Страница 1 из 5
Все началось с учебника «Кораблестроение. Курс Морского Корпуса» корабельного инженера А.П.Шершова, 1914 года издания, купленного мною в букинистическом магазине на Невском проспекте в Ленинграде, в теперь уже далеком 1984 году.
Первый владелец книги расписался на обложке, поставил дату – 7 января 1914 года и ниже приписал: «класс № 36».
А ведь хозяином книги был кадет Морского корпуса, подумал я, вспомнив, что в Севастопольском высшем военно-морском инженерном училище, так же нумеровались классы: я учился в классе № 306. Поставив книгу на полку, я больше не обращался к ней. Прошло много лет. Готовя статью в журнал «Судостроение», мне потребовалось уточнить устройство корабля начала ХХ века, и рука сама потянулась к учебнику «Кораблестроение» 1914 года. Я пригляделся к надписи на титульном листе, выполненной уже порыжевшими от времени чернилами, но сохранившей четкость и аккуратность почерка – Б. Садовинский. Кто он? Как сложилась его судьба?
В разговоре с начальником Исторического отдела 1-го Центрального научно-исследовательского института МО РФ, контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым, я обмолвился о том, что интересно бы узнать судьбу юноши кадета, подписавшего учебник по кораблестроению в 1914 году, на что Юрий Леонидович заметил, что судьбы российских моряков складывались по-разному: об одних известно многое, судьбы других вообще неизвестны. Надо работать в архивах.
В тот же день, в книжном магазине, мое внимание привлекла книга, на обложке которой был изображен морской воротник – «гюйс» и офицерский кортик. Книга называлась «Закат и гибель белого флота». Я открыл ее на первой попавшейся странице, и взгляд выхватил строчку «…большевиками были захвачены и расстреляны несколько моряков Белого флота. Среди них лейтенант Бруно-Станислав Адольфович Садовинский».
Меня, как будто толкнули в спину. Гардемарин Садовинский. Он!
Стало известно и имя – Бруно.
Это был знак! Я не мог уже просто поставить книгу обратно на полку. «Закат и гибель белого флота» вызывала больше вопросов, чем давала ответов. Я почувствовал, что судьба начинала плести свои узоры. Но нужно ли поддаваться этому? Кому сегодня интересны события 90-летней давности, происходившие с тем или иным человеком в России, в начале ХХ века, а тем более на флоте?
Но эти правильные критические мысли остановить уже никак не могли.
Судьба гардемарина Садовинского все больше интересовала и волновала меня. Двадцать шесть лет жизни было отмерено этому человеку. Я уже знал дату его рождения и дату гибели. Какая короткая жизнь! Но какая целеустремленная и яркая!
Бруно Садовинский не успел стать выдающимся мореплавателем или государственным деятелем. Обычный человек, необычного времени. Времени на переломе эпох…
Я считал, что простой человек после смерти исчезает бесследно. Но это не так. Постепенно, шаг за шагом, канувшая в Лету жизнь офицера Российского императорского флота Б.-С.А.Садовинского, раскрывалась и проходила передо мной: учеба в кадетском корпусе, окончание Морского корпуса, служба в нем офицером-воспитателем; боевые походы вахтенным начальником на балтийских эскадренных миноносцах в годы Первой мировой войны, непростой выбор – с кем быть, в 1917 году; служба на Севере в Отдельной Архангельской флотской роте в 1918 году, борьба с красными отрядами на Севере, орден Святой Анны 4-й степени за личную храбрость в боях под Холмогорами в 1919 году; отчаянные бои, плен и смерть в 1920 году.
Все это я узнал значительно позже, через несколько лет, в ходе архивной работы, являющейся основой книги, которую Вы держите в руках.
В этой книге, посвященной судьбе молодого офицера императорского флота, главное внимание уделяется тем, кто стоял на мостиках кораблей, кто управлял орудиями и торпедными аппаратами, корабельными механизмами и машинами.
Морская история – это история проектирования, строительства и боевого использования кораблей флота. Об этом написано немало. Но история Российского флота – это и история служивших в нем людей, судьбы конкретных офицеров, с их характером, мировоззрением, понятием чести и долга, поэтому важна и ценна история жизни каждого, будь-то молодой мичман или заслуженный адмирал.
До сих пор нет ответа, на чьей стороне, в большинстве своем, оказались офицеры Российского императорского флота в годы Гражданской войны. На этот вопрос можно объективно ответить, только изучая и возможно точно выявляя судьбу каждого флотского офицера, независимо от его звания и заслуг.
До недавнего времени судьбы морских офицеров императорского флота в нашей стране замалчивались, да и сейчас, на государственном уровне, мало, что делается для возрождения их истории.
Исторические исследования обычно основываются на анализе экономических, социальных, политических и других факторов. В последнее время, в мировой практике таких исследований, начал применяться новый метод, где в центр ставится судьба отдельного человека в историческом процессе. Вникая в судьбу отдельного человека в исследуемый период, можно дополнять и уточнять истолкование того или иного исторического события.
Этой книгой я хочу донести до читателей не так исторические события и факты – они достаточно известны – как через них помочь представить и почувствовать дух того времени, будничную, боевую работу и бытовую, повседневную сторону службы и жизни офицеров Российского императорского флота, проследить, как те или иные события, повлияли на офицерские судьбы.
Морские летописи, морские хроники требуют строгого следования жесткой логике и хронологической последовательности исторических событий. Определенный вымысел при этом допускается, но он должен реализовываться на основе исторических фактов и документов. В книге, за каждой фамилией и изложенным событием, стоят архивные документы (аттестационные тетради, послужные списки, сведения о плаваниях, вахтенные журналы кораблей, приказы по флоту и флотилиям, телеграммы и телефонограммы, справки и списки, воспоминания очевидцев и участников событий).
Создание этой книги стало бы невозможным без помощи сотрудников архивов, музеев и библиотек Санкт-Петербурга, Москвы и Архангельска :
Российского государственного архива военно-морского флота (РГАВМФ);
Архива-библиотеки Российского фонда культуры; Государственного архива Российской Федерации; Российского государственного военного архива; Фотофонда Центрального военно-морского музея; Центральной военно-морской библиотеки.
Все фамилии, приведенные в книге подлинные. Конечно, переживания, мысли, действия, приведшие к тому или иному поступку героев, в тот или иной момент их жизни, следует принимать с поправкой «предположим», но результат этих действий зафиксирован самой историей в документах, и все приводимые в книге исторические факты, имели место.
В книге даты событий периода до 1918 года, приводятся по юлианскому (старому) стилю. В Белых войсках на Севере и Северо-Западе России был принят григорианский (новый) стиль.
Эскадренный миноносец «Разящий» стремительно резал форштевнем волну, оставляя за кормой белый пенный бурун и выбрасывая из труб черные клочья дыма. Он шел курсом NО от острова Руно, в передовую базу флота – Куйвасто, на остров Моон. Брезентовый обвес открытого мостика потрескивал под напором ветра. Вахтенный офицер, опершись на поручни мостика и чуть наклонившись вперед, всматривался в горизонт, обводя его биноклем.
Светало. Рассветы на Балтике, в июне – чудо как хороши. Но не сейчас. Сейчас идет война.
Да идет война! Но он, мичман Садовинский, счастлив и горд! Он на мостике! Это его корабль, его боевой корабль! Сколько рапортов, сколько сил и нервов пришлось потратить ему, чтобы добиться права чувствовать вибрацию палубы под ногами. Награжденный Золотым знаком по окончании курса, он, как и все молодые мичмана, рвавшийся на боевые корабли, приказом директора Корпуса контрадмирала Карцова, был прикомандирован к Корпусу младшим офицером…
Громкий доклад сигнальной вахты: «По левому крамболу – аэропланы!» прервал воспоминания. Мысли мгновенно перенеслись от событий лета прошлого года в настоящее. В небе над горизонтом виднелись две точки. Точки быстро приближались. Неприятельские аэропланы!
4 ч 50 мин, 12 июня 1916 года, Рижский залив.
«Боевая тревога»!
По всем отсекам эсминца ударили колокола громкого боя: «По местам стоять!», «Боевая тревога»!
Первая бомба каплей оторвалась от аэроплана. Вторая капля, третья… Фонтаны воды, смешанной взрывной волной с осколками, обрушивались на палубу. Не снижая скорости «Разящий» круто валился с левого на правый борт. Открытый по аэропланам орудийный, пулеметный и ружейный огонь не давал результатов. Атаки с воздуха следовали одна за другой. Но теперь и германские пилоты стали осторожнее. Облака шрапнелей русских снарядов не позволяли им снизиться и прицельно атаковать.
В вахтенном журнале «Разящего» за 12 июня, мичман Садовинский сделал следующую запись:
4:50. Были атакованы двумя неприятельскими аэропланами; было сброшено 12 бомб – безрезультатно; открыли ружейный, пулеметный и орудийный огни, было выпущено 8 шрапнельных снарядов, 5 пулеметных лент.
5:30. Окончилась атака, легли на старый курс.
Атака аэропланов продолжалась 40 минут, а ему показалось, что прошли считанные минуты.
Спустя 90 лет, изучая в Российском Государственном Архиве ВМФ (РГАВМФ) вахтенный журнал эсминца «Разящий», я читал эти строки написанные рукой мичмана Садовинского. Запись сделана сразу после атаки, но почерк четкий, аккуратный, буквы выписаны твердо, как говорят на флоте, штурманским почерком. Я сразу узнал этот почерк: им же он подписал свой учебник «Кораблестроение. Курс Морского Корпуса» 7 января 1914 года, за год до окончания Корпуса. С этой надписи и началось мое причастие к боевому и жизненному пути кадета—гардемарина—мичмана—лейтенанта Бруно-Станислава Адольфовича Садовинского. Впереди были годы поисков, запросов, изучений архивных материалов.
«Разящий» лег на прежний курс – на Куйвасто. Боцманская команда приводила в порядок палубу. В 8 ч 10 мин показались створные знаки Куйвасто. Через 10 мин «Разящий» стал на якорь.
Война – до победы, а обед – по корабельному расписанию. Офицеры, за обедом в кают-компании, живо обсуждали утренний бой. После него нервы требовали расслабления и, хотя действовал «сухой закон», офицеры знали, что лучшего способа, чем чарка холодного столового вина № 21 – обыкновенной водки, флотские медики не придумали.
В 18 ч. 45 мин. Команду уволили на берег. В 22 часа команда с берега вернулась. Нетчиков нет.
Под парами котел № 3.
Под этими словами расписался в вахтенном журнале за прошедшие сутки мичман Садовинский.
Гельсингфорс встретил его облачной и ветреной погодой. Был по-
недельник, 18 апреля 1916 года. Эсминец «Разящий» находился на ремонте у стенки Сандвикского завода. После первой пробы машин, заводские рабочие устраняли замечания, экипаж наводил флотский порядок в помещениях и на палубе. У трапа Садовинского приветствовал вахтенный офицер – мичман Ляпидевский. Они представились друг другу, пожав руки и улыбнувшись. Ляпидевский был так же выпуска 1915 года, и Садовинский прекрасно помнил его по корпусу.
– Николай Алексеевич у себя в каюте – проговорил Ляпидевский, называя командира по имени и отчеству, и указывая рукой на дверь в офицерский коридор.
Садовинский шагнул в коридор и сразу почувствовал знакомый с гардемаринских времен корабельный запах. Запах краски, металла, машинного масла, тот, еще не выветрившийся, запах завода, который приносят с собой мастеровые, и который исчезнет сразу после первого выхода в море. Матрос, делавший приборку в коридоре, стал вплотную к переборке, что бы пропустить офицера. Да, коридоры миноносца – не линкоровские коридоры. Но радость переполняла мичмана: это его первый боевой корабль.
Командир миноносца капитан 2 ранга Н.А.Костенский – офицер на флоте известный. Одного выпуска с А.В.Колчаком, он слыл среди миноносников смелым командиром, отлично ориентирующимся в финских шхерах, особо отличившимся в кампании 1915 года.
Попросив разрешения и войдя в каюту, мичман представился:
Мичман Бруно-Станислав Адольфович Садовинский, прибыл из Морского его императорского высочества наследника цесаревича корпуса в ваше распоряжение.
Разговор с командиром запомнился мичману своей конкретностью и деловитостью:
Минный офицер лейтенант Клевцов выбыл на 3-й дивизион. Принимайте дела. Готовьтесь к прохождению курса артиллерийских и минных стрельб. Они будут проводиться на полигоне в Ревеле – напутствовал командир своего нового офицера.
Когда я начинал изучать служебный путь Бруно-Станислава, у меня была следующая информация: окончил Морской Корпус в 1915 году, 2-й Балтийский флотский экипаж, офицер эскадренного миноносца
«Расторопный». Но в списках офицеров миноносца «Расторопный» за 1915 год мичман Садовинский не упоминается. В чем дело? Не было его и среди экипажа этого эскадренного миноносца и в первой половине 1916 года. Идет война, каждый офицер, тем более выпускник, на счету и каждый рвется на фронт. Пытаюсь разобраться…
В фонде «Аттестации на личный состав», в обнаруженной карточке Садовинского Б.-С. А. указано следующее:
Воспитанником – 1912—1915 г.
Корабельным гардемарином – 20 июля 1915 г. Мичманом – 30 июля 1915 г.
Зачислен во 2-й Балтийский Флотский экипаж – 8 августа 1915 г. уч. с. «Бриз» мл. кор. оф. – 2 августа 1915 по 20 апреля 1916 г.
Переведен из 2-го в 1-й Балтийский Флотский экипаж – 23 мая 1916 г.
Значит, мичман Садовинский после зачисления во 2-й Балтийский флотский экипаж, не был сразу распределен в Минную дивизию Балтийского моря, а находился на учебном судне «Бриз».
Разыскиваю в архиве «Выписки из вахтенного журнала о плавании учебного судна “Бриз” за 1915 год».
«Судно “Бриз” находилось в учебном плавании со 2 июня по 18 августа и состояло в учебном отряде судов Морского Е. И. В. Наследника Цесаревича Корпуса». Читаю далее:
Каких экипажей и команд офицерский и личный состав находился на борту «Бриза» в тот период – Из Морского Е. И. В. Наследника Цесаревича Корпуса Командующий – лейтенант В.Н.Синицын, Старший корпусной офицер – лейтенант Л.Б.Зайончковский, Вахтенный начальник – мичман В.К.Дориан, Младший корпусной офицер – мичман Б.А.Садовинский.
Ситуация стала проясняться. Значит, Бруно Садовинского оставили служить в Корпусе младшим корпусным офицером. Его – одного из лучших по выпуску, бывшего в своей 3-ей роте старшим унтер-офицером, корабельным гардемарином со старшинством по сравнению со сверстниками с 9 июня 1915 года, награжденного «Золотым знаком по окончании курса Морского Корпуса», как указано в «Списках личного состава флота, строевых и административных учреждений Морского Ведомства. 1915 г.»
Для того чтобы это произошло, надо было не просто служить хорошо, надо было учиться и служить отлично! И все-таки должна быть другая, более веская причина оставления молодого офицера при корпусе. В РГАВМФ нахожу нужный документ: в докладе № 2097 от 21 июля 1915 года Морскому министру И.К.Григоровичу директор Корпуса контр-адмирал В.А.Карцов, пишет следующее:
В настоящее время, во вверенном мне Корпусе, из числа положенных 39-ти офицеров строевого состава имеется лишь 22.
При таком некомплекте воспитательная деятельность Корпуса, равно как и служба в нем, не могут быть организованы на началах, которые до сих пор служили руководящими.
Дабы иметь возможность и в текущем году установить воспитательную деятельность вверенного мне Корпуса на тех же основаниях, как и в минувших годах, ходатайствую перед Вашим Высокопревосходительством о временном прикомандировании ко вверенному мне Корпусу, по примеру прошлого года, нижеследующих Корабельных Гардемарин, по производству их в Мичманы:
Виктора ДОРИАНА, Владислава УЛЯНОВСКОГО, Бруно САДОВИНСКОГО, Сергея БЛАГОДАРЕВА, Георгия БЕРЕЗОВСКОГО, Олега НАР-
БУТА, Андрея ХОЛОДНОГО, Николая САХАРОВА, Георгия САРНОВИЧ, Сергея БУГАЕВА.
Да, это решение директора Корпуса было продиктовано нуждами подготовки, несмотря на войну, следующего поколения высококлассных морских специалистов. Это государственный подход, и он был утвержден на самом высоком уровне.
Теперь понятно, почему лишь 18 апреля 1916 года в вахтенном журнале эскадренного миноносца «Разящий» появилась запись:
Сего числа явился на миноносец из Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Корпуса Мичман Бруно Адольфович Садовинский.
Мичман Ляпидевский
По собственному многолетнему опыту службы в ВМФ, могу предположить, сколько настойчивости, твердости и нервов стоил Бруно Садовинскому этот перевод в Минную дивизию, на действующий флот.
После представления командиру, мичман Садовинский поднялся на палубу. Его багаж был уже перенесен на корабль, матрос-вестовой убывшего с корабля лейтенанта Клевцова, перешедший к Садовинскому «по наследству», проводил его в кают-компанию, где был уже наведен полный порядок – тужурки и пальто мичмана были на раскрылках в шкафу, рабочий китель на вешалке, белье в ящиках. Бруно огляделся: на миноносцах нет брони, тонкие стальные переборки, окрашенные под светлое дерево, с имитацией слоев более темным цветом, стол, привинченный к палубе, стулья, полочки, шкаф и диваны, отгороженные шторками, – все это понравилось ему. Половину своей молодой жизни он прожил в казармах, кубриках, каютах и спартанская обстановка миноносца казалась ему прекрасной.
Как ни странно, но я очень хорошо представляю обстановку, в которой жили офицеры эскадренного миноносца времен Первой Мировой войны. Работая в Центральном Военно-Морском Музее в фон-де схем и чертежей, я отыскал цветные эскизы типовой корабельной мебели миноносцев начала века. И, как будто оказался в середине 1950-х годов, когда мальчишкой, бывал в отцовской каюте на эскадренном миноносце «Вспыльчивый», проекта 30-бис. Каюта отца – командира БЧ-III эсминца, была маленькой, но мне, мальчишке, казалась просторной, красивой и очень удобной. На столе, привинченном к палубе, стоял чернильный прибор из черного эбонита с башней-маяком в центре, на скале, в основание которой были вмонтированы командирские часы. Справа и слева от маяка две рогатые шаровые мины, служившие чернильницами, торпеда являлась перьевой ручкой, все это было обнесено столбиками в виде снарядов и обтянуто миниатюрными корабельными цепями, заканчивающимися двумя якорями Холла. Чернильный прибор был работой флотских умельцев, из минно-торпедной боевой части миноносца.
Кстати, работая в фотофонде Центрального Военно-Морского Музея, я обнаружил фотографию подарка офицеров Минной дивизии адмиралу А.И.Непенину. На фотографии была заснята крюшонница, выполненная в форме башни одного из маяков Балтийского моря. Я не оговорился, когда сравнивал каюты кораблей, построенных в царское и в советское время, в конце 1940-х годов. Головной корабль проекта 30-бис, вошел в состав флота в 1949 году. Это был технологический рывок в кораблестроении, вместе с тем, недостатки артиллерийского вооружения, привели к тому, что фактически, по своему техническому уровню, он соответствовал концу 1930-х годов – такая общая оценка вытекала из заключительного протокола Государственной Комиссии. Да и в части обитаемости, требования существенно не менялись с начала века.
Последние эскадренные миноносцы типа «Деятельный», к которым относился «Разящий», вступали в строй в 1909—1910 годах, некоторые прослужили до конца 1920-х годов. Таким образом, интервал в 25 лет, в таком инерционном вопросе, как условия обеспечения жизни экипажа на эсминцах русского и советского флота, не особенно сказался на размерах, обстановке и убранстве корабельных помещений.
Мичман Садовинский переоделся в рабочий китель, натянул плотнее перчатки и, защелкнув их кнопками, поднялся на палубу. На корме артиллерийский унтер-офицер 1-й статьи с двумя матросами возился у 75-мм орудия Канэ, рядом, обступив 450-мм торпедный аппарат, трудились минные специалисты во главе с минно-машинным кондуктором. Садовинский подошел к работающим.
– Так, что вот, вашбродь, – повернулся в его сторону минный кондуктор, протирая руки ветошью, – проверяем второй минный аппарат, по корпусу пошла ржавь, будем устранять. Мичман кивнул.
Стоя на палубе «Разящего», он припоминал, что ему известно о миноносце. Заложен на Невском судостроительном и механическом заводе в Санкт-Петербурге в 1906, спущен на воду в 1907, вступил в строй в 1909 году. Длина 210 футов, ширина 21 фут, углубление 6,2—8,5 футов, водоизмещение 400 т. Две вертикальные машины тройного расширения мощностью по 6000 л.с, четыре водотрубных котла Нормана, два винта. Скорость хода до 26 уз, запас угля 90—100 т обеспечивает район плавания полным ходом 450 миль, экономичным ходом – 900 миль. Вооружение: два 75-мм орудия Канэ, шесть 7,62 мм пулеметов, два однотрубных надводных 450-мм торпедных аппарата, на борт можно взять 14 мин заграждения.
Что еще? Один 60-см прожектор, радиотелеграф. Для Балтики – грозное оружие. Да, еще экипаж, – четыре офицера, два кондуктора, четыре боцманмата, шесть унтер-офицеров 1-й статьи, баталер 1-й статьи и 50 матросов. Да,экипаж, ибо без него железо мертво и неподвижно.
С этими людьми ему предстоит служить, воевать, одним словом – жить, а если придется, то и умереть. И этих разных по характеру, темпераменту, знаниям и мыслям людей, объединяет одно короткое слово – экипаж.
В Русском Императорском флоте экипажи комплектовали только из русских, белорусов, украинцев, прибалтов и поляков.
С офицерами миноносца мичман Садовинский сошелся быстро. Вахтенный начальник мичман Владимир Васильевич Ляпидевский был хорошо знаком ему по корпусу, корабельный механик инженер-механик лейтенант Владимир Иванович Нейман 2-й, произведенный из подпоручиков флота в инженер-механики лейтенанты, в военном декабре 1914 года, оказался человеком знающим, спокойным и выдержанным; он был на шесть лет старше мичмана и считался одним из лучших механиков 9-го Дивизиона миноносцев.
Миноносцы – это разнорабочие морской войны. Эсминцы 9-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1 ранга А.В.Развозова, базировавшиеся на Гельсингфорс – «Громящий», «Сторожевой», «Достойный», «Расторопный», «Сильный», «Дельный», «Стройный», «Деятельный», «Видный», «Разящий» – не застаивались у причалов. Хотя они и были угольными, в отличие от нефтяных «новиков», морячили не меньше. Малая осадка, высокая маневренность и малозаметность делали эти корабли незаменимыми для действий в шхерах Балтики.
Миноносцы 9-го дивизиона строились на Невском судостроительном и механическом заводе. Они представляли собой дальнейшее развитие миноносцев типа «Громкий». 30 сентября 1904 года Невский завод получил наряд на постройку восьми миноносцев – «Деятельный», «Дельный», «Достойный», «Разящий», «Расторопный», «Сильный», «Сторожевой», «Стройный». Морской технический комитет (МТК) рассмотрел и согласовал применение на них котлов системы Нормана, имевших нагревательную поверхность на 11,2% меньше, а паропроизводительность на 20 % больше, чем у котлов Ярроу. По мнению МТК эти миноносцы отличались улучшенной остойчивостью, за счет понижения на 200 мм центра массы котлов. Общая масса котлов Нормана была на 1,12 т меньше массы котлов Ярроу, что позволило на этих миноносцах установить по четыре машинных вентилятора, увеличив тем самым доступ воздуха в котельные отделения. Удачно расположенная вентиляция обеспечивала надежное вентилирование, как жилых помещений, так и провизионных кладовых и погребов боезапаса. Температура во внутренних помещениях поддерживалась грелками парового отопления, электрическое освещение обеспечивалось «паро-динамо-компаунд машиной» системы Гульта, распределительной станцией и 70 лампами накаливания.
Высоту носового мостика на миноносцах типа «Дельный» (такое название было официально закреплено за этой серией), увеличили так, чтобы щит носового 75-мм орудия не закрывал рулевому обзор.
К недостаткам кораблей относили выброс пламени из труб, на больших скоростях и незначительную вибрацию корпуса, при частоте вращения винтов более 325 об/мин.
После рассмотрения в Морском министерстве вопроса боевого использования миноносцев типа «Деятельный», Комитет прибрежной обороны согласился признать их пригодными для использования в шхерных условиях Балтийского моря, благодаря их незначительной осадке, маневренности и скрытности. В 1907 году миноносцы типа «Деятельный» перевели в класс эскадренных миноносцев.
Третий военный год, 1916, начинался для Балтийского флота сложно. В начале года Балтийский флот стал подчиняться непосредственно Ставке, при которой был создан Морской штаб. Перед флотом была поставлена задача: не допускать проникновения противника к востоку от главной морской Нарген—Порккала—Уддской позиции в Финском заливе. Штаб флота, на основании этой директивы, разработал план кампании на 1916 год, состоящей из двух частей: оборонительной и активной, которая сводилась к тому, что бы «стремиться к уничтожению всякой более слабой части неприятельского флота и всех коммерческих его судов каждый раз по выходе их в море».
Эсминцы Минной дивизии минировали подходы к базам германского флота при любой погоде. Изменчивая балтийская зима, то покрывала море тонким слоем серого льда, то разводьями, из которых поднимался пар и клочьями стелился над морем. Мокрый снег забивал глаза, рот, ноздри людей, находившихся на верхних палубах, а ледяная шуга забивала забортные отверстия миноносцев. Зимние походы кораблей были очень тяжелыми.
Командующий Минной дивизией Балтийского моря капитан 1 ранга Александр Васильевич Колчак, не щадил ни себя, ни подчиненных. Не каждый командир владеет умением плавать во льдах, А.В.Колчак таким умением обладал. Огромный практический опыт, полученный им в северных экспедициях, помог изучить балтийский лед во всех тонкостях. А.В.Колчак-Полярный, как звали его среди офицеров, знал, когда можно идти сквозь льды, хотя внешне они казались непроходимыми, и чувствовал когда миноносцу нельзя соваться в лед, хотя с палубы он казался непрочным и легко проходимым.
Постановка мин у чужих берегов всегда опасна не только потому, что можно нарваться на корабли противника, но и тем, что в тяжелых метеоусловиях, можно подорваться на своих же минах.
В конце декабря 1915 года, эскадренный миноносец «Забияка», только что переданный флоту, следуя совместно с эскадренными миноносцами «Новик» и «Победитель», под прикрытием угольных «Сибирского Стрелка», «Генерала Кондратенко» и «Пограничника» на постановку минного заграждения, к занятыми немцами Либаве и Мемелю, подорвался на одной из двух замеченных плавающих мин. Это случилось 24 декабря в пяти милях на SW от маяка Нижний Дагерорт.
На «Забияке» обнаружили мину прямо по курсу, когда до нее оставалось 12—20 м. Командир корабля капитан 2 ранга Коменский приказал рулевому взять «Право на борт», и мина прошла от левого борта на расстоянии меньше 2 м. Когда мина поравнялась с мостиком, последовала команда «Лево на борт», но корму корабля отвести от мины не удалось. Раздался страшный взрыв, в небо взметнулся столб пламени и воды. «Забияка» осел на корму и, описывая циркуляцию вправо, остановился. У миноносца был разрушен правый борт в кормовой части корабля, повреждено днище. Через большую пробоину вода проникла в кондукторское помещение и кормовой кубрик команды. Не выдержала переборка, разделяющая кормовой кубрик и румпельное отделение – туда начала поступать вода. Паропроводы и рулевое устройство были разрушены взрывом, руль заклинило в положении вправо 15о.
Погибло 12 человек – три кондуктора, девять матросов, было ранено восемь человек Через пробоину «Забияка» набрал много воды, но, благодаря героическим усилиям экипажа, остался на плаву, и на буксире эскадренного миноносца «Новик», в условиях сильной зыби и сильного северо-западного ветра, со скоростью не более 5 уз, под охраной «Победителя» был отбуксирован в Ревельскую гавань.
Но опасный и напряженный труд моряков Балтийского флота наносил урон кайзеровскому флоту и в условиях зимней Балтики. На пути из Либавы в Киль, 13 января 1916 года подорвался на минном заграждении, выставленном в декабре 1915 года русскими миноносцами, к югу от Готланда, германский крейсер «Любек», получивший пробоину в корме и повреждение руля. Потерявший ход крейсер, сначала буксировал миноносец сопровождения, затем, подошедшее на помощь из Данцига, портовое судно. С трудом «Любек» удалось довести на буксире до Нейфарвассера.
Миноносцы Минной дивизии не только выполняли минные постановки. Они конвоировали суда, обеспечивали работу землечерпалок, по углублению фарватера в Моонзудском проливе, охраняли тральщики при тралении фарватеров, вели противолодочную оборону входов в базы Балтийского флота, обеспечивали артиллерийское прикрытие флангов армии, осуществляли фельдъегерскую связь между Гельсингфорсом, Ревелем, Куйвасто, Кронштадтом и Санкт-Петербургом, и делали многое другое, что поручалось их экипажам командованием Балтийского флота и Минной дивизии. В конце января 1916 года на эскадренном миноносце «Охотник» был поднят брейд-вымпел командующего Минной дивизией капитана 1 ранга А.В.Колчака. С помощью ледокола «Трувор», часть миноносцев дивизии вывели на внешний рейд для уничтожения девиации и проведения боевой учебы.
Февраль прошел в интенсивной подготовке миноносцев к началу боевой работы. Проводились плановые ремонты машин и механизмов, доукомплектовывались экипажи, готовилось тыловое обеспечение.
Весна 1916 года выдалась поздней, боевая деятельность миноносцев началась в середине марта. Только 21 марта эсминцы вышли в море к мысу Лехтма, для прикрытия работ тральщиков, проводивших проверку фарватеров. Корабли Минной дивизии, приняв на борт мины, совместно с заградителем «Волга» 26 марта выставили минное заграждение на подходе к Балтийскому порту.
28 марта эсминцы прикрывали отряд минных заградителей
«Амур», «Волга», «Лена», «Свирь» при постановке южной части минного заграждения Передовой позиции, имевшей целью служить передовым рубежом для боя с прорывающимся в Финский залив противником, и обеспечивать оборону флангов Або-Аландского и Моонзундского районов.
Капитан 1 ранга А.В.Колчак, в середине апреля, получив, как говорили тогда, «черных орлов на погоны», стал контр-адмиралом. 18 апреля А.В.Колчак, несмотря на державшийся прибрежный лед, на миноносце «Охотник», в сопровождении «Сибирского стрелка», совершил разведочный поход к острову Вормс. В это время эскадренный миноносец «Разящий» все еще находился у стенки Сандвикского завода в Гельсингфорсе. Ремонт заканчивался. На корабле наводился порядок. Матросы драили палубу, мыли и подкрашивали надстройки.
С первого дня своей службы на «Разящем» мичман Садовинский погрузился не столько в корабельный мир артиллерийского, торпедного и минного оружия, как в бумажный мир накладных, денежных требований, ремонтных и раздаточных ведомостей; окрасочных, хозяйственных и прочих «переходящих сумм», приказов по Минной дивизии, по Морскому ведомству, циркуляров Главного морского штаба, переписки с судоремонтными заводами, портом и прочими организациями, часто со штампами «конфиденциально», «секретно» или «совершенно секретно».
Этот бумажный мир захлестнул мичмана, и если бы не определенный опыт, полученный на должности офицера-воспитателя Морского корпуса, тоже достаточно изобиловавшей отчетностью, Садовинский разбирался бы с бумагами еще дольше. Пронумерованный, подшитый в папках канцелярии, этот бумажный мир, отражавший будничную, хлопотливую и неприметную с берега, жизнь боевого корабля, постепенно становился для Садовинского понятным и простым. 20 апреля, среда. Гельсингфорс. В этот день мичман Садовинский, в первый раз заступил дежурным по кораблю.7:00 – побудка, 7:30 – завтрак, 8:00 – команду развели по работам, 11:00 – развели пары в котлах № 1— 2— 4, 12:00 – обед, 13:30 – чай, 14:00 – приготовились к походу, 16:00 – прекратили пары в котлах № 1—2—4, 17:30 – окончили работы, 18:00 – ужин, 18:30 – команду уволили на берег, 20:00 – раздали койки, 24:00 – команда с берега вернулась. Нетчиков нет.
В первый раз расписался в вахтенном журнале корабля мичман Садовинский.
Далее из вахтенного журнала «Разящего»:
апреля, четверг. Гельсингфорс.
7:00. Развели пары в котлах № 1—3—4.
9:00. Снялись со швартова – пошли на пробу машин. 13:50. Пошли на уничтожение девиации, стали на якорь. 14:30 . Возвратились с уничтожения девиации. апреля, пятница. Гельсингфорс.
13:20. Снялись с якоря и швартов, и пошли для определения девиации. 15:10. Возвратились с определения девиации. Стали на якорь и швартов.
Плавание боевого корабля, прокладка его курсов без учета девиации корабельных компасов, может привести к серьезным навигационным авариям. Девиация судового компаса – это отклонение его чувствительного элемента от направления магнитного меридиана под действием магнитного поля судна.
Уничтожение девиации на флоте всегда было искусством, где-то сродни шаманству. Полностью уничтожить девиацию не удается, поэтому существуют таблицы, составляемые на судне, для каждого магнитного компаса, в которых указывается остаточная девиация, на различных курсах. Таблицы девиации учитываются при прокладке курса корабля.
Превратил это искусство в науку, начальник Главного гидрографического управления флота, создатель теории о девиации и конструктор прибора для определения и устранения девиации (дефлектора), специалист по морской навигации, член-корреспондент Российской Академии Наук, генерал-майор Иван Петрович де-Колонг.
С Морского корпуса, Бруно Садовинский интересовался навигацией, лоцией, девиацией. Его увлекало в морском деле все то, что позволяло использовать математику, особенно прикладную ее часть. В дополнение к учебной программе, Бруно самостоятельно изучал вопросы теории девиации магнитного компаса, причины ее возникновения, практические способы измерения и уничтожения. Он перечитал все, что было по этому вопросу в корпусной библиотеке. Это увлечение математикой было известно его друзьям по корпусу, и вызывало, как серьезное уважение, так и насмешки, свойственные беззаботной гардемаринской юности.
АТТЕСТАТ
Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Корпуса сим свидетельствует, что гардемарин Старший унтер-офицер Бруно Садовинский при выпуске из Корпуса заслужил следующие баллы: (далее следуют наименование 37 предметов. – А.Л.). Из числа 172 гардемарин состоит по списку старшинства 66-м.
В виду сего, на основании ст. 65 книги III Свода Морских постановлений изд.1910 г. означенный гардемарин пользуется правами окончившего высшее специальное учебное заведение. № 7946 30 июля 1915 г. Директор Морского Е.И.В.Н.Ц. Корпуса
Контр-адмиарл Карцов
Так вот, высший бал – 12, существовавший тогда для оценки знаний в российской высшей школе, был у Бруно Садовинского по следующим дисциплинам: лоция, девиация компасов, математика – дифференциальное и интегральное исчисление, морская артиллерия.
12 баллов по теории девиации компасов считались недостижимыми среди гардемаринов его выпуска, потому что, преподававший в корпусе теорию девиации, основоположник этой теории и автор единственного учебника по девиации, любил повторять: «На 12 баллов теорию девиации знает только господь бог, снабдивший земной шар магнетизмом, на 11 – я, а гардемарин может рассчитывать только на 10 баллов».
Далее в аттестате Садовинского по 11 баллов следовали: навигация, морское дело, аналитическая геометрия, кораблестроение. Его привлекала удивительная романтика древней морской профессии, тысячи лет назад рожденной умами моряков…
Гардемарин Бруно Садовинский, уже в корпусе, проявлял незаурядные способности к точным наукам, которые при развитии, позволили бы ему в будущем, стать видным военным ученым-гидрографом, кораблестроителем или преподавателем Морской Академии. Об этом говорит и следующий факт: перелистывая подписанный им в 1914 году учебник «Кораблестроение», я обратил внимание, на то, что на листах учебника нет библиотечных штампов или отметок. Значит, это личная книга владельца, он купил ее для себя. Что-то я не припоминаю, чтобы кто-либо из курсантов моего курса в 1969 году, за собственные средства, приобретал технические учебники. Небольшие курсантские деньги было логичнее потратить с девушкой в кафе. Небольшой штрих – но в нем уже проявляется характер человека. Ему 20 лет и он настойчиво, глубоко изучает морские дисциплины. Повторю, в его выпускном аттестате по морским предметам – лоции, девиации компасов, морской артиллерии, дифференциальному и интегральному исчислению, будет стоять высший балл – 12.
Во время проводимых на миноносце «Разящий» работ по определению и уничтожению девиации, мичман Садовинский, не только помогал проводить их, но и сам вникал во все детали, перепроверял расчеты, особенно в отсчете величин сил, измеряемых дефлектором, для того чтобы свести к минимуму ошибки наблюдений.
По собственному опыту он знал, как влияют погрешности вычислений, особенно при вычислении таблиц остаточной девиации. Если ошибки в уничтожении девиации скажутся лишь в том, что величина остаточной девиации будет несколько большая, чем обычно – это не страшно: например: вместо 1о она достигнет 3о. Но если допущены ошибки в составлении таблиц остаточной девиации, это может повлечь за собой очень серьезные последствия, вплоть до аварии корабля.
К 15 ч 22 апреля 1916 года работы по определению девиации корабельных компасов на миноносце «Разящий» были закончены. Мичман Садовинский доложил командиру о готовности компасного хозяйства к выходу в море.
23 апреля, суббота. Гельсингфорс. В субботу, во второй половине дня мичман Садовинский впервые выбрался в город. Из Южной гавани он вышел на Рыночную площадь и залюбовался восхитительным фонтаном с фигурой морской нимфы. Ему понравилась жизнерадостная бронзовая нимфа своей игривостью и непринужденностью. Пройдя мимо фонтана, мичман оказался на Эспланаде – главной и, пожалуй, самой красивой улице города.
До войны Гельсингфорс наводняли чиновники различных российских ведомств, торговцы, врачи, преподаватели русских учебных заведений. Город бурлил и жил своей, особой жизнью, жизнью, свойственной портовым городам. Но особый блеск и даже очарование этому городу и его финско-шведско-русскому обществу придавали флотские офицеры – элита российского офицерского корпуса.
По вечерам и в выходные дни нарядная Эспланада заполнялась фланирующими со своими спутницами флотскими офицерами. Семьи русских моряков быстро осваивались с особенностями жизни в Финляндии и, чувствовали себя в Гельсингфорсе, как дома, многие отлично владели шведским языком, что считалось в то время хорошим тоном среди местного русского общества.
В центре Эспланады располагался бульвар, засаженный липами и каштанами. В апреле, на ветках каштанов уже набухли крупные коричневые почки, и у мичмана при их виде возникло щемящее, теплое чувство, наверно от того, что в город уже пришла весна, несмотря ни на что, даже на войну. Потянувшись, мичман Садовинский дотянулся до ветки и сорвал тугую твердую почку. Он растер ее пальцами и вдохнул аромат молодой зелени и сразу вспомнилось детство, проведенное в тихом украинском городке Славута, что в Волынской губернии. Стряхнув воспоминания, через боковую улицу мичман вышел на Сенатскую площадь к ступеням Лютеранского кафедрального собора. Эта часть города настолько напоминала Петербург, что невольно захотелось оглянуться и поискать взглядом Неву. В центре площади воздвигнут великолепный памятник Александру II. На постаменте из красного гранита, в окружении скульптур «Закон», «Мир», «Свет»,
«Труд» возвышалась фигура Императора-Освободителя.
Луч закатного солнца скользнул по кресту собора, вспыхнул на секунду, будто нимбом окутал купол и потух. Стало заметно свежее. Пройдя по улице имени Царевны Софьи, мичман опять вышел на Эспланаду. Не взирая на военное время, субботние улицы города наполняла нарядно одетая публика. На ее фоне, строго выделялись черной формой морские патрули: начальник патруля – офицер, рядом с ним два матроса с винтовками с примкнутыми штыками. В этом чувствовалась война, да еще в грузных низких силуэтах линкоров, застывших вдали Гельсингфорской бухты.
Начинало смеркаться. Мичман посмотрел на часы. Время, до возвращения на «Разящий», еще было.
Предстоит постановка в док. После дока выход в море. Как там сложится? – подумал он. Потянуло посидеть в уютной, комфортной обстановке и хорошо поужинать.
В самом начале бульвара Эспланады, со стороны залива, среди деревьев расположился небольшой ресторан. Здание ресторана – стеклянный шатер, с двумя боковыми стеклянными эркерами, все в огонь ках электрических лампочек, видных сквозь зеркальные стекла, манило теплом и уютом. Войдя через бесшумную стеклянную дверь, мичман, сразу, еще с порога, услышал завораживающую мелодию, только входящего в моду, танго. Раздевшись, он присел за крайний столик, у окна. Небольшой оркестр прекрасно знал свое дело. Повернувшись и подняв руку, чтобы подозвать кельнера, Бруно уловил свое отражение в зеркальной стене напротив. Форма всегда сидела на нем отлично. Идеальная белизна воротничка, черный тщательно повязанный галстук, еще не потускневшее золото погон, и юношеский сияющий взгляд. 22 года – черт возьми!
Что угодно господину мичману? – чуть нараспев, раздался голос финна-официанта. На свежую скатерть, легла книжечка меню в кожаном переплете с бронзовыми виньетками.
Покинув ресторан, мичман зашагал по притихшему ночному Гельсингфорсу, в сторону порта. Синие холодные лампочки уличных фонарей, вкрученных с началом войны, для уменьшения заметности го рода с воздуха, ничего не освещали и внизу. Город остерегался бомб с германских «цеппелинов», бесшумно прилетавших время от времени со стороны моря. Ночи в апреле, на широте Гельсингфорса бледные, почти без звезд, предвестники знаменитых белых ночей. Ветер стих, и воздух окутался ароматом зацветающей в парках сирени. В памяти всплыла и тихо звучала мелодия танго. В такие минуты жизнь кажется прекрасной и вечной…
Первый раз я попал в Хельсинки в 1996 году, в апреле месяце. Это была моя первая заграничная поездка. С чувством душевного трепета, проводил я взглядом, промелькнувшие в вагонном окне поезда «Сибелиус», невысокие столбики границы. Я – за границей. Но, выйдя из здания железнодорожного вокзала на улицу Маннергейма, пройдя по Эспланаде и оказавшись на Сенатской площади у знаменитой лестницы Кафедрального Собора, я окунулся в русский мир, в российскую историю.
Памятник русскому императору, российская имперская архитектура. Слева от меня возвышалось строгое здание главного корпуса Университета, справа – белоколонное здание Сената. Вспомнилось, когда-то прочитанное, о Хельсинки – Белая столица севера.
В пору моей курсантской юности, зачитываясь романами Соболева «Капитальный ремонт», Лавренева «Синее и белое», рассказами Колбасьева, главная база Российского императорского флота казалась мне чем-то очень далеким и недоступным. Чарующие звучания названий: Гельсингфорс, Свеаборг, Эспланада, заставляли меня с жадностью вчитываться в описания службы и жизни блестящих русских морских офицеров, овеянных славой Наварина и Синопа и, как нас учили, бесславием Порт-Артура и Цусимы. Со временем все оказалось иначе. Собственная служба на крайнем севере, не то что бы притупила юношескую романтичность, но отодвинула ее куда-то вглубь, в отдаленные потайные уголки души.
Но стоило мне вступить на гранитные плиты Эспланады, как я почувствовал, что «судеб морских таинственная вязь» начинает плести свои узоры. Мне показалось, что время сместилось на восемьдесят лет назад, и я вдруг, мысленно, увидел белые офицерские кителя, золото кортиков и погон, заполнившие улицу. Гельсингфорс жил своей жизнью 1916 года.
27 апреля, 1916 года, среда, Гельсингфорс.
15 ч 20 мин эскадренный миноносец «Разящий» снялся с якоря и швартов и вошел в плавучий док.
Мичман Садовинский, впервые в своей офицерской жизни, участвовал в доковании корабля. Миноносец втягивался в узкое тело дока незаметно для глаза, сантиметр за сантиметром. Бруно с волнением ожидал того загадочного момента, когда корабль, медленно обсыхая, сам станет сушей. Швартовая команда, выбирая и травя тросы, располагала миноносец строго по осевой линии дока. После откачки балласта и всплытия дока, корпус миноносца, опершись на кильблоки, обнажился ниже ватерлинии. Запахло морскими водорослями и тиной.
Старший боцманмат распределил матросов по работам: одни скребками скоблили борта миноносца, обернув головы старыми тельняшками на манер бурнусов, оставив узкую щелку, чтобы не попадали в глаза осколки ракушек, счищали с бортов обрастания – раковины моллюсков, водоросли, ржавчину, другие грунтовали очищенные участки корпуса, и красили их.
Корабельный инженер-механик лейтенант В.И.Нейман 2-й с вольноопределяющимся по механической части Г.С.Игнатьевым, произвели осмотр линий гребных валов и дейдвудных сальников. Задержались у гребных винтов: Нейман внимательно осматривал и ощупывал лопасти каждого бронзового винта, не обошли вниманием баллер и перо руля, Игнатьев записывал замечания в формуляр. Работы необходимо было выполнить силами команды за два дня.
Экипаж выполнил все работы в срок, и «Разящий» покинул плавучий док.
Из вахтенного журнала «Разящего»:
29 апреля, пятница. Из Гельсингфорса в Ревель.
17:15. Вышли из плавучего дока и пошли в Ревель, для производства артиллерийской и минной стрельбы.
20:40. Пришли в Ревель и стали на швартовы к миноносцу «Ловкому», левым бортом.
На переходе повезло с погодой. Безбрежная даль моря, голубое небо, ровный ход миноносца – все это, вызвало хорошее настроение офицеров на ходовом мостике, и передалось матросам – рулевому, стоявшему за штурвалом и сигнальщикам, находившимся слева и справа на крыльях мостика. Мичман Ляпидевский, держа обе руки на машинном телеграфе, мурлыкал популярный мотив. Бинокль колебался на его груди, и, казалось, подпевал в такт хозяину. Садовинский, стоя за спиной Ляпидевского в полоборота по ходу корабля, наблюдал за большой чайкой, камнем бросавшейся в воду, и оставлявшей после себя на поверхности маленький белый бурунчик.
Внешняя благодать длилась недолго. Мысли вернулись к предстоящим, на полигоне в Ревеле, стрельбам.
Средневековый город Ревель – город медлительный и неторопливый. Шпили католических церквей, соседствуют в нем с островерхими крышами домов горожан. Старые парки, заполненные ветвистыми деревьями – дубами и липами, располагают к покою, а узкие улицы старого города, многое повидавшие на своем веку, не любят суеты. В отличие от штаба Балтийского флота, который располагался в Гельсингфорсе, штаб Минной дивизии был размещен в Ревеле. Миноносцы 9-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1 ранга А.В.Развозова, базировавшиеся на Гельсингфорс, частенько выступали в роли посыльных, для связи штаба флота со штабом Минной дивизии, которой командовал контр-адмирал А.В.Колчак. Переходы миноносцев были короткими и недолгими, туда и обратно.
Апрель 1916 года выдался для Балтийского флота «жарким». 15 апреля германские самолеты во время авианалета, сумели попасть в линкор «Слава» тремя из десяти сброшенных бомб. Цеппелины также пытались поразить 80-кг бомбами «Славу», но пришедшие на помощь миноносцы, ответили плотным огнем своих 76-мм зенитных пушек и отогнали дирижабли. Все чаще разгорались над Рижским заливом и кораблями воздушные бои, в которых наши летчики, действуя почти всегда в меньшинстве, давали серьезный отпор врагу.
В ночь с 22 на 23 апреля эскадренные миноносцы «Охотник» и «Пограничник», под прикрытием «Сибирского стрелка», поставили у Михайловского маяка минное заграждение, препятствующее проникновению германских миноносцев, катеров и подводных лодок в Ирбенский пролив и дальше в Рижский залив. Круглые сутки миноносцы Минной Дивизии Балтийского моря несли здесь дозоры и прикрывали в проливе новые постановки минных заграждений, частично сорванных в период зимних штормов. Разнорабочие войны делали свое будничное, боевое дело.
Вахтенный журнал миноносца «Разящий»:
30 апреля, суббота. Ревель.
9:45. Снялись со швартовых и подошли к стенке для погрузки угля. 13:20. Окончили погрузку угля. Уголь Кардиф, команды грузило 42 чел., приняли 38 тонны.
14:10. Отошли от стенки и стали на швартовы к миноносцу «Видному», левым бортом.
Угольные ямы на миноносцах типа «Деятельный» располагались вдоль бортов, что служило дополнительной защитой котельных отделений корабля, в случае попадания в борт снаряда. Девять горловин угольных ям на палубе «Разящего» по правому борту, девять – по левому. Старший на погрузке угля – «чернослива», как называли его матросы, кочегарный унтер-офицер 1-ой статьи расставил, выделенных на погрузку матросов, у горловин. Матросы переносили уголь в мешках на спине, ссыпали его в горловины и так, до полного заполнения ям. Переносили тонну и более на человека.
Опытные матросы, заталкивали в рот паклю, от проникновения в легкие тонкой угольной пыли. Матросские спины заливал пот, смешанный с угольной пылью, и эта «абразивная» смесь раздирала кожу шеи, плеч, подмышек, проникала в глаза и уши. Погрузка угля на угольных миноносцах – тяжелейшая, «адская» работа.
По окончании погрузки горловины задраивались крышками, палуба скатывалась водой, отмывалась от угольной пыли надстройка и экипаж отправлялся на берег в баню.
Из воспоминаний вице-адмирала Л.А.Коршунова, пересказанных мне позже его сыном, контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым: «в Российском императорском флоте, во время срочных, «авральных» погрузок угля на миноносцах, в работе принимали участие и молодые офицеры, наравне с матросами.
Из вахтенного журнала миноносца «Разящий»:
1 мая, воскресенье. Ревель.
9:20. Снялись со швартовых и пошли на минную и артиллерийскую стрельбу.
10:40. Произвели артиллерийскую стрельбу из 75 мм орудий, израсходовано 30 снарядов.
11:00. Произвели минную стрельбу – 1 выстрел, мина потонула. 12:00. Возвратились со стрельб.
17:30. Приняли мину Уайтхеда обр. 1912 г. из Ревельского порта.
Накануне стрельб, мичман Садовинский спал не более четырех часов: вместе с артиллерийским унтер-офицером 1-й статьи Михеевым проверяли материальную часть орудий и механизм механической подачи 75-мм снарядов из носового снарядного погреба к носовому орудию. Инструктировал старшин орудий, с секундомером в руках проверял тренировки орудийных расчетов. По докладу минно-машинного кондуктора Алешина о готовности 450-мм торпедных аппаратов, проверил и проинструктировал минеров.
Ревун резанул тишину. Прозвучал выстрел носового орудия, напористо шибанув всех, стоявших на мостике, ударом воздушной волны и дыма. У носового орудия возилась прислуга, выбивая из ствола пушки дымно воняющий унитар. Старшина орудия оглянулся на мостик. Первый снаряд пристрелки взметнул воду на перелете за щитом.
Ревун и второй залп. Опять воздушная волна и дым. Второй снаряд рухнул под левой скулой щита. Третий снаряд
Накрытие! – не удержал возгласа мичман Садовинский.
«Разящий» маневрировал. Стреляли практическими снарядами по очереди то носовое орудие, то кормовое. Израсходовали 30 снарядов. В 10 ч 55 мин прозвучала команда: «Дробь». «Орудия «на ноль».
Наступила очередь минеров.
Минный аппарат № 1 «Товсь»!
Минный аппарат № 1 «Пли»!
Минный аппарат эсминца, развернутый в диаметральной плоскости корабля, выплюнул длинную стальную сигару, и та медленно, словно недовольная, шлепнулась в воду, и слегка погрузившись, взбивая за собой винтами пенный след, двинулась к цели. Не дойдя до цели, торпеда утонула. Это сложное оружие требовало тщательной подготовки, как в арсенале на берегу, так и в море, перед стрельбой.
Мичман Садовинский чертыхнулся и вспомнил своего наставника, преподавателя, минного дела в Морском корпусе генерал-майора Леонида Александровича Гроссмана, вдалбливавшего гардемаринам на репетициях по минному делу, как производится изготовление торпеды к выстрелу. Бруно повторял про себя, как на экзамене: «запирающий клапан, стержень глубины, прибор расстояния, стопора на рулях и гребных винтах…»
Самодвижущаяся мина образца 1912 года наиболее совершенная из торпед, созданных на Фиумском заводе (Австро-Венгрия), с началом войны производилась в Петрограде на заводах Лесснера и Обуховском. Это была первая из торпед с «влажным подогревом», длиной 5,58 м, диаметром 450 мм, общей массой 810 кг, из них взрывчатого вещества 100 кг. Торпеда имела три режима движения: дальность 2 км при скорости 43 уз, 5 км при 30 уз и 6 км при 28 уз.
То, что торпеды были для своего времени технически сложным оружием и требовали отличной выучки минеров при приготовлении их к стрельбе, ибо малейшие ошибки могли привести, в условиях реального боя, к срыву боевой задачи, отчетливо проявилось через месяц, когда 31 мая 1916 года группа «новиков», под прикрытием восьми миноносцев 6-го дивизиона, в сопровождении миноносцев 7-го дивизиона, совершила первый набег на идущий в Швецию германский конвой в районе Норчёпингской бухты.
К сожалению, несмотря на значительное превосходство сил Балтийского флота, конвою удалось избежать полного разгрома. Были потоплены три корабля охранения: вспомогательный крейсер «Герман», два эскортных корабля и до пяти транспортов из числа 14, входивших в конвой. При этом, три, из четырех русских торпед, попавших в цель, не взорвались.
По прибытии «Разящего» в Ревель, мичман Б.А.Садовинский получил в арсенале Ревельского порта новую торпеду образца 1912 года. Минеры «Разящего» загрузили ее на борт миноносца с помощью кранбалки, и установили ее в минные кранцы левого борта. Боевые части торпед хранились отдельно от корпуса в погребах, расположенных рядом с торпедными аппаратами и подавались по элеваторам непосредственно перед заряжанием.
На следующий день миноносец «Разящий» снова вышел в море.
2 мая, понедельник. Из Ревеля в Гельсингфорс. 5:00. Развели пары в котле № 4.
8:30. Снялись со швартовых и вышли на рейд сопровождать штабной «Кречет».
10:30. Стали на рейде на якорь, канату левого на клюзе 50 сажень. 11:20. Снялись с якоря и вышли в море.
16:35. Стали на швартовы и якорь в Гельсингфорсе. 17:30. Стали под погрузку угля.
18:30. Закончили погрузку угля. Приняли 10 тонн Кардифского угля, грузили 38 чел.
Выходы в море «Разящего» чередовались с погрузкой угля, приемом боезапаса и воды и снова в море.
После того, как в 1911 году вице-адмирал Николай Оттович фон Эссен был назначен командующим Морскими Силами Балтийского моря флот ожил. Командующий, не зная усталости, мотался по кораблям и базам, по экипажам и казармам. При нем корабли стали выходить в море при любой погоде.
Миноносцы осваивали финские шхеры, ходили там, где никто и никогда не плавал. В таких походах случались посадки миноносцев на камни и мели, поломки винтов и рулей, пробоины корпуса. Но это не останавливало моряков. Для того, чтобы обучать экипажи миноносцев плавать в шхерных фарватерах, Н.О. фон Эссен в 1909 году назначил на должность флагманского штурмана Минной дивизии Балтийского моря известного специалиста по навигации в сложных шхерных районах, капитана 2 ранга В.И.Лепко. Его опыт и интуиция помогали командирам, но не исключали навигационных аварий.
Не избежал ее и эскадренный миноносец «Разящий». Вот как об этом записано в вахтенном журнале корабля за май 1916 года:
мая, вторник. Из Гельсингфорса в Моон-Зунд.
