Элина Лунева "Настенька"

– Ну а на седьмой день проводы масленицы устраивают, также прощение у всех просят, – снова взял слово Макар, разливая по деревянным стопочкам янтарную жидкость, – Самый важный день всей масленичной седьмицы. В этот день совершают заговенье перед великим постом, усопших поминают, на кладбище ходят, а вечером гуляние устраивают, да чучело сжигают.

– Даааа, обширнейшая программа, – удивленно произнесла я, чуть ли не присвистнув.

– Давай, Настенька, помянем родителей твоих, – вдруг неожиданно печально произнесла Матрёна, – Сегодня годовщина гроба их, – трижды перекрестившись, произнесла она. Матвей же тихо прошептал короткую молитву.

Что нужно было делать мне в этой ситуации, я не знала. По сути, я была человеком посторонним, и никакой родственной связи с семейством Прохоровых не чувствовала. Но во избежание косых взглядов, я поднялась с места и тихо произнесла:

– Пусть земля им будет пухом.

На мои слова, Матрёна укоризненно покачала головой:

– Надо говорить: Царствие им небесное. Земля пухом – это языческое выражение.

Опрокинув янтарную жидкость в горло, и удивившись её приятной терпкости и мягкости, я добавила уже от себя:

– Проводы масленицы тоже языческий ритуал, – решила блеснуть я знаниями.

На мои слова женщина лишь безразлично пожала плечами, а я призадумалась. Н-да, 1050 год от рождества христова, православие только-только закрепилось на земле русской, но видимо языческие обычаи и традиции ещё не утратились и не забылись, и возможно где-то ещё теплились капища древних богов.

Спустя пару часов, я шла по темной улице и тихо напевала:

– Ой мороз, моро-о-з, не морозь меня. Не моро-о-зь меня-а-а-а, моего коня!

Вдруг, откуда ни возьмись рядом со мной закружился снежный вихрь, и словно подпевая моей унылой песенке, так и вился рядом, провожая меня до самого дома. Мне было так залипательно смотреть на это небольшое, сверкающее белыми хрусталиками снега, торнадо, что я никак не могла остановиться петь. Так и продолжала выводить заунывные ноты грустной песни, заворожено глядя на разросшийся вихрь.

– Явилась, не запылилась, – раздалось беззлобное ворчание домового, когда я чуть навеселе вошла в избу, – Гости к тебе, хозяйка. Дозволишь впустить?

– Гости? – удивленно переспросила я, отчетливо припоминая, что ни по пути к своему дому, ни рядом с ним, я не встретила ни души, – Зови, – заинтересованно ответила я, снимая с себя заснеженный тулуп и пуховый платок.

Дверь скрипнула, и в избу прошмыгнуло что-то небольшое и тёмное. Затем это нечто разделилось на два небольших сумрачных пятна, обретая цвет и форму. И вот, не прошло и минуты, как передо мной стояли два небольших человечка. Один был очень похож на Казимира, такой же рост и борода, правда более седая, да одежда немного другая. Второй гость также оказался сед, но его длинные волосы доходили чуть ли не до самого пола, ноги оказались босыми, а на тело была лишь намотана какая-то простыня. Так, это ещё что такое? Не хватало мне тут ещё стриптиза от местной нечисти. А то, что передо мной очередные её представители, я была в этом уже абсолютно уверена.

– Не прогневайся, навьюшка, – обратился ко мне чужой домовик с поклоном, – Мы из дома Радовых. Меня Тихоном зовут, а этого банника Ведогором кличут. Прослышали мы от Лукьяна и Казимира, что новая ведьма в наших землях объявилась. Так мы к тебе за помощью.

Новая ведьма? Это ещё что за новости?

– А я-то тут при чём? – с недоумением уставилась я на них.

Чуть откашлявшись слово взял банник:

– Лесная нечисть озорует, совсем продуху мне, старому, не даёт, в баньке моей безобразничает, выжить меня пытается, – сокрушенно вздохнуло существо, а потом с печалью добавило, – На прошлой седьмице хозяйка моя чуть не угорела. Я глянь, а в баньке-то задвижка задвинута.

– Снопы ломает, травы мнёт, – продолжил уже домовик, – Одни убытки хозяйству.

Я хмыкнула и сложила свои руки на груди:

– И снова повторяю свой вопрос: я-то тут при чём? – вопросительно подняла я свои брови.

– Так ведьма же, разве нет? Ты хозяйка новая земель этих, – решил внести ясность домовой Радовых, – Почитай на целых три села и на много дней пути в округе нет сильнее тебя, кто может нечисть одолеть. Ну, или нежить, – добавил он с заминкой.

– Погодите-ка, – решила я прояснить ситуацию, – То есть вы хотите, чтобы я пошла и разобралась с тем, что у вас в бане засело?

– Ну, да, – хором ответила вся нечисть.

Зашибись! Приехали. Я огромными глазами вытаращилась на Казимира, требуя пояснений. И они последовали.

– Много лет назад в лесу за кладбищем жила бабка-травница Глафира, её местные люди ведьмой прозвали за то, что она травы свои на могилках собирала, да по ночам в полнолуние. Не сказать, чтобы она была сильной, но нежить однако её остерегалась, заговоры она крепкие делала. А пару лет назад померла бабка Глафира, вот нечисть лесная, да нежить распоясались совсем. Некому сёла защитить, да порядок навести, чтобы не озорничал никто.

– Понятно, – задумчиво протянула я. И что мне с ними делать? Как поступить? Они ведь на меня надеются, вон какими глазами преданными смотрят, аж чуть ли не слёзы в глазищах блестят.

– Ладно, – проворчала я, сдерживая зевок. День выдался полным новых впечатлений, и я порядком подустала, – Утро вечера мудренее. Завтра посмотрю, кто там у вас завёлся, – пообещала я.

Глава 6

И всё-таки хорошо, что я смогла найти общий язык со своим домовым. Вот кто ещё смог бы со мной, такой бестолковой в плане древнеславянского быта, возиться и обучать.

– Эх, ничего-то ты не умеешь, – удручённо вздохнул нечисть.

– А я говорила, что ни разу не замешивала теста, и как это делается, я понятия не имею, – напомнила я домовому, стряхивая со своих детских ладошек остатки муки.

– Ну, чему-то же тебя обучали? – раздраженно пробухтело существо, снова шепча в свои маленькие ручки какое-то заклинание, после чего, тесто само начало себя месить с удивительным усердием.

Я вновь вытаращилась во все глаза на происходящее. Было так залипательно смотреть, как предметы сами передвигаются и делаю то, что нужно.

– Вот скажи мне, Казимир, ты говоришь, что я ведьма, – я вопросительно посмотрела на домовика, и он утвердительно кивнул, а я продолжила, – Но почему я тогда так не умею?

Я зажмурилась и попыталась силой мысли приподнять деревянную ложку, лежащую на столе. Ни хрена. Как бы я ни силилась, ничего у меня не получалось.

Затем я снова попыталась повторить свои попытки, но уже с активными взмахами рук и жестикуляцией. Опять, провал. Н-да, что-то я видимо делала не так.

– Ну, и как мне научиться этому самому колдовству или, наверное, правильнее сказать, ведьмовству? – вопросительно посмотрела я на Казимира, – Или, может, я всё-таки не ведьма?

– Ведьма, ведьма, – со вздохом утвердительно качнул головой домовой, – Но молодая ещё и глупая, силы своей пока не узнала. Скоро полная луна будет, глядишь, сила и пробудится.

Домовик тем временем прошептал ещё что-то, и к лихо замешиваемому на столе тесту присоединился большой вилок капусты и нож. Затем к капусте добавилась пара морковин и луковица, и процесс шинковки овощей занял всё моё внимание.

Глядя на то, как быстро мельтешит нож, нарезая всё тонкими ровными ломтиками, я вспомнила о вчерашних посетителях и своём необдуманном обещании помочь.

– Блин! Я ж к Радовым обещалась зайти, – удрученно выдохнула я, – И что я там должна делать?

Я реально не понимала, что от меня хотели. Чем я могла помочь? И самое непонятное, как я объясню свое появление и поведение хозяевам дома? Что им скажу? Здрасте, я тут мимо проходила, вот решила заглянуть, так сказать, на вашу нечисть посмотреть. Экстрасенша недоделанная.

– После полудня пойдёшь, – хмуро проговорил домовичок, – Ежели и есть у Радовых нечистая или мёртвая сила, то после полудня лучше увидеть сможешь.

Я безразлично пожала плечами, абсолютно уверенная в том, что ничего я всё равно увидеть не смогу, и никакая я не ведьма. Ну, подумаешь двух домовых, да одного банника увидела, и что? Может это у меня крыша поехала, и моя больная фантазия так со мной шутки шутит.

– Ладно, я пока к старосте пойду, вещички снесу на обмен, а на обратном пути и к Радовым зайду. Только что я им скажу? Зачем пришла?

– Так сегодня же первый день масленицы, «Встреча». Ты ж сирота, так ничего особенного в том не будет, если ты за милостью придешь, – совершенно спокойно заявил мне Казимир.

– Это я типа побираться должна? Милостыню просить? – ошарашено уставилась я на него.

– А что в этом такого? – также удивленно посмотрел он на меня.

Ладно, потом об этом подумаю. Видимо мой мозг всё-таки ещё не принял произошедшие в моей жизни изменения, новую меня и условия, в которых я теперь пребывала. Что ж поделать, я – нищая и сирота, а ещё подросток и предположительно ведьма. И как всё это принять тридцатипятилетней женщине, начальнику отдела, с двумя высшими образованиями и устоявшимися привычками злобной мегеры? Глядя на колышущееся отражение в воде кадушки бледного и по-детски юного девичьего лица, в моей голове возникал острый когнитивный диссонанс.

К дому Колобова Трифана я подходила нагруженная, словно гужевая повозка. Пройдя мимо злобно скалившегося на меня пса, я бесцеремонно ввалилась в дом старосты и, не спрашивая разрешения, скинула свою поклажу прямо в центре комнаты на деревянный пол.

– Здравствуйте, Трифан Степанович, – с легким поклонов поздоровалась я, стараясь изобразить почтение к представителю местной власти. Староста, всё ж таки.

– И тебе не хворать, – ответил мужичок, с раздражением глядя на два больших тюка, что я свалила в центре комнаты, – С чем пожаловала?

– Вот вещи братьев и отца надумала продавать. Может, что возьмёте на обмен? Сами знаете, мне помощи ждать не от кого, – закончила я многозначительно с нарочитой печалью в голосе.

Жалобные интонации произвели нужное впечатление. И видимо Трифан наконец-таки вспомнил, что он – староста села, а я – бедная сирота, нуждающаяся в помощи.

– Кхм, – крякнул мужчина и, огладив рукой свою немаленькую бороду, подошёл к тюкам и принялся раскладывать их содержимое.

– Денег не дам, – вынес свой вердикт староста, – Могу дать зерна и масло, мяса вяленого могу ещё предложить. Иван, книгу неси!

После последней фразы, адресованной видимо своему старшему сыну, с которым у меня уже было небольшое знакомство, староста принялся тщательно пересчитывать вслух моё имущество, а его сын что-то записывать за ним в огромную книгу, по типу амбарной.

– Три тулупа и три пары сапог, шесть рубах, три больших кожаных ремня и два малых, – называл предметы Колобов старший, – Итого, получается, по мешку зерна за каждую овчину, это два мешка и два кувшина масла, оленины кусок и мешочек соли.

Иван с важным видом старательно скрёб острым металлическим стержнем по берестяной коре, большие и грубо вырезанные кусочки которой и служили страницами в этой огромной амбарной книге.

– Простите, уважаемый, – нахмурилась я, – Вы хотели сказать «три мешка зерна».

Подойдя ближе к столу, за которым сидел старший сын старосты, я нагнулась над его записями. Неровные странные и пляшущие во все стороны буквы, отдаленно напоминающие русский алфавит, складывались в мудреные путанные слова. Мне потребовалось раз десть пробежать по строчке взглядом, чтобы уловить смысл написанного.

– Здесь написано, что я отдала вам два тулупа, но их три, как и пар сапог тоже, – хмуро посмотрела я на старшего Колобова.

– Однако. И читать научилась, и считать, – негромко усмехнулся староста.

А его сын злобно хмыкнул:

– Не иначе, черти в гробу научили, – зло прищурился он на меня, а затем его взгляд сменился какой-то странной заинтересованностью.

– Ладно, не будем бога гневить, – махнул рукой Трифан, – Ванька, Никитка, снесите ей полагающееся, а то ещё пойдет молва по сёлам, что Колобовы сироту обидели.

Дважды говорить не пришлось. И уже через пятнадцать минут двое сыновей старосты, нагруженные тяжелыми мешками, входили в мою избу. Младший Колобов, быстро скинув с себя поклажу, тут же выскочил на улицу, попутно осенив себя крестным знамением. А вот старший отчего-то медлил уходить.

Иван странным взглядом окинул мой дом, затем перевёл его на меня и долго и в упор разглядывал, отчего мне стало ощутимо не по себе. Видимо, он хотел что-то сказать, но внезапный окрик его младшего брата его становил:

– Вань, не надо, пойдём, – послышалось откуда-то с улицы. На это старший Колобов только хмыкнул, прошипел что-то злобное сквозь зубы и вышел. Я же, после его ухода, бросилась запирать входную дверь на тяжеленный кованный засов.

Что меня так насторожило во взгляде этого парня? И вроде бы не было в нем ничего пугающего. Парень, как парень, ничего особенного. Но я отчего-то знала, что его надо остерегаться. Откуда возникло в моей голове это понимание, я бы ответить не смогла, но почему-то была в этом уверена.

И только сейчас мне пришла в голову светлая идея расспросить своего домового о местных обитателях.

– Ванька? Ванька Колобов – парень дурной, – покачал головой Казимир на мой вопрос о сыновьях старосты, – А вот младший, Никитка, добрый, беззлобный мальчишка. Кстати твоего возраста парень. И характер у него покладистый, тихий.

– В тихом омуте черти водятся, – угрюмо произнесла я.

– Очень может быть, – согласно качнул головой домовик, – Однако за младшим худого я не слыхивал. А вот старший, тот да. В прошлую осень над Дарьиной старшенькой дочерью чуть не снасильничал со своими дружками. Вот как, – многозначительно закончил Казимир.

– А в ту первую ночь, что после моего воскрешения, уж не он ли со своими приятелями ко мне в дом ломились?

– Он, больше некому, – утвердительно кивнул домовик. А я призадумалась.

И чем, интересно, было вызвано подобное внимание старшего сына Колобова к моей скромной персоне?

– Пора, хозяюшка, – проговорил Казимир, прерывая мои размышления, – Вон Лукьян уж у калитки топчется.

Поспешно намотав на голову серый пуховый платок, и схватив с печного протвижка теплую лепешку, я плотно запахнула свой тулупчик и выскочила на улицу.

– Здравствуйте, Лукьян, – вежливо поздоровалась я с темным пятном, что притаилось в тени низкого покосившегося частокола моего заборчика.

– И тебе здравствовать, красавица, – послышалось совсем рядом.

– Ну, веди, – кивнула я в сторону дороги, ведущей в центр села, так как куда идти, я не знала.

Пройдя примерно дюжину домов по той же улице, где стоял и мой дом, нечисть остановился возле невысокой ограды и прошмыгнул мимо избы в огород к низенькой закопченной баньке. Я же так и осталась стоять у калитки, не зная, как лучше поступить.

Пока я размышляла, видимо в доме что-то произошло, поскольку не прошло и двух минут, как из избы послышались чьи-то истошные крики.

Поддавшись какому-то совершенно необъяснимому порыву, я рванула к крыльцу, и сама не поняла, как оказалась внутри небольшого дома. На полу лежала девочка лет десяти – одиннадцати вся в синяках. Ребёнок бился в конвульсиях, хватаясь за шею руками и широко раскрывая рот, пытаясь вздохнуть. Рядом с несчастной девочкой на коленях ползала женщина, не в силах помочь своей несчастной дочери. Чуть в стороне стоял бледный мужчина лет сорока. Он был напуган и от волнения и страха кусал губы и нервно теребил в руках мокрое полотенце.

– Настька? – удивленно уставился он на меня, а я же смотрела только на девочку.

И волосы зашевелились у меня на голове, когда я увидела причину удушья ребёнка.

На тонкой белой шейке девочки сидело небольшое странное существо с бледно-зеленой, даже сероватой, кожей. Отвратительного вида нечто, схожее чем-то с двухлетним ребёнком, только маленького размера и совершенно не человеческим взглядом абсолютно чёрных глаз, почувствовав мой взгляд, оторвало от шеи девочки свои маленькие ручки и подняло на меня до дрожи жуткие глаза. С длинных, заострённых, словно иглы, зубов капала зеленовата слюна. Рот растянулся в хищном оскале, а глаза злобно прищурились.

– Что это, мать вашу, такое? – вдруг вырвалось у меня вслух. Я почувствовала, как мурашки побежали у меня по спине, а руки похолодели так сильно, что кончики пальцев покалывало, словно от сильного мороза.

– Моя добыча, – зашипело странное существо, – Не мешай.

– Отпусти ребёнка, – неожиданно спокойно произнесла я.

– Моя добыча, – снова зашипело нечто, и с новой силой принялось своими ручонками душить несчастную девочку.

Вырвав у мужчины из рук его сырое полотенце, я быстро накинула его на странного вида существо и, схватив его руками, принялась отдирать его от тела несчастного ребенка.

– Отпусти, ведьма, не губи! – заверещало нечто, когда я наконец смогла отцепить его от шеи девочки.