Страница 2 из 6
Тёплый ветер шевелил изрядно подросшую траву за медпунктом. Пора окашивать.
Итак, я умер.
Мысль показалась дикой, она совершенно не укладывалась в голове.
Но последнее, что я помнил – конец апреля, канун майских праздников. Запах молодой листвы, которая ещё не успела покрыться городской пылью. Ремонтный цех троллейбусного парка, тяжёлое колесо, и колющую боль в груди.
А сейчас начало лета, деревня. И год другой. И я тоже другой. Страна – и то другая.
Левой рукой я расстегнул клапан нагрудного кармана и достал документы.
Паспорт гражданина СССР. Непривычная тёмно-зелёная обложка. Внутри – фотография Андрея. Моя фотография.
Синицын Андрей Иванович, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Место рождения – город Волхов Ленинградской области.
Синицын?
Это же моя фамилия. И отчество моё. Только имя чужое.
Я пролистал паспорт, но сведений о родителях в нём не было. Отложил его в сторону и взялся за другие документы.
Охотничий билет Ленинградского Областного Общества Охотников и Рыболовов. Внутри – другая фотография, помоложе. Отметка о сдаче охотминимума. Марки об уплате членских взносов.
Студенческий билет Ленинградской Лесотехнической Академии. Студент третьего курса.
Получается – меня на практику направили?
Ага! Вот и направление на летнюю практику в ЛОООиР. «Просим… предоставить…».
Наискось, небрежным почерком, виза. «Принять на должность временно исполняющего обязанности егеря». Размашистая, но неразборчивая подпись. То ли Тимофеев, то ли Прокопович.
Снова странность. Студента – егерем? Почему не помощником? Что, у ЛОООиР штатного егеря здесь нет?
Снова открыл паспорт – посмотреть прописку. И вдруг услышал над собой звонкий девчоночий голос:
– Товарищ! Вы почему тут сидите и не заходите?
Руки воровато дёрнулись – спрятать документы. Но я сдержал себя, сделал вид, что вздрогнул от неожиданности.
Надо же – товарищ!
Я поднял глаза. На крыльце медпункта стояла очаровательная юная блондинка в белом халате. Лет двадцати, не больше. Халатик был длиной чуть выше колен, и застёгнут на все пуговицы.
Светлые волосы она стянула в короткий хвост. Наверное, чтобы не мешали работать.
Блондинка с тревогой смотрела на меня.
– Вам плохо, товарищ?
Мне? Нет, мне хорошо. Вот сейчас, наконец, хорошо! Так хорошо, как не было за последние тридцать лет.
На душе внезапно потеплело. Тревожные мысли не исчезли, но отошли куда-то на задний план.
Блондинка озабоченно нахмурилась.
– Вы сможете идти, или вам помочь?
– Смогу, – ответил я, по-дурацки улыбаясь.
Спрятал в карман документы и поднялся со скамейки.
Убедившись, что я твёрдо стою на ногах, блондинка деловито развернулась и ушла в медпункт. Я подхватил вещи и пошёл за ней, в прохладный сумрак длинного коридора. Растерянно замер у порога.
Из открытой двери слева снова донёсся её голос:
– Разуйтесь при входе, пожалуйста! И проходите сюда.
Я опустил вещи прямо на чисто вымытый дощатый пол. Упираясь носком в задник, стащил с ног сапоги. И обнаружил под ними плотно намотанные суконные портянки.
Портянки начали разматываться, и я похолодел от ужаса. Неужели придётся идти к очаровательной медсестре босиком?
На моё счастье под портянками оказались тонкие хлопчатобумажные носки. И даже без дырочек.
Шлёпая по крашеному полу, я прошёл в светлую комнату. Два окна и только белая мебель. Белая кушетка, белый шкаф с фанерными дверцами. Белый держатель для капельниц. Два белых деревянных табурета. В углу – пузатый белый холодильник «Юрюзань».
Высокая квадратная печь, оштукатуренная глиной, тоже была аккуратно побелена извёсткой.
Единственным исключением был светлый полированный стол, на котором лежал ручной тонометр, и стояли настольные часы.
– Ну, что же вы? – спросила блондинка. – Садитесь!
Движением подбородка она показала на кушетку.
– Вам точно не плохо? Где вы так ударились?
Я заметил, что она чуть-чуть картавит. Совсем немножко, еле заметно.
– В машине. Водитель резко затормозил, и я влетел лбом в стекло.
– Голова не кружится? Не тошнит?
– Нет, – улыбнулся я.
– Посмотрите на палец!
Она наклонилась ко мне и незаметно принюхалась. То есть, она думала, что незаметно.
– Теперь смотрите сюда! Хорошо! Возможно, у вас лёгкое сотрясение. Реакции слегка запаздывают. Сейчас я обработаю рану и сделаю перевязку. А потом вам надо полежать два-три дня. Вы откуда?
– Из Ленинграда, – ответил я, улыбаясь во весь рот.
– Правда?
Глаза блондинки широко распахнулись.
– Да. Вот только приехал. Буду у вас егерем работать.
– Вас уже поселили?
Расспрашивая меня, она осторожно протирает ссадину марлевым тампоном, периодически смачивая его из большого стеклянного флакона. Кожу сильно жжёт, но я терплю, стараясь не морщиться.
– Пока нет. Я ещё не был у председателя. Подскажете, где у вас сельсовет?
– Вам нужно вернуться к магазину и повернуть направо. Через три дома увидите!
Она ловко обмотала мне голову бинтом, не забыв подложить чистый марлевый тампон на ссадину. Отошла на шаг, чтобы полюбоваться своей работой и расхохоталась.
– Вы точь-в-точь как Павка Корчагин! Уже видели новый фильм? Обожаю Конкина! Вы чаю хотите с дороги?
– С удовольствием! – искренне ответил я.
– Меня Катей зовут!
Она протянула для рукопожатия крепкую ладошку. Я встал с табурета и осторожно пожал ей руку.
– Андрей.
– Ой! – всполошилась Катя и смешно всплеснула руками. – Я забыла на вас карточку завести!
Секунду она хмурилась, а потом махнула рукой.
– Ладно! Сначала чай! А потом карточку. Идите за мной, товарищ егерь!
Катя привела меня в соседнюю комнату. Здесь стояли две кровати с пружинными сетками. На тумбочке – алюминиевый электрический чайник с тонким носиком, фарфоровый чайничек для заварки и две чашки. Вазочка с засохшим круглым печеньем.
Катя включила чайник в розетку. Из маленького чайничка разлила по кружкам заварку. Достала из тумбочки эмалированную миску, прикрытую промасленной бумагой.
– Пирожки. Хотите?
Она ещё спрашивает!
От запаха свежей выпечки у меня нещадно заурчало в животе.
– Вижу, хотите! – рассмеялась Катя. – Вон, как у вас глаза блестят!
– Как? – улыбнулся я.
– Волчьим голодным блеском.
Я мигом проглотил пирожок. Он оказался мягким, с кисло-сладкой яблочной начинкой и лёгким привкусом дрожжей и топлёного масла.
– Ум-м-м, вкуснятина! Катя, это вы сами пекли?
– Если бы! Соседка угостила. А вы надолго к нам, Андрей?
– На практику, – честно ответил я. – А что случилось с егерем, который работал до меня?
Катя погрустнела.
– Василий Ильич умер месяц тому назад. Ему шестидесяти ещё не было. А сердце оказалось больное. И курил много. Я ему говорила – бросайте курить, Василий Ильич, поберегите здоровье! А он только отшучивался. А вы курите, Андрей? Только не врите! От вас табаком пахнет.
– Это водитель курил, – ответил я. – Ну, а я так, за компанию.
– За компанию нужно есть мороженое, или заниматься спортом, – строго ответила Катя. – Вот вы, Андрей, бегаете по утрам?
– Нет, – смутился я.
– И я не бегаю, – со вздохом сказала Катя. – А это очень полезно для здоровья.
Она налила мне ещё чаю.
– Вы кушайте пирожки, не стесняйтесь!
– Это же ваш обед, – запротестовал я.
– Ничего. Лёгкий голод полезен для фигуры.
Я поддался на уговоры и взял ещё пирожок. Если честно – уговорить меня было несложно. У меня с самой смерти маковой росинки во рту не было.
Именно в эту минуту, за чашкой горячего чая с симпатичной девушкой Катей я решил, что не стану сходить с ума. И мучиться угрызениями совести тоже не стану. А буду просто жить в новом времени и в новом теле, раз уж мне выпал такой немыслимый шанс.
– Спасибо, Катя, – сказал я. – За чай, за пирожки и вообще.
– Пожалуйста, – улыбнулась Катя. – Я следующей осенью тоже в Ленинград поеду. Буду поступать в институт. И тогда уже вы меня пирожками угостите. В кафе на Невском проспекте.
– Договорились, – кивнул я.
– А сейчас пойдёмте, я на вас карточку заведу.
Сидя за полированным столом, Катя аккуратным, совсем не врачебным почерком заполняла карточку, отпечатанную на плотной желтоватой бумаге. Наклонив голову к плечу, она старательно выводила буквы. Даже кончик языка высунула от усердия.
Я, не торопясь, диктовал ей данные, которые успел подсмотреть в документах.
– Ну, вот, – закончив, сказала она. – Теперь, Андрей Иванович, я всё про вас знаю. Где родились, где учились. И даже – что вы собираетесь делать дальше.
Эх, Катя! Мне бы самому про себя всё узнать!
– Послезавтра зайдите ко мне – нужно будет сменить повязку! – напомнила Катя. – И приходите в субботу в клуб! Там будет кино, а потом – танцы! До свидания, товарищ егерь!
– До свидания, товарищ фельдшер! – улыбнулся я.
И пошёл по узкой улочке назад, к перекрёстку. После обеда председатель принимал по личным вопросам – это мне сказала Катя. Нужно было успеть застать его в сельсовете.
Сельсовет располагался в большом доме на три крыльца. Дом стоял в глубине от дороги и утопал в кустах цветущей сирени и волнах сладкого запаха. Окна были открыты. Из одного доносилось бормотание радиоприёмника.
Над ближайшим крыльцом висела табличка:
«Правление совхоза «Заря коммунизма». Очевидно, мне было не сюда, и я пошёл дальше вокруг дома.
Следующая дверь вела в пункт охраны правопорядка. Створка была приоткрыта.
Я собрался пройти мимо. Но высокий голос из-за двери сказал:
– А ну-ка, зайди!
Сердце испуганно ёкнуло. Одно дело – болтать с симпатичной фельдшерицей. И совсем другое – общаться с милицией.
На дощатое крыльцо вышел парень моих лет. Одет он был в форменные милицейские брюки с тонким красным кантом и белую рубашку с коротким рукавом. На плечах рубашки я увидел погоны с двумя маленькими звёздами.
Я поднялся на крыльцо. Оно подозрительно скрипнуло под моим весом, но выдержало.
– Добрый день, товарищ лейтенант!
– Добрый день! Слушай, помоги мне шкаф передвинуть, а? Одному не справиться – тяжёлый, зараза!
– Какой шкаф?
– Да вот этот!
В небольшом помещении, посередине стены стоял высокий трёхстворчатый шкаф, сделанный из настоящего дерева. Дверцы его были перевязаны верёвкой.
Чтобы не открылись, подумал я.
– Час уже бьюсь!
– А куда вы хотите его поставить?
– Да в угол! Хоть немного просторнее будет.
– Тапки бы под ножки подложить, – предложил я.
– Тапок нет, – задумался лейтенант. – Слушай, погоди!
Он вышел в тамбур и вернулся, неся в руках большие чёрные валенки.
– Пойдёт?
– Пойдёт.
Мы сообща наклонили шкаф и подсунули валенки под его ножки с одной стороны. Потом поднажали с другой, и шкаф, как по маслу поехал в нужный угол комнаты.
– Вот спасибо! – сказал лейтенант и протянул мне руку.
– Вольнов Павел. Здешний участковый.
– Андрей Синицын. Буду работать егерем. Временно.
– А я думаю – почему ты с ружьём! Вроде, не сезон. Ну, будем знакомы, егерь! Ты к председателю? А с головой что?
Павел задавал вопросы быстро и как бы невзначай внимательно на меня поглядывал.
– В машине ударился. Ерунда. Да, к председателю.
– Ну, так идём! Вещи можешь здесь пока оставить.
Мы спустились с крыльца, завернули за угол и оказались у входа в Черёмуховский сельсовет.
Павел потянул на себя скрипучую дверь, выкрашенную синей краской.
– Входи!
Сразу за маленьким тамбуром оказался коридор, в который выходили несколько дверей. Из-за одной из них доносилась классическая музыка.
Тот самый радиоприёмник, догадался я.
За другой, приоткрытой, мужской голос раздражённо говорил:
– А мне пять машин щебня надо, а не две, товарищ Щелканов! Да, пять! И нет – две мало! Твои лесовозы мне всю дорогу в деревне разбили! Ах, у тебя план? Так вот, у меня тоже план. И план этот такой, чтобы совхозная техника не ломалась на ухабах и не застревала посреди деревни в лужах после твоих лесовозов!
Участковый махнул мне рукой. Мы вошли в дверь и остановились на пороге.
Невысокий плотно сложенный человек в сером помятом костюме язвительно говорил в трубку:
– И если ты мне завтра щебень не привезёшь – я буду в исполком звонить. Нет, машин у меня тоже нет! Ты лесовозами дорогу разбивал – вот на своих машинах щебень и вези!
Для убедительности человек строил такие угрожающие гримасы, как будто собеседник мог не только слышать его, но и видеть.
– Всё, до завтра!
Человек в костюме с силой брякнул трубку телефона на рычаги. Потом достал из бокового кармана пиджака большой белый платок с голубыми узорами. Этим платком он вытер вспотевшую шею и нетерпеливо посмотрел на нас.
– Что случилось? Паша, что-то срочное?
Я решил, что лучше повести разговор самому и шагнул вперёд.
– Здравствуйте! Меня зовут Андрей Синицын. Я ваш новый егерь. То есть, не ваш, а Ленинградского общества охотников и рыболовов. Но жить и работать буду у вас.
Человек выскочил из-за стола и подбежал ко мне.
– Отлично! Отлично! Наконец-то! Ведь никакого покою нет! Каждый год ходят и роют! Ходят и роют! Даже днём! Совсем обнаглели!
– Кто? – растерявшись, спросил я.
– Да кабаны же! – воскликнул человек. – Сколько раз я Ильичу говорил: выпиши лицензию на отстрел! Так и не выписал! А теперь – что уж!
Человек крепко стиснул мою руку и принялся её трясти, словно собрался оторвать.
– Фёдор Игнатьевич Голошеев – председатель Черёмуховского сельсовета.
– Андрей Синицын, – ответил я.
– А по батюшке?
– Иванович.
– Ты когда приехал, Андрей Иваныч? Только что? Ничего! Сейчас мы тебя разместим. А завтра и за работу, верно? Работы много!
Он вернулся за стол и перевёл задумчивый взгляд на большую карту посёлка, которая висела на стене.
– Куда бы поселить тебя? К старухе Ваниной, что ли? Она бабушка одинокая, тихая. А ты ей по хозяйству поможешь, если что, а?
– Фёдор Игнатьевич! – сказал я. – Если кому помочь надо – я и так помогу. А нельзя ли мне отдельное жильё? Сами понимаете – работа такая. То в лес ночью надо, то из леса. Ружьё у меня. Буду пожилую женщину тревожить.
– Отдельное? Ну, тогда только старого егеря дом. Василия Ильича покойного. Уж не взыщи! Дом старый, но крепкий. Как раз на краю деревни. И мебель кое-какая имеется. Даже посуда осталась.
– Я согласен, – быстро сказал я. – А у Василия Ильича семьи разве не было?
– Семья у него вся ещё в войну погибла, во время бомбёжки, – сказал Фёдор Игнатьевич. – Жена Люба и две дочки маленькие. Василий когда с фронта вернулся, тогда только и узнал. С тех пор и жил один. Егерем устроился, да всё в лесу и пропадал.
Мы помолчали.
– Ну, иди тогда, устраивайся, Андрей Иваныч! – сказал председатель. – И правда, нехорошо, что дом пустой стоит. Да по дороге ко мне домой зайди. Скажи Марье, чтобы постельное бельё тебе дала чистое и подушку с одеялом.
– Не надо, Фёдор Игнатьевич! – попробовал отказаться я.
Но председатель и слушать не стал.
– Некогда мне препираться! И вот что – пусть Марья обедом тебя накормит. Голодный же с дороги.
– Меня Катя в медпункте чаем с пирогами напоила, – сказал я.
– Ну, это правильно, – ответил председатель. – А что у тебя с головой?
– Ерунда. В машине ударился.
– Погоди-ка! Ты с Володькой ехал? Он пьяный был, что ли?
– Нет, Фёдор Игнатьевич! Кабан на дорогу выскочил.
– Опять кабан? Я же говорю – нет от них спасения! Уже на машины кидаются! Ты иди, иди, Андрей Иваныч! У меня дел по горло! Успеем наговориться ещё!
Председатель выразительно провёл ребром ладони по небритому кадыку.
– А документы? – напомнил я.
– Завтра занесёшь! – махнул рукой Фёдор Игнатьевич, снимая трубку телефона. – Да ключ от дома возьми!
Он открыл ящик стола, порылся в нём и вытащил круглый ключ на верёвочке.
Павел вызвался меня проводить. Он подождал, пока я заберу вещи, и запер дверь опорного пункта на замок.
– Так положено, – объяснил он мне, виновато пожимая плечами. – Там документы. Да и вообще – мало ли…
Решёток на окнах опорного пункта не было и в помине.
– Налево, – сказал Павел, когда мы вышли на центральную улицу.
Кстати, она называлась улицей Советов. А сельсовет стоял на Трудовой улице. Такая вот странность.
Мы шли, не спеша. Рюкзак, по-прежнему, висел у меня за плечами, а ружьё я нёс в руке. Но чемодан Павел у меня отобрал и теперь тащил, изредка перекладывая из одной руки в другую.
Деревня жила. Видеть это было странно.
В той, прежней жизни я привык к деревням, где доживают свой век старики. В таких деревнях заколоченных и разваливающихся домов больше, чем жилых. Если проезжать по такой деревне зимней ночью – то покажется, что дома давно умерли и стоят вдоль дороги чёрными призраками. Редко-редко в каком-нибудь окошке мелькнёт слабый свет.
Летом некоторые деревни наполнялись дачниками. Но ведь это искусственное оживление, не больше. Дачники стригли свой газон, сажали цветы на альпийских горках. Жарили шашлык из покупного мяса и пили пиво. Потом уезжали обратно в город.
А вокруг разваливались пустые фермы и зарастали борщевиком голые поля.
Здесь, в Черёмуховке, было совсем не так. За каждым забором кипела жизнь. По дороге нам то и дело попадались молодые женщины и мужчины, спешащие по совхозным делам. Вдалеке слышались детские голоса.
– У вас тут и школа есть? – спросил я участкового.
– Есть, а как же! – ответил Павел. – Правда, только восьмилетка. Но зато учителя такие – потом в любой техникум поступишь!
– А ты местный?
– Местный. Здесь родился, здесь учился. Потом среднюю школу милиции закончил, и сюда участковым вернулся.
– Не скучно тебе здесь?
– В деревне-то? Когда скучать, если вокруг все знакомые? Это в городе скучно. Куда ни пойди – никого не знаешь. Захочешь поговорить, а не с кем.
