Действительно, через пять минут к ним подъехала «скорая помощь». Из неё вышли в халатах мужчина и женщина и мужчина бодрым голосом спросил:

– Ну где у вас тут травмированный? У-у, сколько вас тут много, что вы тут делаете ночью, в такой глухомани?

– Девочка у нас ногу подвернула, в кабине сидит, – ответил за всех Алексей, – а основной травмированный дальше, на перевале, и ещё у нас есть один труп, вон там лежит накрытый брезентом, вы мимо него проехали.

Женщина пошла в машину осматривать Настю, а мужчина-доктор подошёл к лежащему телу, приподнял брезент, присел возле него, пальцами пощупал пульс на шее, но вскоре встал и опять прикрыл тело брезентом.

– Да, впечатляюще. Что можно тут сказать, медицина здесь бессильна, – и добавил, оглядываясь по сторонам, – так где, вы говорите, второй пострадавший?

Девчонки опять заплакали, а Марья Сергеевна сказала:

– Там на перевале, туда ещё ехать надо, минут десять-двадцать.

Вышедшая женщина-доктор из кабины лесовоза сказала:

– У девочки сильный вывих коленного сустава, ей идти нельзя, она бредит про каких-то снеговиков, напавших на них, я сделала ей обезболивающий и дала успокоительного, надо помочь ей пересесть в «скорую», мы возьмём её с собой. Ребята осторожно перенесли Настю в машину «скорой помощи» и усадили там в кресло.

– Ну что ж, оставайтесь здесь ждать автобуса, – сказал доктор, сочувственно вздохнув, – или добирайтесь до станции пешком, тут около часа ходьбы. А мы поедем на перевал, постараемся спасти второго пострадавшего. – Врачи сели в машину, и скорая помчалась на Берёзовый перевал.

– Ну, что будем делать? – спросила ребят Марья Сергеевна, – когда «скорая помощь» уехала, мигая голубыми огоньками.

– Я считаю, что нам надо идти на станцию, – решительно сказал Алексей, – в любом случае мы придём домой раньше, чем будем здесь сидеть и ждать, когда за нами автобус приедет. Встретим его по пути – хорошо, а не встретим – и так дойдём. Рюкзаки оставим пока в кабине грузовика, с собой возьмём только фонарики. Правильно я говорю? – обратился он к водителю,

– Да-да, конечно, пусть лежат, куда они денутся, – согласился шофёр. – а вы идите, здесь через три поворота сотовая связь появиться, вызовите сюда полицию и машину, забрать тело, а мне всё равно их ждать, присмотрю тут, – и кивнул в сторону трупа, накрытого брезентом.

Все посмотрели за ним на бездыханное тело Ильи, и сразу согласились с доводами Алексея.

Ребята выстроились двумя цепочками, впереди девушек пошла Марья Сергеевна, а впереди юношей – Алексей. Он попытался вернуть классной фонарик, но она наотрез отказалась, тогда Лёха отдал ей свой.

Они шли быстро, иногда переходя на лёгкий бег для согрева, дорога была хорошая, чистая от снега, и шла всё время под уклон, поэтому передвигаться относительно было легко. Бегущие светили только себе под ноги, и со стороны темноты могло показаться, что две группы людей выстроились в затылок друг другу и бегут, держа в руках светящиеся палки. Две цепочки по шесть человек бежали сосредоточенно и молча, только изредка парни разом выкрикивали в темноту: «Ур-р-ха!», а девушки, выталкивая из себя страх, вторили им: «Хо-хо!».

Повзрослевшие за одну ночь школьники бежали в темноте навстречу неизбежности, и в сердце у каждого теплилась слабая надежда, что всё плохое уже закончилось, или может скоро закончиться.

Учитель Эльза

Будущее – в руках школьного учителя. Виктор Гюго

Как и прошлое…

Елизавета Захаровна задержалась вечером в школе за проверкой школьных сочинений учеников девятого «В» класса, где она была классным руководителем, и исправив наконец все ошибки последнего опуса школьного сочинителя, подняла голову. За окном уже стало темнеть.

– Опять придётся тащиться домой по этой слякоти в темноте, – с тоской подумала она, надевая тяжёлое, сырое от утреннего дождя пальто, так и не высохшее за день.

Автобуса, как всегда, на остановке не было, и она, зная, что его можно прождать час, пошла до дома пешком, заметно прихрамывая на левую ногу, под мерзким липким дождём со снегом, от одного тускло-жёлтого фонаря к другому, осторожно ступая по снежной каше на тротуаре. Порывы ветра ещё утром сломали спицы её старенького японского зонтика, и она даже не стала брать с собой эту бесполезную вещь, отчего мокрый снег сейчас слепил ей глаза и приходилось постоянно вытирать лицо носовым платком, чтобы не упасть в проложенный вдоль тротуара водосточный жёлоб без решёток, которые стащили металлисты ещё года два назад.

По привычке, чтобы не раздражаться от всего этого безобразия, она продолжала рассуждать про себя о прочитанных сегодня сочинениях её подопечных на тему лишнего человека, имея в виду Чацкого в «Горе от ума» Грибоедова. Ученики её класса были на редкость сообразительными и самостоятельными, так как их собрали из трёх закрывшихся в округе школ с целью экономии городского бюджета (да и нечего пытаться учить всех балбесов, не желающих ничего, кроме развлечений). Её подопечные учились с удовольствием, не зацикливались на официальной школьной программе и всегда старались самостоятельно докопаться до правды через интернет.

Но эта, казалось бы, положительная черта у любознательных детей стала давать обратный эффект. Ученики всё чаще стали задавать неудобные вопросы о правдивости предложенных школьных знаний по истории, литературе, естествознанию, физике и даже математике, на которые у преподавателей не было достойных ответов, так как они и сами знали о лживости и однобокости учебников, а чтобы не быть уволенными за вольнодумство, продолжали врать, убеждая учеников в величии апостолов демагогии или превосходстве одного народа над другим.

И сегодня Коля Строев в своём сочинении подробно расписал, откуда взялась фраза, вложенная в уста Чацкого Грибоедовым: «И дым отечества нам сладок и приятен», сказанная им во время возвращения в Россию после трёхлетнего пребывания в Европе. Грибоедов её взял, немного изменив, из стихотворения «Арфа», написанного Державиным в 1798 году, имея в виду свои ощущения при возвращении из Персии через степи в Россию. В степи жгли костры для приготовления пищи из соломы и кизяка, от которых дым был едкий, вонючий и горький, а когда он проезжал уже через российские долины, костры жгли из хвороста и веток садовых деревьев, что во множестве росли вдоль тракта, и они при горении давали приятный сладковатый дурманящий запах. Мало того, это выражение, приписываемое учебниками Державину, который почерпнул его якобы у Гомера в «Одиссее», на самом деле было произнесено российским императором Павлом I во время посещения им Казани 27 мая в 1798 году. Прогуливаясь в садах казанских дворян – чиновников Лидского и Волкова майским солнечным днём император вместе со своей свитой около двух часов наслаждался цветением яблонь и вишен, слушал игру арфы крепостных музыкантов и затем обратил внимание на душистый запах дымков, доносящихся от костров, разожжённых челядью по краям садов, и спросил у сопровождавших его местных чиновников:

– Откуда, господа, этот сладковатый запах доносится?

Волков, стоящий рядом, объяснил:

– Ваше императорское величество, это крестьяне дымокуры разожгли от комаров и гнусов, да и вместо благовоний приятно.

Император Павел I, будучи человеком высокообразованным, процитировал Гомера из его «Илиады»: «Et fumus patriae dulcis». И добавил от себя:

– Как хорошо тут. Отечества и дым нам сладок и приятен.

Гаврила Державин находился в свите приглашённых, записал очередное изречение императора и использовал его потом в своём стихотворении «Арфа». Но все школьные учебники постарались забыть о просвещённости Павла I, представляя его придурком, за его гонения на еврейских банкиров после его восшествия на престол, и естественно, этот эпизод постарались стереть из памяти потомков, но видимо не до конца стёрли.

– И что мне теперь с этим сочинением делать? – пробормотала Елизавета Захаровна, проходя мимо последней автобусной остановки по направлению к дому, на которой три мокрые старухи жгли газовую плитку, грея озябшие корявые пальцы рук в ожидании автобуса. – Или вот недавно на уроке истории задают нетактичный вопрос: «Зачем Ленин с дружками перекрошил в лапшу всех российских дворян?» И что мне им отвечать? Что все дворяне были плохие и лишние люди? Да вроде нет, самая умная часть общества, надежда и опора государства. Правда зажрались «маненько» помазанники божьи – «Ваше благородие», «Ваше высокопревосходительство», «Дозвольте ручку, Ваше преосвященство». Вот и перестрелял их озверевший родной народ под идеей марксизма-ленинизма, но детям ведь этого не скажешь, и приходится всё время врать, изворачиваться, про революционность масс…

Изрядно продрогнув, Елизавета Захаровна через час добралась наконец до своей однокомнатной квартирки, расположенной на первом этаже пятиэтажного панельного дома. Она с трудом открыла разбухшую от сырости входную дверь при помощи топора, припрятанного для этого в нише, привычно воткнув его лезвие в щель проёма, навалившись грудью на топорище, подвернула на себя полотно двери и щёлкнула настенным выключателем в прихожей, но свет не загорелся, в квартире по-прежнему было темно и холодно, как в могиле. Ещё утром свет погас от того, что в очередной раз замкнуло электрощит в коридоре, от протекающей крыши дома во время дождя, обещали починить за день, да так видно и не смогли.

– И что теперь делать? – спросила она у темноты, а так как ответа не последовало, Елизавета Захаровна вздохнула, нащупала на полочке спички, зажгла огрызок свечи и, пройдя в комнату, достала из холодильника кастрюльку со вчерашними макаронами с тушёнкой, поставила её в сумку и пошла из мрачной ледяной квартиры, заколотив обратно неподатливую входную дверь обухом топора.

На улице по-прежнему шёл мерзкий мелкий дождь со снегом, а порывы холодного ветерка, казалось, пронизывали насквозь замёрзшее тело, причиняя Елизавете Захаровне невыносимые физические страдания.

Она как можно быстрее дошла до автобусной остановки, где по-прежнему грелись три старушки, отодвинула их и молча поставила свою кастрюльку на газовую плитку. Старушки суетливо посторонились, освобождая место у огня, и продолжили греть костлявые пальчики рук. На ногах у них были надеты целлофановые пакеты, и аккуратно завязанные шпагатной верёвочкой выше щиколоток, чтобы обувь не промокала, да и ноги так меньше мёрзли.

Из-за поворота медленно выполз длинный жёлтый старый автобус без дверей, освещая себе дорогу мутными фарами. На остановке он шумно выдохнул, затрясся всем своим ржавым старческим телом и встал.

– Вон кондуктор припёрся, мать его! – выругалась одна из старух и сплюнула в сторону машины.

В ярко освещённом салоне без стёкол сидели, развалясь и положив ноги на соседние лавки, пятеро крепких молодых парней в кожаных куртках. Один из них, самый высокий, встал и медленно вышел в проём двери, держа в руках здоровенный солдатский закопчённый чайник. В отличие от остальных, на нём было одето длинное, до самых пят, чёрное кожаное пальто нараспашку, под которым виднелась чёрная рубашка и черные кожаные штаны. Он в раскачку подошёл к стоящим на остановке бабулькам и повелительно сказал:

– Ну, где?

Одна из старушек торопливо достала железную кружку из своей брезентовой сумки, перекинутой через плечо, высыпала из неё все монеты в огромную ладонь кондуктора и подставила ему пустую ёмкость. Здоровяк заглянул в неё и, убедившись, что она пустая, плесканул туда из чайника мутной дымящейся жидкости, медленно повернулся и зашёл обратно в дребезжащую машину. Автобус взревел, как раненый зверь, выпустил облако ядовитого дыма, дёрнулся пару раз и с трудом потащился дальше. Когда он отъехал, старушка выплеснула вонючую жидкость на дорогу, вздохнула и вернулась к огню.

– Зачем же ты все деньги ему отдала, хватило бы и половины, – недовольно пробурчала одна из старушек.

– Ага, отдай половину, узнают, шкуру сдерут. На нижней остановке, видели, поломанный жёлтый грузовичок японский стоит со спущенными колесами?

– Ну стоит, и что?

– А то. Иду мимо на прошлой неделе, а у него борта откинуты, украшены гирляндами из цветов, а на кузове толстый зеленый ковёр, усыпанный белыми цветочками, что-то прикрывает. Я зашла сзади, посмотрела, а из-под него три ноги голые торчат с жёлтыми пятками, и все левые.

– А правые тогда где? – ужаснулись её подружки.

– То-то и оно! Поэтому пусть подавятся, – и добавила без всякого перехода, тихо, сплюнув себе под ноги: «А в овощной магазин вчера, селёдку свежемороженую завезли, алюторскую говорят».

– В какой магазин? – переспросила её Елизавета Захаровна.

– Да вон в тот, через дорогу, напротив, – и махнула рукой в сторону неоновой вывески «Овощи и фрукты», приветливо подмигивающей буквой «ф», косо прикреплённой на первом этаже пятиэтажного панельного дома, стоящего почти напротив остановки.

– Я пойду, схожу туда, а вы присмотрите пока за макаронами, чтобы не пригорели, – попросила старушек Елизавета Захаровна и, подняв воротник промокшего пальто, пошла через дорогу, с трудом преодолевая сопротивление обжигающего колючего ветра…

– Или вот Шарова Римма из девятого «В» недавно заявила, – продолжила по привычке рассуждать Елизавета Захаровна, таким образом отвлекаясь от мерзкой реальности: «А почему я должна, как все, восхищаться картиной «Мона Лиза» работы Леонардо да Винчи? На ней изображена, по моему мнению, хитрая злая торговка подпорченным товаром, а я должна умиляться так называемой загадочной улыбкой Джоконды. Нет там никакой загадочности, сплошное надувательство». – Мне самой, вообще-то, больше нравятся работы простого примитивного лубочного художника Филимонова с его летящими по небу бабами и мужиками или чёрточки, квадратики и кружки Кандинского, Пикассо и подобные художественные произведения, граничащие с ремеслом. Всё просто и понятно, – как жирные лебеди или олени с ветвистыми рогами на настенных ковриках в крестьянских избах. Эта простая мужицкая аляповатая живопись, больше радует глаз и умиротворяет. Так уж у нас мозги устроены, что ли? – подытожила про себя Елизавета Захаровна, подходя к мини-маркету.

В маленьком магазинчике было людно, человек десять толпились у прилавка под видом выбора необходимого овоща, а на самом деле, наверное, просто грелись и прятались от непогоды. В тесном помещении было душно, воняло гнилой картошкой и испорченной рыбой, на прилавке в пластиковых корзинах лежали: сморщенная морковка, похожая на свиные хвостики, чёрненькие свекольные головки, склизкие остатки капусты, в алюминиевой ванночке плавали в собственном рассоле полуразложившиеся рыбки неизвестного вида, а в углу за прилавком догнивала сваленная в кучу на полу мокрая перемороженная картошка. Перед продавщицей стоял зелёный пластмассовый бачок, вертикально набитый замороженной селёдкой, которая поблескивала среди общего гнилья и напоминала почему-то новый год.

– Взвесьте мне, пожалуйста, две штуки, – сказала Елизавета Захаровна и показала продавщице на бачок с селёдкой.

– Одну секундочку, – сказала продавщица, женщина крупного телосложения, с хитрой улыбочкой Джоконды, одетая в синий грязный халат поверх пальто. Она быстро нагнулась, подняла из ящика, стоящего на полу, смёрзшийся блок сельди и сильно, с размаху бросила его на пол перед собой. Блок с треском раскололся на несколько кусков, а две селёдины вылетели из-под прилавка к входной двери. Старичок из очереди быстро подхватил их, обтёр об свою замазученную телогрейку и подал продавщице.

– Смотри-ка, как живые прыгают, – хихикнула она и положила отлетевшие селёдки на весы.

– А из бачка нельзя взвесить? – брезгливо спросила учительница.

– Интеллигентка, что ли? Нельзя, они для витрины. Эти-то чем хуже? Всё равно мыть будешь, – недовольно пробурчала продавщица, заворачивая селёдины в обрывок бумаги, оторванной от большого рулона, стоящего рядом с ней.

Елизавета Захаровна обиженно поджала губы, сунула купленные селёдки в сумку и под недовольный ропот присутствующих, осуждающих её чрезмерную требовательность, вышла на улицу…

На самом деле она никогда не была брезгливой. С самого детства, сколько себя помнит, ей было всё равно, что есть, где есть, где жить, с кем жить. Когда была ещё ребенком, отец внушил ей:

– Самое главное, Эльза, чтобы брюхо всегда было набито и чтобы задница была прикрыта, а как ты это сделаешь и чем, совершенно не важно.

Её отец, Зиновий Львович, всю жизнь проработал в маленькой обувной лавке, стоявшей у автобусной остановки, рядом с газетным киоском, где с утра до вечера чинил всевозможную обувь прохожим и приторговывал водкой, изготовленной из технического спирта его приятелями в заброшенном бараке на окраине города. У него было четыре дочери, и работать приходилось каждый день до позднего вечера, а иногда и ночевать в лавочке на полу среди всякой рухляди и старой обуви, раскатав старый матрац и укрывшись лоскутным одеялом.

Но Эльзе, так звали Елизавету Захаровну в детстве, нравилось бывать у отца на работе, она часто сидела там, строила из всевозможного хлама, валявшегося на полу замызганной лавки, фантастические города и замки, слушала, как отец договаривался о цене ремонта с клиентами, всякий раз называя разную цену за одну и ту же работу, как отдавал заказ, прося добавки за якобы дополнительные непредвиденные работы, и вообще вся эта атмосфера взаимоотношений заказчика с башмачником умиляла её.

– Наши предки тысячелетиями угнетались другими более сильными народами, на территории которых им приходилось жить по воле печальных обстоятельств, – учил её отец, – и нам приходилось жить где придётся, есть что попало, и эта привычка к жизненным неудобствам закрепились у нас на генетическом уровне. Но самое главное – за время скитаний мы усвоили, что только имея деньги можно купить всё: и честь, и совесть, и правду, и власть.

Эта неприхотливость передалась от отца и к Эльзе, ей даже больше нравилось находиться в убогих загаженных местах дворовых подворотен, чем ходить в школьные кружки пения и вышивания. Она получала плотское наслаждение от посещения общественных туалетов города, разрисованных извращенцами порнографическими картинками и расписанных похабными стишками и выражениями, где некоторые слова были даже намазаны на стенах пальцем фекалиями. Эльза подолгу разглядывала рисунки, читала стишки и даже иногда сама писала что-нибудь подобное, с тайным упоением вдыхая омерзительные запахи уличных уборных. Там, где у других людей посещение таких заведений вызывало чувство тревоги и беззащитности, хотелось как можно быстрее, справив нужду, выскочить оттуда и забыть увиденную грязь, у неё же вызывало восторг и подъём жизненных сил. Эльза при этом возбуждалась так же, как навозный жук при виде кучки навоза, оставленного скотиной в поле, захлёбывается от счастья, залезая внутрь нагаженного, так и она получала удовольствие от каждого посещения общественной уборной.

– Ты что там так долго сидишь? Там у тебя что, мёдом на стенах намазано? – спрашивала её подружка, Сонька Селезнева, ожидавшая снаружи, так как ненавидела общественные туалеты.

– Нет, говном, – весело отвечала Эльза, выходя из уборной и внимательно осматривая своё платье со всех сторон.

– Оно и видно, от тебя так и прёт туалетным парфюмом.

Соня была скромная и благовоспитанная девочка, в отличие от Эльзы, «оторви да выбрось», как говорится, но так как они жили в одном доме, учились в одной школе и сидели за одной партой из класса в класс, то кажущаяся дружба их сохранялась всю школу, и даже в педучилище, куда они вместе пошли учиться, хотя Эльза втайне мечтала стать полицейским.

Ей всегда нравилось командовать, повелевать, издеваться над слабыми и беззащитными, и это неутолимое желание она хотела реализовать, работая дорожным полицейским. Но Эльза была слаба здоровьем, и одна её нога была короче другой, отчего она заметно прихрамывала, так что по медицинским показателям никак не могла туда попасть. И когда её подруга сказала, что хочет пойти учиться на учителя, то Эльза сразу же решила тоже пойти учиться туда вместе с Соней.

– А прикольно будет командовать глупыми школьниками, когда я стану их учительницей, – мечтательно сказала она Соне.

– Эля, их учить надо будет, а не командовать ими.

– Да что там учить, для этого учебники есть, пусть учат, а я буду повелевать и наказывать тех кто не выучил домашнее задание, – сладострастно сказала Эля и щёлкнула воображаемым бичом. – Ты только помоги мне поступить в педучилище и закончить его, а там уж я их выучу, они у меня все шёлковые будут.

Училась Эльза из рук вон плохо, гуманитарные науки она ещё кое-как одолевала, могла болтать без умолку бесконечно долго о чём угодно, пока ей не поставят тройку, а вот с точными науками была проблема, и только Соня ей помогала, делала за неё домашние задания, классные и контрольные работы.

Сонька была девочкой умненькой, и точные науки давались ей легко, для неё не составляло большого труда решать все задачи и примеры за себя и за Эльзу. Эля всегда доминировала в их дружбе, заставляя Соню делать разные нехорошие и стыдные вещи, но Соню это не только не пугало, а даже в какой-то степени нравилось подчиняться глупой, но настырной девчонке, постоянно изумляться её наглости, бесстыдству, лживости и бесцеремонности. Эля рано повзрослела, уже в четырнадцать лет грудь у неё выросла и вызывающе торчала из-под школьного платья своими сосками, будоража воображение школьников, а лёгкая хромота, как у Мерилин Монро, придавала ей эксклюзивность и трогательную беззащитность. Легко возбуждаемые сверстники, как молодые секачи стада, бегали за ней на переменах по коридорам школы, а более удачливые тискали её в полутёмных закоулках под притворные приглушённые повизгивания и угрозы типа:

– Убери руки, нахал, а то я всё расскажу директору школы!

Эля была освобождена от уроков физкультуры, но школьный учитель физкультуры, здоровенный лысоватый бугай, убедил её заняться специальными спортивными упражнениями для устранения хромоты и так тщательно отрабатывал с ней упражнения на брусьях и прыжки через коня, что они даже оставались иногда вдвоём после уроков в спортивном зале, чтобы добиться желаемых результатов, за что он в конечном итоге был уволен с работы за растление малолетних, а Эльза хромать не перестала, но зато получила первые сексуальные уроки и стала их с энтузиазмом передавать сверстникам и не только. При этом о всех своих похождениях она рассказывала во всех подробностях своей подружке Соньке, у которой краснели уши и перехватывало дыхание от таких интимных рассказов, но очень нравилось, что с ней делятся переживаниями, как со взрослой, хотя она была ещё, по сути, ребёнком.

Итак, Эльза пошла на работу к отцу и сообщила ему о своём решении стать учителем. Отец отложил в сторону молоток, вынул изо рта гвоздики, зажатые губами для удобства забивания их в подошву ботинка, поднял очки на лоб, задрал голову кверху и глубокомысленно произнёс:

– Ну что ж, это хороший выбор, будешь учить детишек становиться «великими Эйнштейнами».

– А почему Эйнштейнами? Он же вроде иностранец, я слышала, он на тройки учился по всем предметам, как я. Есть же великие русские учёные Лобачевский, Софья Ковалевская, да и Ломоносов, в конце концов.

– Эля, ты ещё не понимаешь, почему должен быть Ленин великим, Эйнштейн великим, Ньютон великим, подрастёшь – поймешь, что возвеличивание передовых людей только своего народа может привести к тому, что другие малочисленные народы, живущие на этой территории, сразу станут ненужными и ущербными, от которых захотят избавиться. Да, кстати, тебе бы надо имя и отчество сменить, раз ты собралась стать учителем.

– Зачем, пап, мне и моё имя нравится.

– Ну как же, учительница Эльза Зиновьевна – будет звучать по меньшей мере вызывающе, а вот, например, Елизавета Захаровна – будет выглядеть прилично. Фамилия пусть пока останется, даже наоборот, при поступлении в педучилище фамилия Щорс будет звучать патриотично, хотя по окончании учебы и её надо бы будет сменить на какую-нибудь Щукину. А то сейчас, в век интернета и вседозволенности, легко найти, что красный командир Щорс был простой бандюга и убийца. Так что сходи к маме на работу и попроси её переделать своё свидетельство о рождении на новое имя, да и в конце концов не так уж и важно, как тебя называют, главное – кем ты себя чувствуешь.

Мама Эльзы работала в районном паспортном отделе, и ей не составило большого труда переделать свидетельство о рождении на новое имя и отчество для получения паспорта.

Эльза с большим трудом окончила среднюю школу на одни тройки и сразу же поступила в педучилище с помощью своей подруги Сони, в основном потому, что учебное заведение было не престижным из-за низкой зарплаты учителей, конкурса вообще не было и приходилось набирать в студенты всех подряд, чтобы хоть как-то заткнуть дыры в преподавательском дефиците начального образования.

Став студенткой педучилища, Эльза быстро перезнакомилась со всеми кошерными парнями в общежитии и со многими обменялась сексуальными контактами. В отличие от Сони, которая из-за своей стыдливости и непривлекательности не пользовалась успехом у парней, Эльза со своей большой торчащей грудью и длинными ногами была всегда востребована на ночных студенческих вечеринках, а лёгкая хромота, наоборот, привлекала парней и сигнализировала о лёгкой доступности объекта. Но так как денег на развлечения постоянно не хватало, Эльза придумала лёгкий способ их добывания у прилично одетых мужчин среднего возраста, проходящих вечером по тротуару мимо студенческого общежития, предварительно договорившись с двумя спортивного телосложения студентами старшего курса.

Она надевала красный плащ на голое тело, сапоги на высоком каблуке и индифферентно прохаживалась по тротуару, запахнув плащ скрещёнными на груди руками, в поисках подходящей жертвы. Увидев похотливого мужичка, пожирающего её глазами, Эльза перегораживала ему дорогу и, призывно улыбаясь, спрашивала:

– Эй, толстяк, неваляшек посмотреть хочешь?

Заинтригованный таинственным предложением от сексуальной девушки, прохожий почти всегда отвечал:

– Да, конечно.

Тогда Эльза распахивала свой красный плащ, под которым ничего не было и встряхивала пару раз своими упругими сиськами, затем быстро запахивалась и убегала в подъезд общежития. Ошарашенный, ничего не понимающий мужчина продолжал свой путь, но тут его останавливали два крепких парня и один из них спрашивал:

– Неваляшек видел?

– Ну да.

– Инвестировать бы надо бедную девушку, а то видел, совсем голая ходит, хотя бы сотню-другую баксов.