Страница 1 из 2
Отец наш очень любил рыбу – он приносил ее ото всюду – из магазина, с рынка, от рыбаков. Волнуясь, сдавал все это маме, и дома у нас всегда была рыба: жареная, вареная, тушеная, фаршированная, а по праздникам – рыбник – огромный, зарумяненный в духовке пирог с кусками рыбы на подушке из риса с пряностями и луком внутри.
Когда отец умер, мы купили и принесли маме рыбу – вот, это тебе. Мама только взглянула, помолчала немного и сказала тихо:
– Я не люблю рыбу.
На работе у нас переводчица, живущая с дочерью-студенткой и матерью-пенсионеркой, держала за городом лошадь, на которой они с дочерью по выходным катались верхом. И обе очень дружили со своей лошадью. А потом им пришлось купить еще одну лошадь, от которой в силу ее возраста хозяева собирались избавиться.
Купили потому, что их лошадь дружила с этой лошадью.
Увидев его на пляже, я подумала про себя: «Какой волосатый. Достанется же кому-то.»
Мне и достался.
А подругу мою мать ее будущего мужа увидела впервые у нас дома, когда к мой матери зашла в гости. Посмотрев на вызывающе синие модные тогда чулки и ярко крашенную рыжую голову, она сказала моей матери: «Да-а, не хотела бы я иметь такую невестку…»
Ее и получила.
Бог – шутник. Вот и думай теперь, что его нет. Кто же еще все это услышал и так над нами всеми пошутил?!
Был у нас на работе такой Иванов, в возрасте уже человек. Я – молодой тогда – смотрел на него и думал: «Вот ведь мерзкий тип, противная рожа!» А жена у него была хорошая, приятная женщина. Он при ней прямо менялся, добрел лицом, и голосом, и манерами. «Наверное, только на нее и хватает у него доброты.» – думал я тогда презрительно.
Потом только, дожив до ивановских тогдашних лет, я увидел, что и сам стал таким, как он: с людьми противным, а добрым – только со своей женой. Может, дело не в нас, а в них?
«Зачем вы ставите леса? – спросил я у мастера. – И так ведь дотянуться можно – экономия то какая была бы!»
«Вы знаете, – помолчав, ответил он – я в молодости тоже, когда смотрел на леса, всегда думал: «Зачем такие большие леса ради такой небольшой работы? И только став мастером, понял, что, пока леса не поставишь, толком ничего и не сделаешь.»
Был как-то у нас на дачах очень сильный ветер ночью. Утром встретил я вышедшего за калитку соседа, обсуждаем сильный ветер, и сосед рассказывает мне с непонятной улыбкой на губах:
– В прошлом году таким же вот ветром с крыши туалета у меня сдуло рубероид – я целый год собирался залезть и накрыть. Да все никак не мог приноровиться – я ведь уже не мальчик по крышам скакать. А этой ночью ветер совсем сдул мой туалет – повалил его на землю. Теперь то я приколочу рубероид на крышу как нечего делать!
Через месяц я при встрече спросил его – просто так, для поддержания разговора:
– Ну что, прибил рубероид?
– Нет еще.
– И туалет не поднял?
– Нет еще.
– А как же вы обходитесь?
– Да приспособились как-то…
Я дружу с соседской кошкой через забор – в руки она мне не дается, но любит слушать, как я ее хвалю. Бывало повернет уже за угол своего дома и идет куда-то по своим делам, но услышав мой голос, не оглядываясь, садится послушать меня. Я называю ее ласково по имени, говорю, что она хорошая, и всячески восхищаюсь ее красотой. Когда запас моих комплиментов иссякает, я наконец устало замолкаю. Посидев еще немного и ничего больше не дождавшись, она встает, и все также не оглядываясь, неспешно продолжает свой путь.
В этом двенадцатиэтажном доме был только один подъезд. А на улице у подъезда стояла скамейка. На скамейке обычно сидели пожилые люди – они так гуляли. Сидели они до странности неподвижно, словно в каком-то оцепенении. На них поэтому никто не обращал внимания, хотя некоторые из вежливости на ходу здоровались, не глядя ни на кого конкретно.
Много лет и этот жилец дома проходил или пробегал мимо. Но минули годы, и однажды он вышел из дома не для того, чтобы пойти дальше, а чтобы посидеть здесь на воздухе. Уже сидевший на лавочке пожилой мужик подвинулся, давая ему место: «Садись, занимай очередь.» «Какую очередь?» – не понял вновь пришедший. «На кладбище» – весело ответил мужик. «Как на кладбище?» «Ты что, не знаешь? Скамейка эта называется «Очередь на кладбище» – люди спускаются, посидят, посидят, и их увозят на кладбище. А на их место спускаются другие и тоже сидят, ждут здесь своей очереди…»
Как то на улице я встретил своего давнего знакомого – бывшего главного лесничего, который работал когда-то еще с моим отцом. Он рассказал мне, что теперь и он на пенсии и не работает больше. А лет за десять до пенсии построил себе загородный дом, и на половине участка посадил десятка два сосен.
– Теперь они уже совсем большие, как вот эти, – показал он на растущие неподалеку деревья. – Там я и гуляю между ними, – сказал он с гордостью, радостно улыбаясь своей судьбе.
Рыбалка в нашей речке скромная – все больше плотва. Окушки еще – да и то редко. Но однажды в самом широком месте реки вытащили щуку. И ловились такие щуки целую неделю. Почти каждый день. Но только в одном месте. Народу сбежалось ловить – видимо-невидимо. А потом, как отрезало. Но народ не уходил еще несколько месяцев. И потом еще года три люди приходили на это место и стояли со спиннингами на берегу и на лодках. В надежде на щуку.
Он начал строить дачу сначала нехотя – жена давно приставала – но потом увлекся, придумал оригинальную конструкцию с выносным вторым этажом, нависающим над первым. Ему самому очень нравилось, и он представлял уже, как поразится жена, когда увидит. Но жена, увидав незаконченную еще работу, неожиданно сказала: «Курятник».
После этого он потерял к даче всякий интерес и больше там почти не появлялся. Жена думала, что он со временем отойдет и достроит. Но шли годы, а дом так и стоял, укоризненно глядя на всех пустыми оконными проемами. Сначала посерел, потом стал чернеть, брусья, из которых были выложены стены, рассохлись и безобразно выгнулись, образуя большие щели. Со временем все стало ни на что не годным, и исправить уже ничего было нельзя. Дом стоял так и десять лет, и двадцать – черный и страшный. Соседи возмущались, но все без толку. Жена его, приезжая, пряталась от дождя или обедала в старой подсобке на участке, а он приезжал только раз в год осенью, чтобы увезти собранную женой картошку. Когда он умер, соседи не раз предлагали ей продать почерневший и покореженный дом на дрова, но она всегда отказывалась…
В одной деревне жили по соседству две женщины. И по соседски дружили. И было у каждой по сыну.
Сыновья-сверстники тоже дружили. Один из них после армии женился. Пришел он как-то днем домой и застал там свою молодую жену с другом-соседом. Друг выпрыгнул в окно и побежал. Второй прыгнул следом, схватил лопату, погнался за ним, догнал и убил этой лопатой.
Одного похоронили, другого посадили. А две их матери – подруги и соседки – ходили вдвоем в не топленную баню на задворках, и пили там с горя самогонку.
Сын соседки вернулся из армии досрочно – на полигоне получил контузию от разорвавшейся вблизи мины. По началу вроде бы все ничего, но с годами он становился все больше и больше не в себе. Сидел дома на жалкой пенсии по инвалидности, на работу нигде не брали. Но вот как-то сосед согласился помочь и пристроил его по знакомству на лесопилку грузчиком.
В первый день утром сосед зашел за ним, чтобы показать дорогу на лесопилку, но сначала сам он должен был заскочить к себе на работу, чтобы дать подчиненным необходимые распоряжения. Контора его была в стороне от лесопилки, и им пришлось сделать приличный крюк. Но вот, наконец пришли на лесопилку, сосед оставил его на новой работе и вернулся к себе в контору.
И все было нормально, соседкин сын сам теперь ходил каждое утро на работу и сам вечером возвращался домой. И только через несколько месяцев случайно выяснилось, что каждый раз он ходил на работу и возвращался домой по тому самому длинному маршруту, который в первый день утром показал ему сосед.
Мы как-то ловили щук на дальней глухой речушке с моими давними приятелями – местными жителями. Мы ездили взад и вперед по этой речушке вчетвером на старой деревянной лодке с небольшим старым мотором на небольшой скорости, потому что ловили «на протаск» старыми спиннингами со старыми большими инерционными катушками, которые тормозить и останавливать надо было рукой. Каждый держал по удочке, а на удалении за кормой тянулись за нами под водой самодельные тяжелые и грубые блесны. Время от времени то у одного, то у другого из нас «садилась» на блесну щука, и ее с торжеством, но – по здешнему рыбацкому кодексу – молча вытаскивали из воды через борт и бросали на дно лодки.
На одном из изгибов реки стояли на берегу два мужика в сапогах и забрасывали блесны прямо с берега. Вид у них был не веселый. Нам они ничего не сказали. Мы тоже проехали молча и мне стало перед ними как-то неловко, что они там стоят, а мы тут мимо них ездим и ловим. На обратном пути один из них не утерпел и спросил: «Как улов?» Я было встрепенулся сказать, как есть, потому что такой рыбалки у меня еще никогда не было и меня распирало. Но тут один из моих приятелей, почти перебив меня, скучно ответил: «Да, так, не очень…» Они удовлетворенно промолчали.
А когда мы завернули за остров, я не выдержал и спросил у него: «Ты чего?», – потому что на дне нашей лодки ногу негде было поставить от щук. Он, помолчав, ответил: «Ну, чтобы не завидовали…»
Сосед – бодрый еще пенсионер – ходил по огороду в своей рабочей куртке, а жена его – бывшая чиновница приличного ранга – в том приличном пальто и шляпке, в которых ходила раньше на работу – донашивать куда-то надо, потому что «на выход» у нее уже было куплено другое пальто.
Когда она работала лопатой – было не так заметно, но когда выпрямлялась и элегантно – в пальто и шляпке – катила по участку груженую тачку – картинка получалась очень смешная.
Я купил в коттеджном поселке участок под застройку и при каждом удобном случае ездил туда, ходил по участку, прикидывая, где и что построить.
Когда на соседнем участке из недавно построенного дома появлялся хозяин, мы сходились с ним на границе у забора и начинали светскую соседскую беседу – о погоде, о видах на урожай, и я все старался незаметно подвести разговор к интересовавшей меня теме – строительству дома. Сосед был не против поговорить и об этом, но когда он начинал говорить о своей стройке и о строителях, он быстро переходил на отборный мат. Постепенно он все больше и больше распалялся от нахлынувших воспоминаний и, помогая своему рассказу, сильно размахивал руками. Чтобы как-то успокоить его, я сказал ему:
– Ну, зато теперь-то у вас совсем готовый дом…
Он остановился, посмотрел на меня и, подумав немного, сказал:
– Теперь-то?.. Теперь-то я вижу, что первый дом – это не дом… И что дешевая рабсила дорого обходится…
С этим я и пошел назад к себе на участок, сильно озадаченный и с трудом обдумывая сказанное.
Его лучший друг однажды по неосторожности сказал на людях что-то лишнее, чего не надо было бы говорить. Ничего особенного друг не сказал, но все-таки было неприятно, и он решил наказать его – в воспитательных целях не разговаривать с ним неделю – другую. «Подуюсь немного, а потом перестану» – думал он про себя. Но прошла неделя, и другая, а разговоры как-то не возобновлялись. Да и говорить вроде бы было не о чем.
Через месяц он с удивлением заметил, что и не тянет его к другу, и что он спокойно может без него обходиться. А потом понял, что может теперь и разговаривать с ним – в меру необходимости – совершенно свободно, как со всяким другим совершенно посторонним ему человеком – ровно и без какой-либо неловкости, словно и не было между ними никакой ссоры, но не было и никакой дружбы, и не знали они друг о друге столько, сколько не знал никто другой. Обида прошла и унесла с собой дружбу.
Друг несколько раз пытался объясниться с ним, помириться и вернуть былую дружбу, но натыкался лишь на холодное искреннее безразличие к нему. Сказать другу в ответ было совсем нечего, и разговоры эти затухали без каких-либо результатов. Это было поразительно – он и сам себе удивлялся и не мог понять, что с ним происходит. Но время шло, и они становились все дальше друг от друга. Так эта дружба и умерла – сама по себе, как будто ни за что и ни про что.
Отец с матерью так дружно жили. Отец в ней души не чаял. Когда отца не стало, мамина сестра, с которой они всегда любили друг друга, предложила ей жить вместе – для компании. От чего мама отказалась с неожиданной мотивировкой:
– Я еще одна не жила, – прочувствованно сказала она.
Все, что есть в женщине – это красота, данная ей природой. Все остальное – это наше воображение.
– Узнаю – убью, – сказал муж.
– То-то все убитые вокруг валяются, – сказала жена.
– В зрелом возрасте я пришел к выводу, что женщина – это человек с пи*дой, – сказал мне как-то один мой знакомый. Но я с ним не согласился…
В молодости у него было много друзей. А к зрелым годам – вокруг уже никого не было – с чьей-то женой переспал он, а кто-то переспал с его женой. Не переспал никто только с женой одного друга, у которого жена была некрасивая. Этот друг ничего не знал и не понимал, почему они больше не дружат все вместе, как раньше. И каждый раз при случае приставал к друзьям: давайте встретимся, посидим, чего вы?..
Загородные дома после нашего небогатого прошлого строят у нас обычно в несколько этажей, с размахом. Когда я приезжаю к друзьям в их загородный дом, они водят меня по этажам и комнатам, показывая: здесь у нас то, а здесь – это. Я, конечно, хвалю и восхищаюсь. А про себя все думаю: как много пустых комнат. Перед отъездом не выдерживаю и спрашиваю деликатно: «Для чего так много места?» «Ну, как же, – отвечают мне с воодушевлением, – «дети будут приезжать, внуков оставлять…»
Навещая их время от времени, я все яснее вижу, что дети к ним не ездят, внуков не оставляют. И ходят они вдвоем по этому огромному трехэтажному дому, с опаской поднимая голову в сторону пустых верхних этажей и боятся громко сказать что-нибудь, чтобы не услышать гулкое эхо в ответ.
Я позвонил матери на дачу и попросил вынести на берег речки мою гитару и телогрейку, а я, мол, скоро подъеду на лодке и заберу. Мать пообещала, но, когда я подъехал, ее на условленном месте не было. Я снова позвонил ей, и она сказала:
– Я пошла туда, но потом подумала: увидит кто, скажет – вон, баба на речку пошла посидеть с гитарой…
И я вернулась.
Я зашел как-то к своему приятелю обсудить кое-что. Он поднялся мне навстречу из-за своего письменного стола и предложил мне не присесть, а пройтись по близлежащему лесопарку и поговорить там: «Я сейчас обдумываю одну научную статью для журнала, – сказал он, – что-то застопорилось – надо походить.»
Мы около часа ходили скорыми шагами по аллеям и тропинкам лесопарка, живо обсуждая наши с ним общие дела, и не вспоминая о его статье по теме, от которой я, правда, был совсем далек. Но на выходе из парка, пожимая мне на прощанье руку, он сказал: «Ну вот, хорошо как прогулялись – при ходьбе у меня мысли приходят в порядок – пойду, запишу все, что надумал, – сказал он и, поймав мой недоуменный взгляд, добавил – я про статью свою, замучила она меня, но теперь я готов ее добить.»
Озадаченный, я пошел в задумчивости к остановке автобуса, размышляя над тем, как же это он обдумывал свою статью, когда мы все время говорили совсем о других вещах?
– Вот ты думаешь, ты тонкий… – ни с того, ни с сего начала было жена.
– Я тонкий? – перебил ее муж, – я – толстый!
Жена невольно рассмеялась и не договорила того, что начала. А потом оказалось, что она тогда пыталась признаться ему в измене. А он перебил ее, и ей пришлось потом долго снова собираться с духом, чтобы сказать ему это.
Захотелось как-то к слову рассказать в компании хороший еврейский анекдот, который мне очень нравился, и, на всякий случай, чтоб не обидеть кого-нибудь ненароком, спросил, в шутку:
– Среди нас евреев нет?
– Я еврей – по убеждениям, – ответил один курносый парень.
Заинтригованный таким ответом, я посмотрел в его лицо, невольно пытаясь найти на нем следы каких-то особых убеждений. Словно отвечая на мой немой вопрос в глазах, он постучал себя рукой по лбу. И все. А я теперь думаю.
Мы выбрали этот ресторан, потому что в нем разрешали приносить на поминки свое спиртное.
– Сколько у вас будет водки? – спросил опытный распорядитель.
– Десять – хватит? – спросили мы вопросом на вопрос, памятуя, что народу у нас будет не много.
– Возьмите семь, – посоветовал он, – а то они у вас запоют.
– А ты не так прост, как кажешься на первый взгляд, – сказал при мне один мой приятель другому.
– И на второй тоже, – не удержавшись, в тон ему и без всяких раздумий добавил я.
Я сказал это в шутку, ради красного словца. А человек обиделся. И я с сожалением понял, что был прав, хотя и не хотел этого совсем.
Отец при матери воспитывал свою дочь:
– Когда ты виновата – нужно извиниться или даже прощения попросить. Твою маму вот в детстве не научили извиняться – и это сильно осложнило ей жизнь.
Мать никак не отреагировала, но потом наедине сказала дочери:
– Я уже не могу перешагнуть через себя и извиниться, но ты еще сможешь.
«Ха! Извиниться! Так обойдутся,» – подумала про себя дочка и с вызовом дернула головой, как это делала ее мать.
Мы купались в реке возле здания института, и наш однокурсник утонул на наших глазах. Мы ныряли за ним, но не нашли его в мутной воде. Потом приехали водолазы и тоже ничего не нашли.
Его мать потом все сидела на берегу и ждала. На третий день тело всплыло, и мать побежала за людьми. Люди достали сына, и мать оплакала и похоронила его.
– И все-таки он дурак, – внимательно выслушав доклад выступавшего, сказал он сидевшему рядом приятелю – в продолжение какого-то их давнего спора.
– Зато, смотри, как молодо выглядит для своих лет – не желая возобновлять этот спор, пытался отшутиться приятель.
– А дураки всегда молодо выглядят…
Приятель промолчал.
Этот дикий совершенно случай произошел с нашим коллегой по московской юридической фирме, которая была филиалом известной швейцарской юридической фирмы.
Коллега этот много лет был на хорошем счету и потому со временем заслуженно получил приглашение переехать на работу в головной офис в Швейцарию. Переехал он с семьей – женой и сыном-подростком. И все было хорошо, но сын там увлекся наркотиками, и сколько родители его не лечили – ничего не помогало. Все было бесполезно.
Вокруг них была уютная и спокойная Швейцария – соседи на всей улице при встрече здороваются, птички поют, солнышко светит, хорошая работа и денег много, а «по жизни» парень был разрушен, просто руки плетьми повисали. И впали они с женой в сильнейшую депрессию.
По работе он часто ездил в Москву, и жена скоро поняла, что у него там кто-то есть. Да он особо и не скрывал. Выяснилось, что московская подруга его забеременела и родила ему еще одного сына. Шли чередой семейные скандалы. А когда он, не таясь и не скрывая уже своей радости, собирался в Москву на первую годовщину дня рождения своего нового сына, жена в порыве ярости нанесла ему на кухне семнадцать ударов в грудь кухонным ножом.
Он умер, а жену его обалдевшие швейцарцы посадили за убийство в тюрьму.
Мы и сами ходили по офису, не в силах постичь случившееся. Мы даже не обсуждали это между собой, но с течением времени стали понимать, что и новую подругу то он завел не потому, что был женолюбив, а в попытке найти какой-нибудь выход из своего тупика. И жена-то истыкала его ножом не из ревности к другой женщине, а потому, что понимала, что сейчас он уйдет и оставит ей одной эту безысходную жизнь с сыном-наркоманом.
Время от времени я захаживал к своему приятелю к нему домой, где они жили с женой вдвоем, потому что детей у них не было. Как-то раз после обычных разговоров за столом жена его, улучив момент, подошла ко мне на кухне и спросила:
– Скажи, а ты не знаешь, что у него в голове? Он всегда молчит, что-то себе думает, а мне не говорит…
Я посеял у себя во дворе газон и, закончив работу, собирал инструменты. В этот момент прилетела, наблюдавшая за мной издали, трясогузка и стала клевать посеянные семена. Я умилился птичке божьей и не посмел ей ничего возразить.
Она же, клюнув несколько раз, вспорхнула и улетела прочь. А через минуту – это оказался, видимо, самец – он прилетел назад со своей бабой. Показал ей накрытую для нее поляну и они стали споро клевать уже вдвоем, не обращая на меня никакого внимания.
Пришлось прогнать их.
Вот так всегда, – подумалось мне почему-то.
Лежал я как-то несколько дней в больнице по поводу небольшой операции. И вот на второй день кладут к нам в палату на освободившуюся койку старичка, у которого дома случился приступ почечной колики и в болях вышел наружу камень. Дед вызвал на дом неотложку, и та привезла его на всякий случай в больницу под наблюдение врачей.
Сначала он лежал на койке, рассказывал в деталях, как ему было больно, но теперь полегчало, доставал из кармана, разворачивал и показывал всем по очереди завернутый в бумажку вышедший из почек розоватый камешек, говорил, что боится повторного приступа и просился у докторов на обследование. Ему пообещали, и он целый день потом ходил по больнице, возвращался в палату, сидел на своей койке и без умолку разговаривал с нами. Говорил все больше о том, что жена его померла два года назад, а теперь он, как перст один, и спрашивал всех, нет ли у кого в семье свободной бабушки, потому что очень уж тяжко жить одному. Все пожимали плечами – ни у кого свободной бабушки не было.
Но на другой день вышел в свою смену врач, который опознал его и сказал, что дед этот уже не первый раз тут болтается с одним и тем же камешком, который, скорее всего, был и не не его даже, а его умершей жены. Что самого его уже несколько раз досконально обследовали и ничего не нашли. А сюда он прорывается со скорой и с жалобами на почечные колики, а на самом деле – чтобы побыть сколько удастся среди людей и передохнуть от тоски и одиночества в своей квартире.
После этого деда стали выгонять из больницы, а он сопротивлялся, не хотел уходить и прятался в туалете. Но в обед не выдержал, заскочил в палату поесть – тут его и отловили. Доесть обед дали, но после с шутками и прибаутками вывели его – почти что под руки – из палаты и даже для верности отвезли на дежурной машине домой.
Все в палате смеялись потом, обсуждая деда. А мне было совсем не смешно. Много лет прошло с тех пор, а этот дед все никак не идет из моей головы.
«Не приведи, Господи,» – думаю я каждый раз, вспоминая его.
Хорошая девка Любка – может, и не красавица, но покладистая, надежная и работящая – не то чтобы крепкая, а жилистая такая скорее. Сначала все было, как у людей – вышла замуж, родила двоих ребятишек: сына и дочку. Потом муж стал пить и драться – пришлось выгнать, слава Богу, хоть жить ей было где с детьми – старенький деревянный домик на окраине городка остался от матери.
А потом и началось: на железнодорожном переезде погибла под колесами поезда дочка. Оплакав первое свое горе, Любка вышла с сыном второй раз замуж. Новый муж тоже пил, но был тихий и не дрался, хотя и работал всегда в пол силы – потому что был сердечником. Любка родила от него сынишку, и они с мужем стали потихоньку строить новый дом вместо совсем развалившегося старого. Через несколько лет новый сруб уже стоял с почти полностью покрытой рубероидом крышей, когда муж вдруг пропал, неизвестно почему и не известно, куда. Через три дня он всплыл в небольшом пруду на соседней улице, куда ходил за водой для полива огорода. Медики сказали, что у него, видимо, случился сердечный приступ, когда он зачерпывал ведро – упал в воду и утонул – потому еще, что был нетрезвым. Дом был не достроен – в нем был только черновой пол и не было совсем потолка. Жить в нем было нельзя, Любка с двумя детьми зимовала в хлеву вместе с козами, кроликами и курами, которые их кормили и грели вместе с круглой железной печкой-времянкой. Когда старшего сына уже можно было оставить одного, Любка устроилась сторожем на спасательную станцию, куда ездила зимой и летом на велосипеде ночевать с младшим сыном, который из-за недостатка внимания долго толком не мог говорить. Переночевав на работе, Любка на велосипеде гнала с ребенком на раме домой, бросалась кормить старшего, поливать и полоть огород, доить коз, собирать яйца и продавать молоко и яйца соседям.
Она не пала духом и, как муравей, таская по одной доске, достраивала пол и потолок в доме. А потом, на скопленные не понятно как и еще взятые в долг гроши поставила котел и отопительные трубы (заместо батарей – чтоб дешевле). В доме уже худо-бедно можно было жить, но она так уже обвыклась и приспособилась жить в хлеву с животными и железной печуркой, что провела в нем и еще одну зиму. Наконец они переселились в дом и начали понемногу его обустраивать. Жизнь начала налаживаться. Младший пошел в школу и учился говорить. Любка устроилась мыть полы в доме престарелых в подмосковье (в своем городке работы больше не было), куда ездила на электричке – сутки через трое – по три часа в один конец, оставляя детей одних ухаживать за домашней скотиной. Старший поступил в техникум и стал ходить в спортивную секцию по вольной борьбе. Любка радовалась, но оказалось, что тренер готовил из них бойцов для банды рэкетиров. Когда сына послали на первое «боевое» задание, он отказался. Его избили так показательно жестоко, что лицо превратили в сплошное месиво. Он два месяца боялся выйти из дома и забросил техникум. Тут его забрали в армию. Любка опять обрадовалась, думала, что в армии из него сделают мужчину. Но он пришел в армию уже настолько сломанным духом, что это сразу почувствовали и над ним из-за этого так издевались, насиловали даже, что он пытался покончить с собой и попал в психушку, после чего его комиссовали. Но командир ей об этом не сказал и отказывался отпускать его домой, вымогая взятку.
После двух лет, проведенных сыном в психбольницах, ему дали, наконец, инвалидность. Любка собрала денег на какую-то посильную ей очередную взятку, и в техникуме его сначала восстановили, а через год – без занятий и экзаменов – выдали диплом. Но он сказал, что работать не может и сидел дома на мамкиных харчах, покупая себе на свою мизерную пенсию какие-то гостинцы. Любка долго еще за него боролась, но потом устала и махнула рукой – будь, что будет. Она оставила его в покое и сосредоточилась на младшем…
И даже в этом месте я не могу перевести дыхание: за что?! За какие такие страшные грехи предшествующих поколений в своем роду расплачивается Любка? Сколько было этих грехов? Почему все сошлось на ней? Никому не известно. И что будет дальше, тоже не известно. Я с ужасом жду, что с нею будет, и гадаю, что с нею может еще быть. Она же пока не сломлена, все стоически переносит и даже, как ни в чем ни бывало, улыбается. Но все-таки – что будет дальше? Сердце мое замирает от страха за нее…
Храни, Господи, Любку!
И прости нам всем грехи наши тяжкие на этом свете!
Через несколько домов от моего дома жила миниатюрная кошка-хромоножка – она всегда почти гуляла на улице, безбоязненно подходя к прохожим. Когда они подошла ко мне, я погладил ее и поговорил с ней. Она увязалась за мной, как собачонка, мы с ней погуляли немного вместе, а потом она вернулась к своему дому. Но после этого, едва завидев меня из далека, она со всех лап, не сводя с меня глаз, бежала, слегка прихрамывая, ко мне, и я, тронутый таким вниманием, делал несколько шагов ей навстречу чтобы поздороваться и погладить, даже если мне совсем не нужно было в ту сторону.
Как-то я встретил ее на нашей улице вместе с ее хозяйкой. Кошка при ней подошла ко мне и потерлась об мои ноги. Пришлось объяснять удивленной хозяйке, что мы с ее кошкой дружим и часто вместе здесь гуляем.
Хозяйка в ответ стала мне рассказывать, что кошка эта к ним прибилась не так давно, после того, как умер ее прежний хозяин – одинокий мужчина, который ходил к ним класть камин. Раньше у него была собака, которую он всегда брал с собой на работу. Когда эта собака умерла, он, может быть, предчувствуя свою скорую смерть, или почему-то еще не решился завести новую собаку, а завел кошку. Но по своей привычке к собакам, невольно воспитал ее во всем как собаку. И она тоже стала собачонкой бегать за ним на работу к его заказчикам. Камин был почти готов, когда мужчина умер. В поисках своего пропавшего хозяина кошка однажды привычной своей дорогой пришла к ним домой и там осталась.
Мы с ней продолжали дружить, но однажды мне сказали, что некоторые кошки на нашей улице чем-то болеют. Я на всякий случай перестал на время ее гладить и подходить к ней. Она сначала удивилась, но как-то быстро поняла, что я ее избегаю, тоже перестала ко мне подходить и не бежала уже как прежде навстречу, едва завидев меня из далека.
Но однажды она пришла вдруг на мой участок – чего никогда не бывало раньше – и легла в отдалении от меня под деревом. Она лежала и смотрела оттуда, не отрываясь, прямо на меня. Смущенный этим, я не выдержал и пытался даже заговорить с нею. Но она ни как не реагировала на мой голос, а потом и вовсе поднялась и ушла прочь.
Теперь я больше для нее не существую – она не узнает меня на улице и не обращает никакого внимания.
Такая обида озадачила меня. Размышляя над этим, я пришел к выводу, что она, скорее всего, обиделась не на меня, не на мое предательство нашей с ней дружбы, а на предательство своего пропавшего друга-хозяина, которого она во мне неожиданно нашла и так же неожиданно потеряла. А из-за меня она пережила эту потерю дважды.
У товарища в автомобильной аварии погиб сын. Мы ему очень сочувствовали, но стали невольно избегать его.
Словно несчастье заразно.
– Иногда ты бываешь так нетерпима и так набрасываешься на меня по любому поводу, что я начинаю бояться, что у тебя есть любовник. А иногда ты бываешь так добра и внимательна ко мне, что я опять начинаю бояться, что у тебя есть любовник, – сказал муж.
– Что? Что? – заинтересовалась вдруг жена.
Он понял, что она, как обычно, пропускала его слова мимо ушей, и только уловив в этих словах что-то, что могло быть важно для нее, спохватилась и переспросила.
Муж все повторил. Она, внимательно выслушав, с деланной небрежностью проворчада что-то вроде: «Ну, что ж ты все боишься чего-то?..»
Было видно, однако, что она заложила услышанное себе за щеку, чтобы потом достать и помусолить это наедине.
В сентябре было пасмурно и все шли дожди. Но однажды утром после дождливой недели неожиданно вышло солнце, и мы все бросились в огород копать картошку. Работали, торопясь и боязливо поглядывая временами на небо – не пошел бы опять дождь. Но к вечеру, порядком устав, все благополучно закончили. Присев устало на лавку, мама, глядя на спокойно заходящее солнце, сказала:
– Вот какой день отстоял – как украли…
При встрече на улице со своей пожилой соседкой я любезно спросил, как обычно, про ее здоровье. Она рассказала коротко про болезни, надеясь – ввиду наших хороших отношений – на мое сочувствие, и добавила в заключение:
– Теперь, наверно, будет все хуже и хуже…
«Эк, спохватилась» – подумал я, а вслух сказал первое, что пришло в голову:
– Ну, конечно – не бывает ведь в нашем возрасте так, чтоб было все лучше и лучше.
Она уже тронулась было идти, куда шла, но, пораженная моими словами, остановилась на секунду, и повторила самой себе:
– …Да, все хуже и хуже…, – и в задумчивости пошла дальше.
А дело было в том, что с полгода назад она схоронила своего деда, с которым прожила более пятидесяти лет. Жили они мирно, можно сказать, в любви и согласии, но у него был от природы более сильный характер, и невольно, сам того не замечая, он по мужски слегка придавливал ее с самых молодых лет, хотя и любил по-своему. После его смерти она, погоревала – погоревала о нем, но потом, как-то заметно со стороны, вдруг приосанилась – расправила плечи и подняла голову. Пришедшая нежданно-негаданно свобода понравилась ей, она в понемногу вошла во вкус и теперь прикидывала, сколько еще сможет так по-новому пожить.
– Ты что, проголодался? – спросили его.
– Нет, – ответил он, подумав, – я ем просто от скуки…
Теща моя, когда была чем-то недовольна, говорила своему сыну и его жене:
– У вас на двоих одна голова умная, да и та моя.
Коллега по работе – из молодых – рассказал мне, что приютил как-то он своего друга – со студенческой еще скамьи – у себя на квартире. Тому пришлось в спешке уйти из дома от бывшей жены, и ночевать ему тогда было совсем негде. Постелили ему раскладушку на кухне, потому что в единственной в их однокомнатной квартире комнате спал он сам – со своей женой и ребенком.
Друг искал съемную квартиру, но что-то затянул с поисками и, пока суть, да дело – соблазнил его жену. Он обо всем догадался, «друга» выгнал. А жена стала каяться, мол, нечаянно влюбилась… Но через несколько дней взяла за руку ребенка и ушла жить к другу.
Месяца через три, однако, она вернулась. Он безропотно и без упреков принял ее и изо всех сил старался вернуть их прежнюю семейную жизнь, потому что до этого они жили с ней «душа в душу, ну, душа в душу!» Он очень любил ее и раньше, до того, как это все случилось, думал, что и она его тоже любит.
Но, пожив с ним пару месяцев, она снова ушла, взяв с собой и ребенка. Ушла, однако, не к любовнику – они расстались, как оказалось, раз и навсегда – а ушла в никуда, просто ушла от него. Не захотела с ним больше жить после новой своей любви.
Он тосковал по ней, потом даже женился на другой женщине, но это, по его словам, было уже не то…
На какой-то светской вечеринке известная своей манерностью и красотой дама, подходя к группе других дам, сказала, показывая взятое с чайного столика оригинальное пирожное:
– Смотрите, девочки, что я нашла. Я считаю, что все в жизни нужно попробовать…
– В сорок пять она собралась все попробовать – я уже в восемнадцать все попробовала, – заметила ей другая дама, известная своей натуральной простотой и бойкостью.
