Андрей Скоробогатов
Из Бобруйска в Сомали
ОТ АВТОРА
Давно испытываю сильную внутреннюю потребность поделиться своим жизненным опытом, приобретённым на службе в ВМФ РФ обычным матросом. Несмотря на то, что сейчас во всех родах войск служат лишь год, мне довелось отслужить почти четыре.
Сначала восемь месяцев срочной службы, а потом три года контрактной – уж очень хотелось сходить в Африку и собственными глазами увидеть сомалийских пиратов.
С момента моего увольнения в запас многие просили и просят рассказать, что и как там было. Встречал ли тех самых пиратов, в каких странах побывали, в какие порты заходили, какие были шторма и прочее. Я решил, что лучше один раз всё написать, чем сто раз пересказывать одно и то же. Мне, конечно же, будет интересно вспомнить те события и разобраться в том, какие трансформации произошли со мной за время службы. Всё это в первую очередь нужно мне самому, а если это повествование кому-то поможет или вдохновит на что-то, я буду очень рад.
Вместо иллюстраций к книге я решил использовать QR-коды, которые позволят вам еще глубже погрузиться в приключения и внутренний мир персонажа, идущего к своей мечте, не взирая ни на какие внешние обстоятельства. Читайте, смотрите, слушайте и наслаждайтесь путешествием!
БЛАГОДАРНОСТЬ
Один из моих вдохновителей для написания этой книги – Евгений Гришковец. В своём спектакле «Дредноуты» он рассказал о причинах его появления на свет. И я его прекрасно понял. Однажды он изучал тему морских сражений в период Первой мировой войны. В какой-то момент в его голове накопилось столько информации, что девать её уже было просто некуда, мозг её просто не вмещал. «От этой информации нужно было как-то избавиться. А как можно избавиться от информации? Правильно. Её нужно просто кому-то рассказать». Так родился его превосходный спектакль. По этой же причине родилась моя книга.
Другой человек, вдохновивший меня, – мой друг Андрей Оплетаев (Слесарь) – теперь уже бывший басист группы «Психея». Даже не сам он, хотя и он тоже, а его книга «Записки проезжего музыканта». В ней рассказывается о том, как они с группой «ПТВП.» поехали на автобусе в совместный гастрольный тур на несколько месяцев. Отличная книга, подробно и точно описывающая события из жизни двух самых «оторванных» (безбашенных – прим. авт.) групп нашей страны.
Спустя некоторое время после прочтения его книги я возвращался из Питера в Москву. Скинув наконец-то все свои последние вещи в багажное отделение автобуса, я поднялся в салон. Последние вещи – это те, которые ты наконец-то собрал по всему городу. Некоторые из них хранились где-то годами у друзей и знакомых, ожидая моего возвращения с морей и из других жизненных приключений. Сел. Еду. Автобус оказался Neoplan. Как раз такой, на котором ребята ездили в гастрольный тур. И тут я вспомнил, как Слесарь раскладывал сиденья автобуса до полноценного спального места. Я сделал так же. Разложил. Лёг. Подумал: «Как же круто! Спасибо, Слесарь!» Спустя пару минут после описанного в его книге и проделанного мною примера в разных частях салона автобуса начали раздаваться скрипящие звуки кресел, сопровождаемые удивлённо-облегчёнными вздохами попутчиков.
Вот так, на простом примере, я понял, что чей-то жизненный опыт может быть для кого-то полезен и кем-то успешно использован. Его ни в коем случае нельзя утаивать, особенно если ты считаешь его положительным. Им нужно делиться!
Глава 1. ИТАК, ПОЕХАЛИ!
Я вообще ничего не подозревал, когда садился в поезд. Мне двадцать три, я только что окончил СПбГУ и поехал к родителям повидаться, отметить окончание и проветрить голову перед принятием решения – куда дальше направлять свою жизнь. И вроде всё привычно, всё как обычно, едем… Но что-то не так. Знать бы сразу, куда привезёт меня этот поезд.
Человек на ближайшей боковухе развлекал попутчиков рассказами о службе в армии, и знакомое название выдернуло меня из раздумий: он говорил о «Печах». Так называлась самая лютая, известная на весь Советский Союз учебка. В неё попадали те, за кем уже на гражданке накопились косяки, и целью этой учебки было не столько воспитать бойца, сколько вернуть зарвавшихся парней в чувство и жёстко дать понять: не справятся «Печи» – будет исправлять тюрьма. Я много слышал про эту учебку от старшего брата, и все те истории звучали как предостережение. Мне не хотелось оказаться в подобном месте.
Рассказы попутчика были мрачными и в то же время весёлыми. Почти как песни Егора Летова о любви, только когда её нет. Одно из высказываний нашего попутчика я запомнил надолго: «Кто был студентом – видел юность. Кто был солдатом – видел жизнь». Услышав это, я погрузился в раздумья. Студентом был, юность видел. А дальше что?
***
Отдохнув в родительском доме, я вернулся в своё питерское пристанище, ещё более временное, чем я себе представлял. В те дни я обитал на кухне у своего друга Богдана и его девушки Дарисо. Кухню мы делили с нашим общим другом Эдиком, которого Богдан также приютил у себя: все мы были знакомы с первого курса, вместе жили в общаге, и нынешнее положение не было в тягость. Квартира была хоть и убитая, но вполне уютная, особенно было важно её географическое расположение: в самом центре, у метро «Чернышевская». Это была уже третья моя обитель в этом районе. Предыдущие квартиры мы снимали с друзьями в этом же квартале, неминуемо превращая каждую из них в подобие сквота. Всё было очень по-настоящему. Прошлые хаты были просторнее, но и народу там жило в разы больше, плюс на каждого вольный десяток непрекращающихся друзей в любое время дня и ночи. Мы скорее праздновали жизнь, чем проживали её. Но любому празднику приходит конец.
Мне пришлось сделать неприятное открытие, когда я на несколько дней протрезвел и взглянул на свою жизнь и серьёзные, как мне казалось, отношения со своей девчонкой. В состоянии непрерывного праздника я принимал решения без размышлений, в потоке: ходил на учёбу, пропадал на работе в промышленном альпинизме, изматывался на тренировках по капоэйре. Всё на износ. Тело и нервы. И вот, оказавшись однажды трезвым, я осознал, что целый отрезок жизни провёл в некотором неадеквате и с этим надо что-то делать. Мы уже даже сходили в ЗАГС и подали заявление на роспись, тем самым утверждая и оправдывая свой привычный на тот момент образ жизни. Более того, мы готовы были и дальше так жить и жечь, что есть мочи. Смелый путь в никуда.
Тогда я решил, что надо останавливаться и срочно что-то менять. Во-первых, к чему эта спешка со свадьбой, тем более не в том формате, в котором я это представлял? Мне пришлось крепко напрячься и сказать своей девушке, что это была плохая идея. Было такое ощущение, что в решении пожениться не было моего участия. Я сказал, что если нам суждено быть вместе, то мы будем несмотря ни на что, но эту истерику с женитьбой надо приостановить.
Уже потом, в гостях у моего друга, состоялся короткий, но очень значимый разговор с его мамой.
Она спросила:
– Ну что, Андрюха, когда свадьба?
– Не будет свадьбы.
– Это как?
– Да вот так. Передумал. Неправильно это всё.
– Вот это мужчина. Слово дал, слово взял.
Позже я понял смысл этих слов. Если и была в них усмешка, то нашлось место и мудрости. Можно принять решение и слепо следовать ему, несмотря ни на что, даже если оно ошибочное, своим упорством усложняя жизнь себе и другим. Тоже ведь какая-никакая тактика. Но жизнь сложнее любых схем. Иногда стоит пересмотреть своё решение и объясниться с тем, с кем ты его принимал. Да, возможно, вы больше никогда не будете прежними друзьями, но это лучше, чем, взявшись за руки, шагнуть в очевидное болото. Там тоже друзьями не быть. Нужно было срочно отменять красивый блеф и становиться счастливыми, но уже раздельно. В этом и заключается мудрость и смелость – сделать так, как велит тебе сердце, а не какие-нибудь внешние обстоятельства. Тогда я осознал, что в жизни важно делать лишь то, в чём сам на сто процентов уверен. И если отвечать, то исключительно за своё решение.
Итак, расставшись со своей девушкой, я переехал жить к Богдану на кухню. На кухне был обеденный стол, плита, книжная полка и два матраца – один Эдика, второй мой. Кухня была размером не более шести квадратов, поэтому в ней вряд ли что-то ещё могло поместиться. Старые обои, серый потолок, мутноватое окно. Не самая подходящая обстановка для переживания разрыва, но, когда у тебя есть дело и люди, умеющие поддержать, восстанавливаться чуть-чуть легче. Я готовился к поступлению в аспирантуру, работал помощником генерального директора в одной строгой конторе, в свободное время всё так же висел на верёвках, занимался музыкой и капоэйрой.
И вот я возвращаюсь от родителей с теми рассказами в голове: случайный попутчик будто никуда не вышел, или я так и продолжаю ехать в том вагоне, который теперь везёт меня – куда? Через пару дней я получаю посылку от брата: кассету со стихами и песнями, которые он написал, когда служил в тех самых «Печах», а теперь записал и собрал вот в такой своеобразный «Дембельский альбом». Наглухо сбитый с толку этим случайным или неслучайным «контрольным выстрелом», догнавшим меня после поезда, я слушал вступительные слова и понимал, что дальше меня ждёт какое-то важное и нужное откровение, словно в продолжение вагонного разговора.
Я слушал записи и понимал, что в них заключено что-то серьёзное, мощное, что мне понять пока не под силу ввиду отсутствия понятийного аппарата, который там был использован. Что-то проникло в меня на эмоциональном уровне, что-то сразу понравилось на уровне осознания, а что-то я не понял совсем. Не как сейчас любят говорить – «не зашло», а не смог взять своими руками, своим нетронутым армией умом. Очевидно было одно – это живой опыт человека, который не только написал эти песни, но и сам пережил каждое слово. Пришлось задавать вопросы и разбираться. Одним из ответов был следующий: «Армия – школа мужчин. У тебя есть шанс успеть запрыгнуть в этот поезд, пока тебе ещё не исполнилось двадцать семь лет».
Собственно, тот поезд с рассказчиком, и был таким поездом, в который я уже запрыгнул и совершенно не фигурально. Перед поездкой к родителям я решил приятно провести время с одной из своих подруг в ожидании отправления поезда. Мы гуляли в парке возле вокзала, и я потерял счёт времени. Когда я опомнился, то осознал, что мой поезд отправляется через три минуты. Пришлось сделать какой-то невероятный марш-бросок до вокзала с огромным рюкзаком за плечами и сумкой в руках. Нёсся так, что подруга едва за мной поспевала, но старалась не отставать. Врываемся в здание вокзала. Лихорадочно ищу на табло свой поезд. И вижу, что время отправления уже отсутствует, – тронулся, значит. Но осталась информация, с какого перрона он двинул. Смотрю в окно на перрон и вижу свой поезд, набирающий ход. Вылетаю на перрон, бегу вместе с поездом и кричу смотрящим из окна поезда пассажирам, чтобы они дёрнули стоп-кран. Смотрящие были лишь смотрящими и на мою просьбу только разводили руками. Резко обернувшись на бегу, я заметил открытую дверь последнего вагона со стоящей в ней ничего не подозревающей проводницей с флажком в руках. Это стандартная ситуация при отправляющихся составах – в первом и последнем вагоне стоят проводники, семафоря друг другу флажками, мол, всё нормально, едем дальше. Но с появлением меня на перроне ситуация несколько вышла за рамки, потому как я на полном ходу влетел в ту самую единственную открытую дверь, сбив с ног проводницу. Было неловко валяться в тамбуре на проводнице, да ещё и прижатыми сверху моим багажом. Но я думал лишь об одном – успел, слава Богу!
И вот опять история подсовывает какой-то поезд. Теперь он колотил в голове всеми своими колёсами и стыками причин. Было ощущение, что я уже запрыгнул в него на полном ходу, но пока ещё не понимаю, где проводник, где моё место и куда меня несёт. Но то, что уже несёт, – это я чувствовал со всей отчётливостью. Грохотала вся реальность.
Через этот шум доносился голос брата, который говорил, что воинская служба – это долг, который необходимо отдать, как и любой другой долг в этой жизни.
Поскольку наш отец был военным штурманом дальней авиации и отдал службе двадцать шесть лет, то воинские понятия о долге, чести и достоинстве не были для нас обоих пустым звуком. Тем не менее, когда речь идёт о реальной необходимости отдать свой долг, ты неизбежно встречаешься со страхами и сомнениями внутри себя. Как вот взять и всё бросить? Всё бросить, а что останется – отдать? Как добровольно отказаться от той жизни, которую вылепил своими руками, поступиться своим временем и посвятить его служению Родине? Отец сам выбрал свой путь, учился, мечтал летать. Брат бегал-бегал – в итоге забрали. Но меня-то вообще никто не ищет, и служба мне эта – до лампочки, поскольку к тому времени у меня уже был военный билет на руках: из-за компрессионного перелома позвоночника и бронхиальной астмы я был освобождён от срочной службы. Насовсем.
Тут начались сомнения и метания. С одной стороны, понимаешь, что это всего лишь год и что действительно надо отдать долг Родине, а то она взыщет, как обычно это бывает, не в самый благоприятный момент. Кто-то, не отслужив, открывает бизнес или заводит семью. А потом раз – и повестка. Именно тогда, когда ты на пике успеха, или вот-вот родится ребёнок, или ещё какое мероприятие. Да и повестки бывают разные. Поэтому уж лучше добровольно.
Уверенности в том, что пойти служить – решение правильное, добавил спектакль Гришковца «Как я съел собаку». Не смотрели? Я пересматривал его десятки раз. Пару раз смотрели всей семьёй. В спектакле есть момент, когда Евгения и других призывников везли в лодке на Русский остров. Всё, что у него к тому моменту было из дома, – яблоко. А когда он его съел, то от яблока остался лишь черенок с листиком. И это было единственное, что осталось от гражданской жизни в руках Евгения. От той жизни, в которой он жил и которую знал как свою. Он крутил эту веточку, как пропеллер, туда-сюда, а потом взял, да и выбросил её за борт. Ну а что ещё оставалось с ней делать? И в этот момент родился новый человек.
Позже мне и самому пришлось испытать подобное чувство: когда выдали новую форму, гражданскую одежду пришлось выбросить в контейнер для утилизации: её потом сожгут. И вот ты идёшь в новой, ещё пахнущей краской форме. В новой форме себя самого. Как всё дальше сложится – известно одному лишь Богу. А мне неизвестно. Поэтому всё должен сделать сам.
К решению служить подтолкнула и музыка. Помню, однажды ложился спать ещё с некоторыми сомнениями по поводу того, идти или не идти в армию. А утром почему-то захотелось поставить песню группы «Мумий Тролль» «Владивосток-2000». Послушал и понял: я готов. Надо идти. Наверное, Лагутенко передал мне эту энергию, весь тот мощный заряд-снаряд, который он получил во время своей службы на флоте. Это было откровение. Чётко, ясно и без вопросов.
Брат, Гришковец и Лагутенко сказали своё слово, и я его услышал.
Ладно, решено идти. Отец служил в ВВС, брат в пехоте, и, конечно же, если мне служить, то непременно на флоте. Тем более что море – моя стихия. Это мне знакомо с детства. Но как туда попасть? Когда тебя призывают, то особо не спрашивают твоих пожеланий и вообще, в принципе, ни о чём не спрашивают. Куда Родина призвала, там ты и нужен. Но может, есть какие-то варианты? Варианты есть всегда. В любой ситуации. Я начал изучать сайт Министерства обороны.
Я нашёл контакты приёмной Тихоокеанского флота. Отправил свой запрос на содействие в призыве. Служить я был согласен только там. Не меньше. Гришковец и Лагутенко отдали ТОФу по три года своей жизни. Я хотел быть с ними на одной волне, единым духом. Очевидно же, что их от этого до сих пор прёт. Иначе мы с Евгением не пили бы вместе водку и не закусывали одним супом на двоих глубокой осенью в ресторане одной из гостиниц Петербурга после прочтения стихов, написанных братом к премьере его спектакля «Сердце». Но обо всём по порядку.
Я позвонил в министерство по телефону, меня долго расспрашивали: в своём ли я уме, не болен ли часом, не скрываюсь ли от тюрьмы и прочее, но когда поняли всю серьёзность моих намерений, то осторожно дали контакты отдела кадров. Удивительно, но там я попал к более заинтересованному человеку – Тарасову Виктору Григорьевичу. Но и он, однако, сначала тоже принял меня не то за сумасшедшего, не то за афериста. Капитан первого ранга в отставке, жизнь повидал и шутников, наверное, тоже встречал немало. Поэтому, убедившись в моей решимости, вцепился в меня по-отечески, делая всё, чтобы как можно скорее отправить меня подальше.
Тихоокеанский флот находится на другом конце вообще всего, куда можно доехать без загранпаспорта. Тем не менее, чтобы попасть именно туда, мне пришлось не только проходить телефонные тесты на вменяемость, но и собрать кучу документов. Я по-прежнему сомневался в успехе, поэтому в этой волоките видел какое-то оттягивание провала, что ли. Собирал потому, что надо, отправлял потому, что так сказали. Поэтому, когда через две недели пришёл положительный ответ, мне пришлось очнуться от реальности во второй раз.
Понимаете, в этом ответе уже не было уточняющих вопросов: уверен ли я хоть в чём-нибудь, не пьян ли, не ошибся адресом? Там было прямо написано, что теперь я радиотелеграфист на вполне конкретном корабле с героическим названием «Варяг». По одноимённой песне я помнил что-то такое, что вполне чётко указывало на отсутствие отходных путей.
Чтобы понять мою растерянность, надо знать, как я выглядел в те дни. Дреды, пирсинг, борода косичкой. В одежде ни намёка на строгость или хотя бы дисциплину. Мне бы в «Пираты Карибского моря», ромом упарываться да саблей размахивать, гоняя воображаемого осьминога в костюме мужика – вот это была роль, вполне подходящая моему образу. Но я – радиотелеграфист флагманского корабля. С пушками для врагов и воспитательными пиздюлями для экипажа.
Помните лицо Джека Воробья, когда он обнаружил себя на необитаемом острове, без корабля, компаса, а главное – рома? Вот примерно с таким же лицом я и читал то письмо. Но подождите смеяться: скоро всей этой оболочке предстоит быть снятой, сбритой и преданной огню. Под этим обликом – уже радиотелеграфист флагманского корабля! Да, я помню, что я говорил, просто мне нужно привыкнуть, как звучит это словосочетание по отношению ко мне.
Так, надо собраться. Что ещё надо?
Я еду на Дальний Восток
Искать своей сути исток.
В тиши океана найти и войти
В радужный жизни поток.
Судьбы моей новый виток…
Эту песню-мантру выдал мозг, но отдавать её не собирался – она крутилась в голове без остановки все следующие дни. Это помогало держать мысли в кулаке и делать то, что надо делать, а не растекаться по сомнениям.
Следуя плану, надо идти сдаваться в военкомат, в призывной пункт по своему району. Поскольку прописки и регистрации у меня на тот момент не было никакой, а жил я на метро «Чернышевская», то выбрал ближайший призывной пункт, где меня приняли с во-о-от такенными распростёртыми объятиями.
Я пришёл с пакетом документов и с тем письмом с Тихоокеанского флота. Человек, который смотрел мои бумаги, вскинул брови и сообщил, что он тоже родом из моего родного Бобруйска. Вот как это объяснить? Непонятно. Разговорились. Сказал, поможет, чем сможет. Честно говоря, помочь мало чем мог, поскольку от него вообще ничего не зависело. За исключением двух вещей: той надежды, которую он в меня вселил, и какого-то знака в виде землячества. Всё это оказалось очень важной поддержкой в моём прыжке в неизвестность.
Про письмо с ТОФа они не были в курсе, но сказали, что мне в любом случае надо сначала пройти медкомиссию, а там уже разбираться, куда меня можно будет отправить.
К медкомиссии я был готов. Готовился специально, поскольку знал, что меня могут завернуть по здоровью: у меня была астма и компрессионный перелом четырёх позвонков. Так вышло, что однажды Бог послал мне одного замечательного специалиста. Предчувствуя медкомиссию, я обратился к хирургу в самой обычной поликлинике из-за боли в коленном суставе, который на тот момент сильно отёк и мешал ходить. Ещё бы, висеть на верёвках на высоте в лютый холод, тренироваться почти каждый день, при этом вести не совсем здоровый образ жизни – не каждый организм сдюжит.
В поликлинике хирург сказал, что у меня артроз и артрит. Выписал обезболивающее, противовоспалительное и отправил домой, добавив, что это очень плохая история в двадцать четыре года иметь такой диагноз. На какое-то время хворь отступила, но потом вернулась с новой силой. Пошёл опять на приём. К моему счастью, приём вёл другой врач. Усманов Дмитрий Романович.
Выслушав меня, он попросил раздеться до трусов, повернуться спиной, встать прямо и, медленно-медленно скручиваясь в спине, сделать наклон вперёд, насколько это возможно. Сам же взял блокнот и карандаш. Сказать, что я был удивлён? Скажу, но не скажу этим ничего нового: обычно приходишь, а на тебя даже глаза не поднимают. Максимум две минуты, и уже идёшь с рецептом в аптеку за средством, которое не исправит причину, а лишь заглушит симптомы. Здесь же было что-то совсем другое. Я наклонялся и крутился, как он просил, после чего он сказал, что всё понятно, и велел одеваться.
Когда я оделся, он мне показал схему моего тела с перекошенными осями в тазобедренном суставе и плечевом поясе. Видишь, говорит, проблема не в коленном суставе – проблема в позвоночнике. Из-за слабости мышц спины с правой стороны идёт перекос, из-за этого нагрузка на левое колено. Что, говорит, у тебя с позвоночником было? Я офигел. Как это вообще возможно? Я ведь к нему просто с коленом пришёл. А он за пять минут докопался до первопричины. Почему предыдущий врач не проводил никаких таких тестирований?
Узнав, что я собираюсь пойти служить, да ещё и на флоте, Дмитрий Романович заинтересовался сильнее. Оказалось, он тоже служил там, в ракетно-артиллерийской боевой части. Ещё один знак, что я на верном пути, раз встречаю правильных людей. Я сказал, что надо меня починить так, чтобы не было проблем с медкомиссией. Он заверил, что починит. И слово сдержал. Мы провели десять сеансов мануальной терапии и иглоукалывания. Меня не только перестала тревожить нога, но я вообще в целом пришёл в норму.
По окончании лечения он выписал мне направление на МРТ, чтобы посмотреть, в каком теперь состоянии мои сломанные позвонки. Когда он увидел снимки, то долго в них всматривался, пытаясь найти хоть какие-то отклонения. Ничего не нашёл. Более того, сказал, что это удивительно – никаких следов травмы не выявлено! Дмитрий Романович вернул мне снимки и пожелал удачи. Без намёка на хромоту и боль я вышел из кабинета. Тело я победил. Что там дальше? Медкомиссия и Тихий океан?
Глава 1,5. ХРЕБЕТ
Мне было четырнадцать лет. Второе сентября, восьмой класс. Я только что перевёлся в очередную школу. Так вышло, что я их менял почти каждые два года. Мы с моим лучшим другом, Сергеем Лоскутовым, каждый день ходили на стадион. Тренировались, устраивали спарринги. Занимались основательно, в любую погоду. Однажды, возвращаясь с тренировки, проходим мимо старой высокой груши. Решили проверить, созрели плоды или нет: в прошлые разы они были ещё зеленоваты. Всё как обычно: нашли палку, начали сбивать. Сбили парочку, подняли с земли, надкусили – превосходные! Но палкой много не насбиваешь, а нам, естественно, надо было много – самим поесть да кого-нибудь угостить во дворе.
Я полез на дерево, чтобы хорошенько его тряхнуть. Залез на высоту примерно третьего этажа. Смотрю: идут две девчонки-футболистки. Видимо, тоже на тренировку. Завидев нас, они решили подойти и попросить пару груш. А нам-то что? Не жалко. Берите.
– Девчонки, хотите груш?
– Хотим!
– Подходите собирать!
Я тряхнул дерево. Самые спелые плоды посыпались вниз. Серёга и две подруги подошли их собирать. «Ну, сейчас я вам устрою», – подумал я и начал неистово трясти дерево руками и ногами. Какой же был угар, когда из-под дерева вылетели две побитые грушами девчонки! За Серёгу я не переживал, был уверен, что он поймёт прикол.
Но у шутки оказалось два финала. Раззадоренный своей идеей, я тряс мокрое от дождя дерево и не заметил, как начал скользить. Сорвались ноги. Попытался уцепиться руками за ствол, но кора дерева больно впивалась под ногти. Я сорвался и полетел вниз. Приземлился на пятую точку. Шок. Дышать не могу, глаза навыкате. Все ржут, и больше всех Серёга. После этого он перестал быть моим лучшим другом.
В тот раз я понял, что связь с высшими силами у меня налажена короткая: только замыслил недоброе – сразу к ответу! Считаю, что мне повезло, иначе мог бы творить всякое непотребство, а потом мне прилетало бы не пойми что и не пойми откуда. А тут сразу ясно: напакостил – получи.
Кое-как я смог вдохнуть и взглянуть на свою правую руку. Она выглядела как S-образная водопроводная труба. Двойной перелом со смещением. Первое, что я произнёс:
– Пиздец… Что мама скажет?
Мне никогда не хотелось быть для неё объектом тревоги, хотелось как-то, наоборот, защитить от всякого рода волнений. Кое-как собравшись с силами, встал. Попросил Сергея проводить меня в травмпункт. Идти было тяжело и больно. Сергей помогал, но ржал всю дорогу, придурок. На мою просьбу не ржать он отреагировал неоднозначно:
– Это же не я упал, у меня-то всё хорошо, поэтому и весело.
В травмпункте мне довольно быстро наложили гипс и хотели было отправить домой, но я попросил сделать снимок спины. Болела сильно. Снимок сделали, но это был вечер пятницы, поэтому сказали, что за результатами надо прийти в понедельник. Мама, увидев меня в гипсе, конечно, расстроилась. Но с кем не бывает. До свадьбы же заживёт. Сама однажды сломала руку, поскользнувшись и упав, когда возвращалась с утренней тренировки с того самого стадиона. Я за неё тоже сильно переживал.
Именно она, кстати, и приучила к спорту. Мы вставали в пять утра и бежали на стадион. Сама она делала это каждый день. Я никогда не хотел просыпаться в детский сад или школу, а вот на тренировку подрывался всегда с большой охотой. Зимой даже бегали босиком по снегу. Закалялись. Иногда мы ходили на стадион вчетвером. Мама, брат, сестра и я. Шикарнейшие воспоминания! Отец, к сожалению, был в основном на службе.
Все выходные ныла спина, но я не подавал виду. В понедельник пошёл за снимком в поликлинику. Зашёл, попросил снимок. Сказали, сейчас найдут. Стоять было нелегко, и я присел в ожидании. Через какое-то время услышал какой-то вопль за дверью, где скрылась врач. Через секунду она выскочила со снимком и бледным лицом.
– Немедленно встань!
– Что случилось?
– Тебе нельзя сидеть!
– Почему?
– У тебя сломан позвоночник! Тебе и стоять-то, наверное, нельзя.
Ну начинается…
Я пришёл домой и сказал маме, что у меня перелом. Такой расстроенной я её никогда не видел. Ревела навзрыд и причитала, что такого она в своей жизни никогда не хотела. Сказала мне лечь на спину и не двигаться. Я лёг. Лежал и молился. А что мне ещё оставалось делать? Потом приехала скорая и увезла меня на носилках в больницу. Не понимаю, почему нельзя было этого сделать сразу? Помню, ещё несли вниз по лестнице вперёд ногами. Успели поржать с медиками по этому поводу.
Пару месяцев лежал в больнице. Лежал в прямом смысле. Потом ещё пару месяцев дома. На зимних каникулах разрешили начинать понемногу ходить. Любой транспорт и лифты под запретом во избежание малейшей компрессии. Начал ходить в школу, но сидеть было нельзя, поэтому все уроки у меня проходили стоя. Примерно через полгода после травмы сняли ограничения, но сказали, чтобы я забыл про все свои любимые занятия: горно-пешеходный туризм, скалолазание, спелеологию, боевые искусства – всё, что было связано с физической активностью, а также поднятие тяжестей. В добавок предупредили, чтобы готовился к тридцати годам столкнуться с большими проблемами, поскольку ничего бесследно не проходит.
Кто вообще «рухнул с дуба», они или я? Как можно такое было сказать и враз всё запретить? С детства упрямый, я им не поверил. Начал тренировки. Сначала в щадящем режиме, потом в обычном, потом в полную силу. Да, поначалу было неудобно, непривычно, даже больно, но меня это нисколько не останавливало. Восстановился довольно быстро и вернулся к любимым занятиям: соревнованиям, походам, экспедициям.
Абсолютно уверен, что таким образом Господь явно уберёг меня от чего-то более серьёзного. Я тогда был в хорошей физической форме, умел драться и крутился с ребятами постарше. Всё это в перспективе должно было иметь какой-то выход. Надо же когда-то применять полученные навыки. Четырнадцать лет – сумбурный переходный возраст, но я провёл его в глубоком смирении. В то время как мои друзья начинали кучковаться, пробовать всякое и мутить странные делишки, я лежал и размышлял о жизни.
Спасибо, что живой!
Любая болезнь или трудность делает тебя осознаннее и сильнее духом. Во всяком случае, можно использовать это время для того, чтобы задуматься: «А что в своей жизни я делаю неправильно?» Провести внутреннюю работу над ошибками. И постараться больше так не делать, попросив помощи свыше. Причём попросив обязательно. Без поддержки сверху мы вообще мало что можем – ходячие мешки с костями.
Астма
Чёртова психосоматическая издёвка организма. Уже доказано. Просто что-то не так в отношениях, в окружении или в твоём восприятии. Тело на тонком уровне насаживает на себя все нервозности, стрессы, а ты не понимаешь, что происходит. Чувствуешь, что что-то не так, но ни выразить, ни объяснить не можешь. Поэтому так и протекает. Ты не в силах с чем-то мириться, высказаться по этому поводу и, как результат, – задыхаешься. Тесты, которые я сдавал, подтверждали аллергию на всё. Без преувеличений. Вода, еда, воздух, животные. Сначала возникает и усиливается реакция, потом не можешь дышать. И всё по новой – скорая, больница, капельница.
Всё это было пережито в раннем возрасте, но осталась аллергия на тополиный пух. Приходилось каждый год выезжать куда-то, где нет тополей, либо в другой климат, где они уже отцвели. Или же просто пить таблетки. В один момент эта хрень меня достала. Я решил, что надо как-то договориться: либо с собой, либо с пухом. Таблетки решил использовать в крайнем случае, если вдруг совсем перекроет дыхательные пути.
Дело было уже после службы: именно тогда я познакомился с йогой Андрея Сидерского – «23» (направление получило такое название из-за количества входящих в неё комплексов упражнений). Я не сильно вдавался в подробности духовной стороны. Честно говоря, она мне как православному христианину совсем чужда. Вот не воспринимает моё сознание всех этих их вещей, как ни пытался постичь. Закрыто. Ну и нечего лезть. Для меня важен был именно практический смысл, а тут его было в избытке.
В конце тренировки мы стояли в планке. Уже семь потов сошло. Дышать трудно. Стоять сил нет. Хочется только упасть, лишь бы это поскорее закончилось. И тут! В носу открылись «кингстоны», и всё как из ведра хлынуло наружу. Откуда там вообще было столько жидкости – непонятно. Понятно другое. Организм, видимо, был в таком напряжении, что ему пришлось выбирать – либо обратить всё внимание и силы на аллергию, либо на то, что я решил не сдаваться и истязать свою плоть до конца. Похоже, что он выбрал забить на аллергию. С тех пор она меня не беспокоит. И позвоночник тоже.
Глава 2. МЕДКОМИССИЯ И ПРОВОДЫ
Заручившись словами врача, надеждой и верой, я пошёл в военкомат на медкомиссию. Куча призывников, в трусах снующих от кабинета к кабинету и ожидающих в коридорах приёма врачей. Для меня всё проходит спокойно и гладко. Никаких сомнений, что завернут. Точнее, сомнения были ранее, но я решил, что если завернут по здоровью от службы на флоте, то всё равно куда-нибудь отправят. И лучше так, чем вообще никак. На то она и служба по призыву. Куда тебя Родина призвала, там ты и нужен.
К моему счастью, комиссию прошёл без каких-либо замечаний. Честно сказал, что была астма, которую перенёс в детстве, и перелом, который на данный момент не беспокоит. Объяснил, что мне надо на флот, и попросил не портить медкарту. Такое рвение было воспринято должным образом, и мне присвоили степень годности «А». Это означало, что я могу попасть куда угодно: спецназ, ВДВ, но главное – ВМФ.
Вспоминается разговор с военкомом:
– Как твоя медкомиссия?
– Годен. Присвоили «А».
– Ну что ж, служить будешь. И обязательно на флоте. Но не на Тихоокеанском.
– Почему?
– Петербург не формирует Тихоокеанский. Тут либо Северный, либо Балтийский.
– Ну а как же письмо и план моей отправки? Во Владивосток военным бортом из Кронштадта с молодыми специалистами? Как быть с отношением и должностью, которая ждёт меня на крейсере?
– Здесь уже не в наших силах повлиять на ситуацию. Мы отправим тебя, порекомендуем, чтобы отправили на флот, а там как сложится. Может, у них и будет возможность забрать тебя, как написано в твоём письме. Ну а нет, так всё равно пойдёшь куда-то служить.
План рушился. Радовало только то, что определились с родом войск, – хоть не на суше буду служить. Уже ввязался в бой, и отступать некуда. Я подумал и решил, что если есть возможность выбрать между флотами, то было бы хорошо использовать эту возможность. Холод я не очень люблю. И понимая, что на Северном флоте будет несколько прохладнее, сказал:
– Отправляйте на Балтийский.
– Хорошо. Пожелание учтём.
Мне выписали повестку, и с ней я отправился домой.
В повестке было указано, что через неделю мне надо явиться в военкомат, а оттуда уже к месту прохождения службы. Дома я упаковал свои вещи и, оставив их у друзей, решил поехать к родителям, попрощаться с ними и близкими мне людьми.
Не то чтобы я сильно понимал, зачем нужны все эти проводы, скорее действовал по наитию или даже по традиции. Но кое-что открылось мне в процессе.
Проводы были очень тёплыми и душевными. Пришли несколько самых близких друзей, старших товарищей (друзей брата, с которыми у меня тоже были хорошие, дружеские отношения, поскольку они знали меня с самого детского сада), мой инструктор по туризму Александр Евгеньевич со своей женой, сестра, родители, бабушка и любимая подруга. В какой-то момент подключились по скайпу брат и его армейский друг Кеша: оба были одеты в тельняшки. Поздравляли, выпивали. Если посмотреть со стороны, то внешне застолье выглядело как любой другой праздник. Но если заглянуть глубже, то понимаешь – такой повод собраться в жизни мужчины бывает один раз. Тебя провожают на службу, и дай Бог вернуться со щитом, а не на щите. Помимо самого застолья, был ещё и небольшой спектакль. Сценарий написал мой брат, а сестра и два моих друга его сыграли. Мы все катались по полу от смеха. Во-первых, сценарий и стихи были написаны специально для моих проводов, а во-вторых, какая же была актёрская игра! Блеск! Если бы не этот спектакль, то проводы бы не сильно отличались от простого застолья. Но всё же отличались бы. Чем же?
Уже говорил, но это важная мысль, её стоит повторить: такое бывает только раз в жизни мужчины. Дни рождения, свадьбы, любые другие праздники и поводы для застолья ещё будут, и не раз. Проводы – событие, которое уже не повторится. Поэтому очень важно будущему военнослужащему видеть добрые, близкие и любящие лица, чтобы он понимал, ради чьего спокойствия он идёт отдавать свой долг.
Хорошо, когда среди близких есть люди, которые тоже служили, и они готовы поделиться своим опытом, тем самым подготовить к ситуациям, которые могут возникнуть. Да и вероятность не вернуться со службы никто не отменял. Такое бывает и в мирное время, не говоря о военном. Поэтому в проводах важна больше не внешняя часть, а внутренняя. Я понимал, что все эти люди любят, ждут и ценят меня. Это мой надёжный тыл, в котором обязательно поддержат верой, надеждой, молитвой, письмом. В этом случае мне ничего не оставалось, кроме как просто идти и достойно исполнять свои обязанности, зная, что всё не зря. Они и есть смысл моей службы.
Одним из пожеланий было запомнить этот день и пронести чувство поддержки близких через всю свою службу, а возможно, и через всю свою жизнь. Поймать это чувство и не отпускать.
В комнату прибежала сестра:
– Фейерверк!
Очевидно, в городе был какой-то праздник. А, ну да, мои проводы! Мы все высыпали на балкон. Обнимались и сдерживали слёзы, разглядывая вспыхивающие цветы в небе.
Теперь только полный вперёд!
«Основным источником всех происходящих с нами событий является духовное состояние», – так однажды сказал богослов Алексей Ильич Осипов. Я с ним полностью согласен. И если есть возможность как-то повлиять на духовное состояние, то это непременно нужно делать. Потому как порой бывает, что уходят на службу без проводов. Иногда в силу непонимания, для чего это нужно. Кто-то ссылается на материальные трудности, кто-то ещё на что-то. Но, повторюсь, важна не внешняя, а внутренняя часть этого процесса. В случае, если не провожать, человек лишается связи с близкими, духовной поддержки и почвы под ногами. Служить в таком состоянии – хуже некуда. Древние греки говорили так: «Есть два типа людей. Живые и мёртвые. А есть те, кто в море». Вот за них-то и надо молиться, чтобы они имели возможность вернуться.
В Питере меня ждали вторые проводы. Ещё бы, здесь я провёл самое интересное и беззаботное студенческое время. Пришли друзья: с тренировок, работы, учёбы, из общаги, – всем им тоже очень хотелось меня проводить, тем более что в это самое время в городе была ежегодная «Ночь музеев». Тоже вот неспроста: меня провожал уже второй город. Там – фейерверк, тут – ночное гуляние. Я сказал друзьям, что прежде, чем мы с ними как следует отожжём и проводим меня на флот, я бы хотел поиграть музло на Невском. Если хотите, подтягивайтесь, а нет, так встретимся уже позже, так сказать, на официальной части.
Совместные импровизации мы придумали играть с соседом по квартире Юфом. Мы тогда снимали одну из тех трёхкомнатных квартир на «Чернышевской». Юф очень сильно увлекался музлом, игрой на барабанах, перкуссии, аккордеоне. И вот как-то я слышу, что он играет на томах (традиционных африканских барабанах) в своей комнате. Играет один. Его это вполне устраивало, но я предложил попробовать сыграть вместе. Притащил беримбао (афро-бразильский струнный музыкальный инструмент, являющийся душой капоэйры, потому как задаёт темп музыке и игрокам-бойцам. Каждый капоэйрист обязан уметь на нём играть), и пошло-поехало. Мы играли почти каждый день по нескольку часов, создавая какие-то немыслимые ритмические рисунки и вибрации. Соседи по квартире приходили и просили разрешения тихонько поваляться в комнате на ковре и послушать музыку. Нас пёрло – мы не возражали.
В какой-то момент Юф предложил пойти поиграть на улице. Выйти, так сказать, из зоны комфорта. Мы ходили с десяток раз, и всегда это был какой-то незабываемый вечер, заканчивающийся под танцы с бубнами возле Вечного огня на Марсовом поле. Музыкант музыканта видит издалека. Услышал. Увидел. Давай знакомиться. Давай вместе играть. Всё очень просто. Смотри, что у меня есть! А смотри, что у меня есть! Угощаю! Душа нараспашку. Так, где тут ближайший магазин «24 часа», в котором можно купить спиртное?
Но этот вечер был особенным. Мы пришли на привычное место – угол Малой Садовой и Невского проспекта. Заранее позвонили нашему общему знакомому Михаилу, которого встретили однажды на том самом месте, и прекрасно сыгрались. Он играл на диджериду (духовом музыкальном инструменте аборигенов Австралии). Сказал, что обязательно будет. И вот втроём шаманим с инструментами трёх континентов, прокачиваем собравшихся вокруг нас прохожих и всё пространство в радиусе километра. Это было незабываемо! Все веселятся, танцуют и угорают. Кто-то из толпы то и дело пытался выяснить у нас, куда положить деньги. Мы удивлённо говорили, что играем просто так, для себя, для души. Но люди возражали, что им нравится, и хотели отблагодарить монетой. Мы положили на тротуар чехол от барабанов, в него тут же посыпались пиастры.
Позже, естественно, нас разогнали блюстители порядка, мол, жалоба поступила из соседнего квартала – шумно. Пошумели тут, и хватит. Идём шуметь в другом месте!
Решили скинуть музыкальные инструменты дома и пойти гулять по ночному Петербургу уже всей компанией, желающей меня проводить. Идём, никого не трогаем, и тут прямо на нашем пути останавливается старый белый микроавтобус «Фольксваген», двери открываются, и вместе с клубами дыма вываливаются друзья. Первыми выскочили Лёха Климов и Ваня Земляной.
– Э, морячок, прыгай в тачку!
– Бля, как вы тут оказались?
– В смысле, как? Тебя провожать приехали!
– Да ну на фиг! Я думал, вы случайно тут проезжали и, увидев нас, остановились.
– Ты охренел, что ли? Неужели ты думаешь, что бывают такие случайности!
– Теперь уже, видимо, нет.
– Хватит пиздеть. Запрыгивай. Погнали!
– Так ты смотри, сколько со мной людей.
– Пофиг, запрыгивайте все. У нас хоть и микро-, но автобус.
Нас было десять. Ехали очень весело, даже успели по дороге сделать всё, что хотели. Трезвым был только водитель. Но уверенности в этом не было, поскольку можно было изрядно надышаться дымом и пара́ми алкоголя. Завезли домой инструменты, напоили водителя, чтобы никуда не уехал, и отправились запускать китайский фонарик. Уж не помню, откуда он взялся, но он оказался очень кстати: простой и понятный символ улетания вдаль. Вот и я, как он, послезавтра улечу в неизвестность. А пока куча друзей и доброе веселье.
На следующий день я посадил дерево.
Ярослав и Ярослава Скворцовы подарили мне от своей семьи саженец дуба. Мы встретились недалеко от моего дома.
– Андрюха, ты помнишь фильм «Леон»?
– Конечно помню.
– Надеемся, ты поймёшь наш подарок.
Достают из багажника машины саженец. Так, думаю, что здесь происходит?
– Ты нам очень дорог, и мы хотим, чтобы ты наконец пустил корни, как в том самом фильме…
Долго обнимались, и не хотелось расставаться. Я чуть не расплакался. Это было очень сильно и по-настоящему.
В этот же день я решил пустить корни, посадив этот саженец у дома Вики. Была на тот момент у меня девушка, к которой испытывал тёплые чувства. Я хотел, чтобы этот дуб напоминал ей обо мне и крепчал от её заботы о нём. Да и другого места, чтобы посадить его, не было. В парках все деревья под счёт, а тут – на пустыре, возле дома, – мешать никому не будет. К тому же есть кому присмотреть.
Мы встретились с Аркахой и Богданом. Это одни из первых друзей, которые появились у меня в этом городе. По образованию оба философы. Ох, сколько времени мы провели вместе, слушая тонны музыки и пускаясь в «невнятные разговоры о сути», как мы в шутку называли наши сложные разговоры, в которых прекрасно понимали друг друга.
Загрузили в машину саженец и лопату, отправились в путь. Ехали весело, вспоминали старые приколы и выдавали новые. Обсудили тот самый фильм «Леон» и фразу «пустить корни». Мимо проносились близкие душе и сердцу пейзажи, которые я, скорее всего, увижу ещё ох как нескоро. Радовал сам факт того, что еду с друзьями делать необычное, но важное для нас дело. До этого момента никто из нас раньше не сажал никаких деревьев. Подъехали к дому, выгрузились. Нашли подходящее место для посадки, такое, чтобы никому этот молодой дуб не мешал и чтобы Вика могла наблюдать за ним со своего балкона. С посадкой справились довольно быстро. Ещё и с погодой повезло, что было довольно кстати. Впоследствии это превратилось в очень яркие воспоминания.
Новоявленный дуб надо было чем-то укрепить. Мы нашли какую-то палку, воткнули рядом и подвязали ниткой. Я решил, что надо что-то подложить между саженцем и слоем ниток, чтобы они не перетёрли его при сильных порывах ветра. Оглянулся и увидел пустую пачку от сигарет «Пётр-I». Ну вот, порядок. «Пётр-I» и дуб.
Теперь можно идти служить. Всё, что мог и хотел, сделал.
Глава 3. ПРИЗЫВ
Утро 17 мая 2010 года.
Я приехал в военкомат, по совпадению – тот же самый, в который я первый раз принёс свою странную на тот момент идею: служить в армии. Идея обросла действием и первым результатом: в компании ещё нескольких человек я топтался в ожидании отправки.
У меня с собой было минимум вещей: пара блокнотов, пара авторучек, одноразовые бритвы, пена для бритья, крем для обуви, иголки, нитки, трусы, носки – в общем, ничего примечательного и запрещённого, кроме документов, по которым меня должны были отправить на ТОФ. Думаю, что так основательно к походу в военкомат мало кто готовился и таких бумаг не было ни у кого, даже похожих. Денег брал с собой рублей пятьсот. Так, на всякий случай. А зачем они мне? Теперь обо мне позаботится Родина. А я о ней. К тому же меня предупреждали старшие товарищи, что лучше при себе вообще ничего не иметь с гражданки. Во-первых, могут отнять, а во-вторых, так самому проще – не иметь никаких привязанностей.
Мы сидели и ждали служебный пазик, который должен был отвезти нас в центральный распределитель города Санкт-Петербурга. Ждали около часа, а потом выяснилось, что автобус всё это время тоже ждал нас у ворот. Загрузились в машину и стали смотреть в окна на девушек, провожавших некоторых из нас. Погода стояла тёплая, но моросил мелкий дождь, похожий больше на повисшие в воздухе слёзы провожающих. Время как будто тоже повисло. Пазик тарахтел, но не двигался с места, заставляя нас продолжать смотреть, как плачут подруги. Махать им руками в окно – самый дурацкий способ помочь облегчить минуты расставания. Наблюдать эту картину со стороны вряд ли было приятно; оказаться на их месте и вовсе не хотелось. Но внутри автобуса никто из нас не мог ничего сделать. Нельзя было выйти и успокоить их. Да и толку-то? Всё равно надо будет зайти обратно, и тогда всё по новой. Душераздирающая картина.
Не могу сказать за всех, кто был со мной в машине, но я думал лишь о том, что лучше скорее отправиться в неизвестность, чем наблюдать эту застывшую зыбь. Автобус стоит, как будто желает вытянуть все слёзы из девчонок. Все, досуха. Словно это его топливо.
Мы подъехали к распределителю, зданию, известному каждому призывнику. Именно оттуда я провожал нескольких своих питерских друзей на службу, не имея в голове ни намёка на мысль, что когда-то сам тут окажусь. Машина въехала на территорию военной части, и ворота закрылись. «Ага, чтобы не сбежали. Птички в клетке», – подумал я. Приключения начинаются. То есть продолжаются.
Мы вышли из машины. Я спросил у сопровождавшего нас прапорщика:
– Каков дальнейший план наших действий?
– Да покурите пока.
Спорить не стали. У меня была с собой початая пачка сигарет. Осталась с проводов. Стабильно никогда не курил, так, баловался, что называется. Но я чётко понимал, что лучше не брать с собой эту привычку на службу. Там и так придётся терпеть тяготы и лишения, так зачем мне к этому набору добавлять ещё и постоянное желание курить? Я достал одну сигарету и оставшуюся пачку отдал парню, который, как выяснилось из разговора на перекуре, бросать не собирался. Ну ладно, на здоровье. У меня с этим вопрос был решён.
После того как все подышали тёплым майским воздухом, мы пошли оформлять документы и получать военную форму. Документами занимался сопровождающий, а с формой каждый разбирался самостоятельно. Ещё на проводах дома мой инструктор по туризму сказал, чтобы я обязательно постарался получить или выменять каким-либо образом одежду, а главное – обувь своего размера, ведь в ней придётся ходить весь срок службы. Форму-то подшить под себя можно, а вот обувь подшить сложнее. Я получил свой комплект и пошёл переодеваться. Форма была велика, а берцы малы. Подошёл к кладовщикам:
– Парни, надо всё поменять.
– Зачем?
– Ну как зачем. Всё не по размеру.
– У всех так.
– Мне не надо как у всех, мне надо по размеру.
– Да не парься ты, потом поменяешься с кем-нибудь.
– Да, да. Знаю я эту историю, потом мучиться всю службу. Если есть мой размер, то давайте всё-таки поменяем. Вам, может, надо чего? У меня есть немного денег.
– Смотри, настырный какой. Все надевали, что им выдавали, и больше не возвращались, а этому надо, чтобы всё как положено было. Ты откуда такой? Из города или области?
– Из города. Центральный район.
– О, Сань, с твоего района чел. Ладно, давай сделаем нормально. Денег нам твоих точно не надо. Самому пригодятся. У нас всё есть. Скоро самим домой.
Забрав одежду и обувь, солдат ушёл на склад. Вернувшись, сказал:
– Вот тебе камуфляж старого образца. Таких на складах осталось буквально пару штук. Они хороши тем, что материал в них плотнее. А ещё со временем краска выстирывается, выцветает, и он становится похож на старую советскую гимнастёрку песчаного цвета. У меня как раз такая. Берцы лучше меряй с тёплым носком.
Я поблагодарил и пошёл переодеваться. На этот раз все было как по мне шито. Радость, восторг, комфорт. Гражданскую одежду надо было либо отдать провожающим, либо выбросить в специальный бак, а потом её сожгут. Я знал об этом и специально надел то, что не жаль будет выкинуть. Расставание с одеждой превратилось в ритуальное жертвоприношение. Гори оно всё синим пламенем. Пожелал парням скорейшего окончания службы и пошёл выяснять, кто и когда меня должен отправить на флот.
Про мой флот никто ничего не знал, зато появилась возможность прогуляться по улице. Такая удача выпала тем, кого назначили ответственными за обеспечение обеда. Я вызвался сам, поскольку без дела сидеть совсем не умею, а тут какой-то новый опыт. Нам нужно было взять армейские термосы и отправиться в соседнюю часть за едой, потому как своей кухни в нашем призывном пункте не было. Старшими с нами отправили троих лейтенантов. Вышли, построились. Разобрались по двое. Идём, а вокруг всё другое. Город другой. Воздух другой. Небо другое. «Как так?» – подумал я. И понял. Это я теперь другой. Сейчас по городу шёл совсем не тот человек, который прибыл сегодня утром в призывной пункт. Шёл не один или, как обычно, со своими друзьями раздолбайской походкой, а в строю и с совершенно незнакомыми людьми, да ещё и с армейскими термосами за плечами. Это был человек в новой, ещё пахнущей сырым складом форме. В новой форме себя самого. Потому и вокруг всё было непривычным. Те, кто служил, знают, что такое военная форма. Надеваешь её и чувствуешь себя совсем иначе. Если кто-то не в курсе, то чисто для эксперимента можно надеть на себя деловой костюм. Сразу уловите отчётливые перемены в сознании, которые, конечно, никоим образом не сравнятся с ощущениями от формы военной. Особенно если это не просто примерка, а всё по-взрослому, по-настоящему – надел и пошёл исполнять долг.
Мы добрались до части. Набрали в термосы гречневую кашу, суп, чай. Как опытный турист, я подставил свой термос под кашу. Термосы были старые, крышки у них прилегали не плотно, и потому можно было наплескать себе за шиворот часть содержимого. А кашу не прольёшь, хоть по горам бегай. Пока шли обратно, то, чего я опасался, как раз и случилось с одним из бойцов, который нёс суп. Хорошо, суп был не сильно горячий, но приятного всё равно мало. Только получил форму со склада, и уже нужно стирать.
В тот день был ещё один медосмотр. Нас отправили в большую комнату, где по периметру стояли столы с сидящими за ними врачами. Призывники в трусах и тапочках по очереди подходили к первому столу, говорили: «Жалоб нет» – и шли к следующему столу сказать то же самое. В этой толпе я заметил одного совсем молодого парня.
Мы-то там, конечно, все не старики были, но этот явно только школу окончил. Опять же, тех, кто только что окончили школу, было много, но это был самый шустрый. Как я уже говорил, форма одежды была «трусы-тапочки», но в нужный момент у этого парня из-под мышки появлялся телефон, в котором он кому-то писал, или быстро отвечал на звонок. А потом так же ловко прятал его у себя под мышкой. Всё это происходило так быстро, что было похоже на фокус. Кроме меня, этого не видел никто. После осмотра я подошёл к нему:
