Кудис

Элеонора Бостан
Кудис

Книга 1

Предисловие автора

Я никогда не пишу предисловия. Наверное, потому что сама не люблю их читать. Обещаю, я буду краткой.

Я писала эту книгу дольше, чем планировала. Я бы хотела работать быстрее, но в начале 2020г., когда я села ее писать, мир погрузился в страшный сон и до сих пор не проснулся.

Ха! Человек – самое опасное существо именно потому, что умеет привыкать ко всему, умеет всё растворять в своей несокрушимой жажде жить.

Надеюсь, этот темный период скоро закончится… А если не скоро – то я привыкну.

Надеюсь, вторая часть романа будет и дойдет до читателя.

Надеюсь, вы полюбите эту историю так, как люблю ее я.

Всё, заканчиваю. Один из героев, которых вы встретите на страницах, сказал, что нет никакого Добра и Зла, так видят мир только люди в силу своей ограниченности. Есть лишь Равновесие.

Но я – человек, и вижу мир черно-белым, поэтому скажу так: Добро есть, а со Злом надо бороться. Хотя бы для того, чтобы сохранить то самое Равновесие.

P.S. Тем, кто читал мой роман Дар, возможно, будет приятно вновь оказаться среди знакомых районов и улиц южного мегаполиса (которому я пока так и не дала названия). Тем же, кто собирается побывать там впервые хочу сказать: добро пожаловать в город, где всегда происходит что-то волшебное…

Элеонора.

17.10. 20203г.

Глава 1

Знаете, ночи в больнице такие длинные, что кажется, будто ты попал в чистилище, и время остановилось. Чернота за окном, чернота в душе… беспросветно. Ты куришь и ждешь, когда взойдет солнце, или когда придет сон, или когда медсестра, судорожно постучав в дверь ординаторской, сообщит, что кому-то плохо. Я не вел специальную статистику, но за 10 лет работы в муниципальной городской больнице мегаполиса убедился: ночь – время смерти, как будто в отсутствие солнца тьма пытается пожрать беспомощных и больных, и те, у кого не достает сил отстоять свое право увидеть рассвет, погибают. Я видел много смертей, и подавляющее большинство случалось именно ночью.

Смерть приходит бес стука, это я тоже усвоил, работая в районной больнице Александрита, а это крупный район огромного мегаполиса. Это в красивых голливудских фильмах врачам выдают пейджеры, которые начинают тревожно пищать, у нас же до появления смартфонов не было вообще ничего – проводной телефон или не работал, или его никто не брал, а в эпоху мобильников тарифы были слишком дорогими, чтобы звонить ради какого-то очередного пациента, так что медсестры просто бегали по этажам и кабинетам, вылавливая врача, а потом еще выслушивая от него порцию ругательств – не у всех медиков проблемы со сном. Я тоже частенько бурчал, что, мол, всем им вечно плохо, поэтому они пытаются отравить жизнь и другим, дергают врача по пустякам… но это когда я шел неспешным шагом после осторожного стука в дверь, тогда я точно знал, что сейчас дам таблетку, назначу укол и отправлюсь в свою обшарпанную обитель дожидаться рассвета. Если стук был неровным и быстрым, мой шаг ускорялся, кому-то действительно требовалась срочная помощь. А вот когда стука не было… дверь просто распахивалась, и взволнованный голос быстро и отрывисто сообщал ситуацию. И я бежал, наперегонки со смертью, и, надо сказать, выигрывал больше таких гонок, чем проигрывал… но я очень хорошо запомнил, что смерть не стучит и не спрашивает разрешения войти.

Я бился на стороне человека, моего пациента, за жизнь которого я нес ответственность, пока он или она находился в этих жутких стенах, и я бился честно и изо всех сил. Это всегда было в моем характере, я всегда был больше драчуном и задирой, чем исследователем или наставником. Мои коллеги обычно посмеивались, коротая бесконечные ночи в одной ординаторской: некоторые врачи – менторы, объясняющие с высоты своих познаний, как человеку победить болезнь; некоторые – няньки, опекающие и контролирующие пациента, пока он не пойдет на поправку; кто-то мнит себя господином, свысока дарующим здоровье… А я всегда был воином, драчуном, закатывающим рукава и вступающим в бескомпромиссную драку с болезнью.

Я и в медицину-то попал исключительно потому, что в мединституте была военная кафедра, а мама всегда говорила, что в армии меня убьют на первой же неделе. В итоге я сохранил жизнь и получил еще и диплом, в котором напротив многих предметом стояла отметка «отлично». Отработав положенные 3 года в небольшом селе в средней полосе, я решил, что огни большого города мне милее крупных звезд, отлично видимых из-за отсутствия фонарей, так я оказался в больнице номер 3 жилого района Александрит. Молодого терапевта гоняли в хвост и в гриву, но я влюбился в город и в свою новую жизнь, даже обшарпанная больница казалась мне дворцом Медицины после убогой амбулатории в селе.

Пережив лихие 90-е как жестокую болезнь, грязный и обветшалый город стал понемногу набирать, а концу нулевых даже приобрел некоторый лоск. Стали открываться частные больницы и медицинские центры, меня неоднократно звали в такие заведения, мой характер драчуна, как ни странно, сослужил мне хорошую службу – меня считали сильным специалистом, не оставляющим болезни ни шанса. Но я любил эти стены, этот огромный мир из 8-ми этажей, здесь была своя жизнь, здесь люди рождались и умирали, обретали надежду и теряли всё. И всё это на моих глазах, а иногда еще при моем непосредственном участии. Я была драчуном, задирой, да, им и остался, но еще я был врачом, человеком, давшим клятву, а все эти новенькие частные центры были больше бизнес-центрами, чем центрами медицинской помощи… А если бы у меня был дар коммерсанта или желание продавать, я бы пошел в другой ВУЗ с военной кафедрой. Нет, я был там, где и должен был быть, и свято верил, что уйду на пенсию из моей больницы… но характер, сделавший меня уважаемым врачом в таком большом городе, всё-таки выстрелил, как чертик из табакерки, круг замкнулся, и я снова там, откуда и начинал – в крошечной сельской амбулатории, только теперь на юге. Начало и конец в чем-то удивительно схожи, а в чем-то так пугающе отличаются. Я уже не тот долговязый юнец с копной каштановых волос и горящими глазами, верящий, что ему всё по плечу, теперь в зеркало на меня смотрит уставший 46-летний мужик с залысинами и мешками под глазами, видевшими так много удивительного, красивого и ужасного… Этот мужчина уже не так слепо верит в себя и знает, что в мире есть силы, способные раздавить его как клопа. Но вот он снова сидит в крошечном кабинетике, исполняя обязанности «врача от всех болезней», потому что на ближайшие 30 км нет ни одного медика, он снова принимает роды, зашивает раны и отчитывает деревенских пьяниц, только здесь его пациенты всё больше говорят с акцентом, его карьера движется к закату, и ему некуда больше стремиться. Звезды здесь гораздо крупнее, хотя ночи такие же длинные и тягостные, но теперь, закуривая горькую ночную сигарету, этот мужчина погружается не в мечты о светлом будущем, а в такие же тягостные мысли о прошлом. А ему есть, что вспомнить и о чем подумать. И огни больших городов уже совсем не манят его.

Глава 2

Из окна моей ординаторской открывался совершенно потрясающий вид, еще бы, терапевтическое отделение располагалось на 6 этаже, а сама больница номер 3 стояла на холме, так что, коротая бессонные ночи или наспех обедая днем, я, то есть, я и еще 4 врача, с которым я делил эту комнату, могли любоваться раскинувшимся районом. Александрит обновился одним из первых в городе, так что мы смотрели, как на месте хрущевок вырастают современные высотки, как стремительно тянутся к небу торговые центры, по сравнению с которыми деревья в парках казались низенькими кустами. Район был далеко от реки, и местность всё время плавно поднималась, так что наша больница стояла на самой вершине, как некий храм Жизни и Смерти. Мы курили прямо там, невзирая на все запреты, да и кто бы нам запретил, это был наш дом, наша вотчина, наша территория, и порой дым от множества выкуренных сигарет становился таким густым, что я едва мог видеть, что творится за окном.

Мне тогда был 41 год, я всё еще верил, что молод, и что всё лучшее – впереди. Говорят, это самый опасный возраст для мужчины, тело начинает сдавать, а душа вроде как только-только распрощалась с детством. Ты не понимаешь, что молодость уже прошла, и когда вдруг обнаруживаешь очередное доказательство этого горького факта – просто закрываешь глаза и прячешься за бодрящими фразами типа «после 40 жизнь только начинается» или «40 – это вторая молодость, только лучше». И когда врачи – эх, а сколько раз я сам был среди тех, кто повторял эту фразу – говорят «вам ведь уже не 20…», все как один возмущаются, удивленно таращат глаза и восклицают: да я еще полон сил, да я еще молодой и здоровый, да я любому сопляку фору дам… Ха, давать советы всегда легче, чем им следовать, вот почему многие «гуру отношений» одиноки, бизнес тренеры бегут с семинаров на последнюю маршрутку до своей глухомани, а врачи – сами больны. Я активно призывал сверстников притормозить, вспомнить, что они уже перевалили через вершину жизни и теперь медленно спускаются, а кто-то и вовсе катится кубарем по склонам жизни. Но сам я? Нееет! Я молодой и полный сил мужчина в расцвете карьеры и личностного развития… Как же плоско я видел жизнь, несмотря на то, что за годы работы в больнице навидался всякого. Просто мы, люди, даже самые образованные, довольно примитивные и глупые создания, мы почти ничего не знаем о мире и о самих себе, а если из окружающего наш крохотный островок знания тумана что-то вдруг выплывает, мы просто закрываем глаза и говорим себе, что этого не было… или я просто всё неправильно понял. Конечно, объяснение есть всему, просто мы еще на том ничтожном уровне развития, что это объяснение нам недоступно, как пещерному человеку – физика.

Однако мы уже развились настолько, чтобы спорить и утверждать – как истинные дураки, не зная ничего, мы мним, что знаем так много, и каждый отдельный индивид твердо уверен, что именно он прав, что именно он видит Истину, что правда на его стороне. Я и сам был таким. И в тот памятный вечер в конце марта я готов был спорить до хрипоты, доказывая, что знаю жизнь лучше других.

Глава 3

– Бред собачий, – выдыхая дым, бескомпромиссно заявил Юра, – читай по губам, если не воспринимаешь на слух: инопланетян не существует; привидений не существует; загробной жизни не существует; нет ангелов или демонов; нет ничего, что не подчинялось бы законам науки…

И, точно зная, что я собираюсь возразить, он предостерегающе поднял палец, давая себе секундную паузу, чтобы сделать очередную затяжку, и с видом постигшего Истину добавил:

– Просто не все законы нам известны и изучены на данный момент. И не говори, что такой образованный человек, проучившийся хрен знает сколько в меде, прошедший ординатуру и перечитавший хренову тучу книг, может всерьез полагать, что за гранью этого всего что-то может быть.

Я хмыкнул и покачал головой, мы сидели в терапевтической ординаторской, почему-то мы всегда собирались именно там. Терапия делила 6-й этаж с кардиологией, и все врачи дружно коротали часы бодрствования именно в этой задымлённой комнате с потрясающим видом и продавленным диваном, в углу как металлическое чудовище тарахтел холодильник, на нем стоял перенесённый бог знает кем старенький СD проигрыватель с оторванной крышкой дисковода, но в эпоху МР3 и флэшек его использовали только как радиоприемник. Причем ручка настройки частоты была замусолена и почти оторвана – каждый, кто входил в эту комнату, считал своим долгом настроить музыку под себя. Я предпочитал станции, передающие поп, и, наверное, был единственным во всей больнице врачом-любителем такого стиля музыки. Из-за маленького приемника постоянно разгорались нешуточные споры, нередко переходящие в затяжные конфликты, но мы быстро положили этому конец – если нас было 2, мы просто кидали монетку, если больше – слушали то, что выбирало большинство, ну а если у всех был разный вкус – тянули жребий. Смешно, скажете вы, но знаете, что я выяснил за 46 лет жизни? Взрослые – это те же дети, только получившие больше свободы и гораздо больше обязанностей. Люди не взрослеют, они лишь стареют, вернее, стареют их тела, а души, они неизменны от первого дня жизни и до последнего. Просто, чем дольше пребываешь в этом мире, тем больше знаний накапливаешь, делаешь больше выводов, замечаешь больше закономерностей… или выбираешь не забивать себе голову и порхать по жизни, как в 6 лет, так и в 16, так и в 60.

Итак, возвращаясь к тому дню, когда всё это началось, я могу точно сказать, что в тот день, переходящий в вечер, в ординаторской играла «моя» радиостанция, я выбрал решку, и она принесла мне возможность наслаждаться танцевальными ритмами и приторными балладами в стиле Бритни Спирс, и я замолк тогда, потому что как раз зазвучала моя любимая песня – I gotta feeling от Black Eyed Pease, а за окном сквозь завесу табачного дыма проглядывал фантастический закат, было самое начало весны, снег только-только сошел, и в воздухе наконец запахло влажной, проснувшейся землей. Солнце оттенка красного золота погружалось в сиреневые облака, окрашивая небо в фантастическую палитру – от золотого до зеленоватого. Мне всегда казалось, что в эти минуты мир замирает, понимая, что еще один день прошел, его уже не вернешь, к лучшему это или нет, но время движется в одну сторону, и все мы, живые, стали еще на день ближе к концу. Это не мысли, окрашенные в обреченность, просто легкая грусть из-за понимания того, что всё в этом мире конечно. Абсолютно всё.

Я встал и подошел к кону, Юра, щурясь от сигаретного дыма, следил за мной с видом зверька, подвергшегося атаке хищника – он готов был защищаться. Нам как раз недавно поставили новые окна на всем этаже, зимой это гораздо дешевле, и сетка стояла в углу за холодильником, дожидаясь своего часа. Наградив собеседника лукавым взглядом, я открыл окно и глубоко вдохнул ворвавшийся в комнату холодный воздух, вместе с ним влетели шум машин, вой сирен и гул большого района, торопящегося завершить очередной трудовой день, сделав несколько вдохов, я поморщился и закрыл окно, привалившись к подоконнику. Дыма меньше не стало, Юра по-прежнему молчал, делая глубокие затяжки.

– Знаешь, меня всегда забавляли люди вроде тебя, – начала я, – потому что ваша теория не выдерживает даже самой элементарной критики. Даже ребенок, задавая вопросы по наитию, разнесет такое мировоззрение в пух и прах.

– Ой, не начинай, – закатил глаза Юра, выпуская дым к потолку.

– Это ты начал, – упрямо напомнил я ему, – так что теперь получай.

Я злорадно улыбнулся и потёр руки, изображая, как предвкушаю свою расправу над оппонентом.

– Начнем с простого. – И я уставился на него в упор. – Если ничего сверхъестественного нет, а есть только наука, и все мы произошли от обезьян, то почему за тысячи лет ни одна обезьяна не стала человеком? Мм? Почему не один макак не взял вдруг палку и не начал пахать ей землю или не попытался развести огонь? А наука ведь даже пыталась форсировать этот процесс, ты сам читал все эти статьи, но ни одна мартышка человеком так и не стала…

– Потому и не стала, что это место уже занято! – как дурачку пояснил он, – ты не сможешь изобрести велосипед, который уже изобретен. Законы природы удивительно точны и сбалансированы, в экосистеме уже есть звено, превосходящее всех, других миру не надо…

– Тогда почему все обезьяны не стали людьми? Как так получилось, что часть стали, а часть – остались в мире животных. Они что, жребий тянули, кому эволюционировать?

– Не прикидывайся глупым, тебе не идет, – хмыкнул он, и эта ухмылка сделала его похожим на подростка, хотя ему было уже 39 лет, и он был довольно крупного телосложения. – Люди не образовались одномоментно по всей земле, они возникли там, где были для этого благоприятные условия, а потом расселились, как доминирующий вид, может, в той местности все макаки стали людьми, никто этого не знает, но условий в других регионах очевидно не было, вот они и не эволюционировали…

– А Йети – это отстающие, надо понимать, – засмеялся я, но Юра оставался совершенно серьезным, – второгодники эволюции, застрявшие в веках?

– Нет никаких Йети, – твёрдо заявил он, – вот мы и вернулись к началу. Люди от совей необразованности любят выдумывать то, что основано на фактах, но в сами факты никак не укладывается. Сам подумай, как может быть двухметровое существо, наполовину разумное, наполовину всё еще животное, и при современных технологиях, когда спутники видят каждый сантиметр земли, до сих пор не обнаруженное? А я скажу тебе как: нельзя обнаружить то, чего нет.

– Ну, предположим, я тоже не фанат Йети, – ухмыльнулся я, – но есть вещи, которые ты и твоя слепая вера в науку не объяснит. К примеру, сны. Я тоже читаю научные статьи, и даже ученые признают, что не знают, что это такое и откуда берется. Тем более, так называемые вещие сны, или дар предвидения….

– По версии Нострадамуса мы все давно покойники, – радостно перебил он, – а всё это, – он обвел руками комнату и город за окном, – как-то не тянет на рай, а? Как и на ад тоже не тянет. Бред собачий.

– Оставим в покое Нострадамуса, потому что никто так и не расшифровал то, что он там напредсказывал, поэтому данные не могут считаться достоверными, это не аргумент. Но вот Менделеев, или Пол Маккартни, который во сне услышал мелодию песни Yesterday…

– Все очень даже в рамках науки, мой темный, суеверный друг, – злорадно объявил он, распаляясь от спора всё больше. Мы с ним частенько спорили на разные темы, сам не знаю, зачем, иногда во время наших полемик в кабинет робко заглядывала медсестра и сообщала, что мы орем на весь этаж, и больные волнуются. – Хоть с работами Фрейда ты знаком, я надеюсь? Слышал о такой штуке как подсознание? Оно всегда работает, оно всегда видит и знает больше, чем «кабинетные крысы» наверху. Так вот. Собирая и анализируя гораздо больше потоков информации, оно, не отвлекаемое окружающим миром во время сна сознания, обрабатывает данные и выдает готовый продукт, скомпонованный из всего, что накопил мозг, и что прошло мимо сознания. Оно ведь как ветреная девочка-подросток, кидается на всё, что попадает в поле зрения, чтобы тут же бросить и увлечься новым; а подсознание, это как ЦРУ, собирает данные со всего мира и там в тени, вдали от посторонних глаз всё это анализирует и хранит. И так же незаметно руководит сознанием, между прочим, подбрасывает ему нужные стимулы или раздражители время от времени…

– Вот это да, – протянул я с деланым восхищением, – что ты делаешь в кардиологии, друг? Ты ведь светило совсем в другой области, как оказалось.

– Сарказм тебя не спасет, – прищурился он и погрозил мне пальцем сквозь завесу дыма, которая становилась всё плотнее.

– А меня и не надо спасать, – победно улыбнулся я, – это ты явно заблудился. Если всё возникло из эволюции, первая клетка образовалась при благоприятных условиях из химических соединений, потом она размножилась, а потом рыба вышла на сушу и т.д. и т.п.…То самый фундаментальный вопрос: откуда, черт возьми, взялись эти пресловутые химические соединения? Откуда началась Вселенная, кто создал первую в мироздании молекулу?? И почему, сколько мы ни пытаемся, так и не можем оживить мертвую материю, ну не может человек вдохнуть жизнь в то, что не сотворено живым.

– Только не надо религии!

– Не будет, я и сам от нее далек, как ты знаешь. Но откуда взялись молекулы, свет? Что такое Вселенная?

– На данном этапе наука не может ответить на этот вопрос, – недовольно признал он, как будто это было его личное поражение, – но это временно, можешь не сомневаться…

– Ты ведь и сам врач, ты видел не раз, как умирают люди, – я пошел в наступление. – Секунда – и что-то уходит из них, и, как ты ни бейся, как ни используй науку – всё насмарку, это что-то ушло, и мы не в силах это вернуть в тело, чтобы оно снова жило. Франкенштейн так и остается фантастикой, потому что есть что-то больше нас. Что-то, что подчиняется совсем другим законам. Может быть, это какая-то антинаука или просто другая ее ветвь…

Я осекся, вспоминая случай, который и заставил меня так яростно спорить в этот раз. Это случилось месяц назад, и я никак не мог решить, как к этому относиться. Я подумал, не рассказать ли ему, но, пока я раздумывал, он захватил инициативу.

– Нет никакой другой ветви, – твердо, как фанатик, повторяющий молитву, произнес он, затушив сигарету в переполненной тарелке, которая заменяла нам пепельницу. – Есть физика, есть химия, есть математика. И вряд ли в каком-то из миров, 2+2 будет равняться 5. Они умирают, потому что повреждения критичны, если они не критичны, тело справляется и «оживает», просто мы не обладаем рентгеновским зрением или зрением, как у микроскопа, поэтому не видим всей картины. А если бы мы увидели, ничего сверхъестественного в смерти или жизни не осталось бы – ты просто заметил бы, что большинство клеток повреждены и уничтожены, следовательно, организм не может продолжать функционировать. Если же он балансирует между, всё решают опять же эти мельчайшие частицы – в каких клетках больше целых и неповрежденных…

– Так вот что ты делаешь, – поинтересовался я, грустно ухмыляясь, – ты не живешь, ты «функционируешь»?

– Тебе не говорили, что философия – наука для неспособных к настоящей науке?

– Угу, – хмыкнул я, закуривая и откидываясь на спинку продавленного дивана, – а хитрость – ум дураков, а наглость – храбрость для трусов.

Я сделал затяжку и подался вперед, наставляя на него пальцы с сигаретой.

– В Индии, по-моему, родился мальчик, об этом много писали в свое время. Едва научившись говорить, он сообщил, что его зовут совсем не так, как назвали родители, сказал, что живет в каком-то городе, в соседнем штате, и что у него есть жена и дети, что он работал каменщиком, причем он произносил название и термины, ни разу не звучавшие в доме.

Юра открыл было рот, глаза его сверкнули, но я знаком попросил его помолчать.

– Родители, по просьбам малыша, отвезли его туда, куда он говорил, причем он показывал дорогу, потому что они сами ни разу там не бывали. И что же? По указанному адресу проживала женщина, которую звали так, как он сказал, она стала вдовой в тот самый день, когда малыш появился на свет. Он спрашивал ее о таких вещах, которые знать не мог никто, кроме супруга и отца, вырастившего детей, которых, кстати, звали так, как он и говорил. А? Каково? Где тут место твоему подсознательному ЦРУ??

– Ага. Я слышал кучу таких историй. И тебя не настораживает, что такое частенько происходит в Индии, где все слепо верят в эту чушь? – снисходительно поинтересовался Юра, глядя на меня, как на недоразвитого ребенка. – А почему, скажем, в Европе или Америке, да хоть в России таких случаев как-то не наблюдается? Может потому, что у нас верят в другое и рассказывают истории об ангелах, которые подхватывают тебя, когда ты бухой падаешь с полки в поезде, или про ад и рай, которые видят те, кто балансирует на грани жизни и смерти, или про лики Иисуса, которые то в облаках, то в листве, то в песке… Я могу еще долго продолжать. Родители того мальчика захотели легких денег, там ведь все нищие, а дети с их пластичной психикой всегда готовы верить во всё и делать то, что хвалят родители. Вот они и придумали эту историю. Легко ошибиться, когда не знаешь всех фактов. А в нашем мире крайне редко можно узнать и увидеть полную картину, вот мир и обрастает суевериями, заполняя нехватку знаний криками о чуде. Пугает, другое: что ты, образованный человек, врач, веришь в такие наивные и глупые сказки.

Он наставил на меня указательный палец и твердо и произнес, ставя победную точку, как ему казалось.

– Любое «чудо» – это неполная картина или неправильно понятые факты. Вот и всё. Любое, абсолютно любое.

Он триумфально глянул на меня, явно придерживая козырного туза в этом споре.

– Расскажу тебе одну историю, между прочим, это исторический факт, а не сплетни из газетенки или интернета. Итак, знаешь, кто такой Христофор Колумб?

– Не перегибай, – бросил я. Он понял.

– В общем, колонизация нового континента – процесс небыстрый. И на первых этапах колонизаторы полностью зависели от местных жителей, пахать и сеять они еще не могли и нечем было, поэтому кормились тем, что добывали и обменивали у местного населения. Однажды вождю местного племени надоело их кормить, и он заявил, что больше иноземцы ничего не получат. Это грозило голодом. Тогда Колумб, образованный европеец, понимающий, что знания – сила и преимущество, нашел гениальны выход. Он пригласил вождя к себе в день солнечного затмения, астрология ведь была очень развита уже тогда, он рассчитал время так, что вождь оказался у него за несколько минут до начала явления. И тогда он прямо сказал вождю, что европейцы – союзники богов и что он умеет управлять солнцем, и если вождь не даст ему всё, что он хочет, он закроет солнце и погрузит мир в вечную тьму. Вождь послал его подальше, а Колумб, усмехнулся и говорит: «Ну, сам виноват», хлопнул в ладоши или произнес «заклинание», никто точно не знает, но солнце действительно стало исчезать. Необразованный суеверный вождь упал на колени и стал молить вернуть светило, каяться и сулить всё, что пожелает такой могущественный человек. Ну, и когда Колумб «простил» его, солнце вернулось. Вот тебе и чудо. Как и любое другое.

Я хмыкнул и кивнул. Это был сильный аргумент. Но одна история обмана не может быть мерилом целого мира, в котором мы – как человек со свечкой в подземном лабиринте, и если на то пошло, я тоже видел кое-что чудесное, по крайней мере, мне оно показалось именно таким, поэтому я не сдавался.

– Ну, а про клиническую смерть я даже знаю, что ты скажешь: мол, наш мозг устроен-то по одному принципу, и по каким-то ещенеоткрытым причинам, в момент кислородного голодания он продуцирует совершенно одинаковые галлюцинации или видения….

Юра активно закивал и развел руки в стороны, как бы говоря, вот видишь, ты не такой глупый, сам дошел наконец до истины.

– Но ты не учитываешь одну решающую мелочь, – я хитро улыбнулся, – почему-то все люди, из разных стран с разными вероисповеданиями, или полным его отсутствием, и культурным опытом, видят неизменно какое-то существо, решающее, останется ли душа в том мире или вернётся в этот. И вот пока мы с мольбами и проклятиями реанимируем тело, кто-то решает, оживет оно или нет. Причем тут мозг или кислородное голодание? Факт: как только душа или личность, назови как хочешь, получает разрешение или приказ вернуться в тело, оно оживает, а до этого, несмотря на все наши сверхнаучные усилия – оно мертво.

– Ну и что? – упрямо сказал Юра, хмурясь, он и сам слышал пару таких признаний из первых уст – в кардиологии люди иногда оказываются между двумя мирами.

– А то, – я сладко улыбнулся, – что ты проиграл…

И тут дверь ординаторской вдруг распахнулась, на пороге стояла взъерошенная медсестра, этот взгляд и эту ситуацию мы оба знали уже наизусть. Сценариев в нашем театре не так уж много, и все они поставлены и сыграны миллионы раз.

– В приемном – Армагеддон! – выпалила она, – автобус со школотой съехал с дороги, никто не умер, но они все там и все орут. А у учительницы и у чьей-то бабки, кажется, инфаркт. По крайней мере, они так говорят.

– Предупреждения не было… – рассеяно проговорил Юра, всё еще не отойдя от нашей дискуссии.

– Потому что ничего катастрофического там нет, – молоденькая медсестра закатила глаза, – у меня парень в полиции, он как раз туда выезжал, говорит, они еще полчаса там орали, не могли решить, в какую больницу поедут.

– Я нужен? – спросил я, обреченно вздыхая, мы с Юрой сегодня дежурили, шел уже седьмой час, и кроме нас и еще нескольких запертых в этих стенах на ночь дежурных врачей из других отделений, рассчитывать было не на кого.

– Нужны все, кто имеет медицинское образование, – отчеканила она, подмигнула нам и унеслась прочь.

– Я с тобой еще не закончил, – усмехнулся Юра, тяжело отрываясь от стола, на котором сидел. Работать никому из нас не хотелось.

– Зато я закончил, – я наставил на него указательный палец, имитируя пистолет, выстрелил и сдул воображаемый дым из ствола. – Ты готов, приятель. В следующий раз подумай дважды, прежде чем свяжешься с папочкой.

– Ну ты и говнюк! – засмеялся Юра, качая головой.

Закат погас, сумерки жадно захватывали комнату, как будто знали, что в ближайшие часы никто не потревожит их покой. Мы замкнули дверь и поплелись к лифтам, готовясь к большому скоплению недовольных людей. А на первом этаже, едва дверцы поползли в стороны, я подумал, что более удачного слова, чем Армагеддон, не подобрать. Весь этаж заполнился детьми, родителями и учителями вперемешку с сотрудниками полиции. Все они орали, что-то требовали, кто-то плакал и благодарил Господа, кто-то звонил родственникам или друзьям и орал в трубку, стараясь перекричать гвалт. Две медсестры пытались как-то организовать толпу, пока безуспешно. Из второго лифта появились дежурный хирург и травматолог, обменялись короткими красноречивыми взглядами.

– Твою мать. – С чувством бросил пожилой хирург и, тяжело вздохнув, шагнул в толпу.

Мы с Юрой не стали отставать. Из стеклянного перехода показался гинеколог в развевающемся халате. Голос у него был как у оперного певца, и поэтому, когда он возопил: «Есть тут беременные?», это услышали все, даже сквозь шум множества галдящих голосов. На какое-то мгновение все, кто был в коридоре приемного отделения, повернулись к нему. Под белым светом больничных ламп их лица казались мне лицами мертвецов, еще не знающих, что они мертвы и не желающих с этим мириться. До конца смены оставалось почти 11 часов.

Глава 4

Ночью я решил заполнять истории болезни, никогда не любил это дело, просто ненавидел, и ничего до сих пор не изменилось. Днем обычно бывает некогда, то больные, то разговоры с коллегами, так что свои я почти всегда писал по ночам. В моей вотчине прибавилось – двоих из той толпы оставили под наблюдение в моем отделении: бабушку одного мальчика, у которой, как выяснилось, был вовсе не инфаркт, а обострение желчекаменной болезни, если бы не очередь из пациентов и нервозная обстановка, я бы от души посмеялся, когда она начала убеждать меня, что у нее «взорвалось» сердце, показывая на свой левый бок.

– У вас сердце в боку? – совершенно серьезно поинтересовался я, а вокруг меня толкались и галдели люди, в смотровые забирали только тех, у кого были видимые повреждения или по настоянию врачей.

– А где ему еще быть! – заявила она с таким видом, как будто я самый непрошибаемый неуч, по какой-то чудовищной ошибке напяливший белый халат. У нее был звучный грубый голос и необъятных размеров грудь, увешанная иконками на цепочках, как иконостас в церкви.

– В верхней левой половине груди, – пояснил я, – а теперь: ваше дело – рассказать, что болит и как, а ставить диагноз – мое.

Нисколько не смутившись, она начала описывать события дня, начиная с того момента, как прозвенел будильник, и никак не приближаясь к нужной мне информации. Вот поэтому мы все и вздыхали, и ругались тихонечко самыми грязными словами – когда времени нет, и тебя ждет толпа таких же больных людей, обязательно найдется идиот, начинающий рассказывать про что угодно, кроме того, о чем ты его спрашиваешь. Я узнал про соседку с диабетом, про ее сестру с пороком сердца, про то, как она предчувствовала, что случиться недоброе, потому что ей приснилась тухлая рыба, а это всегда к неприятностям… Опыт – я понял, что меня ждет еще час подобных россказней, поэтому прервал ее:

– Вы слышали мой вопрос? Вы его поняли? Я спросил: что у вас болит. Мне не нужно знать про ваши сны и диабет соседки, вы видите, какая толпа, и всем нужна помощь, отвечайте по существу, пожалуйста.

Обычно в такие монеты они недоуменно возражают: ну так я и рассказываю! И начинается:

– В 56-м, помню, погода была отличная, мы поехали на дачу, и там жарили шашлык…

Я: так, я спросил вас: давно у вас камни в желчном?

Он или она: ну так я и рассказываю! Так вот. Мы пожарили шашлык, поели, сестра так шутила в тот день, потому что выходила замуж через неделю, она умерла 7 лет назад от инсульта… ну, я поел, и потом вдруг во время смеха меня что-то кольнуло.

Я: и тогда у вас обнаружили камень?

Он/она: неет! Просто тогда я переел, а это же тоже важно. А камень обнаружили в 63-м, я тогда на море был…

В общем, вы поняли.

Устроив наконец эту бабку и одного подростка 16-ти лет с подозрительными хрипами в легких в палате, я сделал вечерний обход, выслушал с десяток всевозможных жалоб и недовольств, узнал, что все мы, медики, алчные сволочи от одного милейшего дедушки с гипертонией, а потом, раздав указания медсестрам, наконец закрыл за собой дверь ординаторской. Есть не хотелось, я заварил чай, но после первого глотка почувствовал тошноту, чай на пустой желудок для меня никогда не был хорошей идеей. Попытался закурить, тоже не пошло, и тогда я понял, что тянуть бесполезно, всё равно мне придется их писать.

Включив радио, я устроился за столом, доставая из шкафа целую кипу незаполненных историй, за окном завораживающе горели огни района, как россыпь самоцветов на черном бархате ювелира, даже сквозь неприятный белый свет в ординаторской я видел это великолепие, по радио передавали какой-то хит-парад, я понял, что заслужил немного удовольствия. Меня ждала еще целая ночь, и неизвестно, чем она будет наполнена – но точно не сном, это я уже успел усвоить за годы работы – так что, надо ловить эти редкие моменты тишины и покоя, использовать время для себя, когда мир бывает так щедр, что дает его тебе. Я встал и открыл окно, это была моя вишенка на торте – ночной весенний воздух, уже начавший освобождаться от вони машин и прочей активности людей. После полуночи он станет таким пьянящим, что я буду вдыхать его до головокружения и никак не смогу надышаться… всё это я уже знал и проживал неоднократно, и в этом тоже видел удовольствие – когда тебя окружает мир, знакомый до мелочей, предсказуемый и понятный, и такой комфортный. Еще одна песня, говорил я себе, завороженно глядя в окно и ловя прохладный ветер, залетающий с улицы, еще одна, а потом – писать.

В интернете я прочитал про прокрастинацию, и тут же нашел все симптомы у себя, как это обычно и бывает, но почему-то она обострялась у меня только в отношении того, что мне делать не хотелось, поэтому я вывел свою теорию: нет никакой прокрастинации, есть то, что нашим душам не по нраву, а наше общество почему-то устроено так, чтобы максимально закабалить и лишить радости человеческое существо. В общем, в этой статье говорилось, что помочь в борьбе с нежеланием делать нелюбимые дела – звучит уже как форма издевательства, да? – помогает награда. Да-да, как для дрессировки животных. Выполнил команду – молодец, вот тебе угощение. Поощряйте себя, призывал автор статьи, такой же садист, сделавший бы карьеру в нацистском концлагере, не хочется убирать квартиру – купите себе пирожное и не позволяйте себе есть его до окончания уборки. Короче, я решил, что узникам общественного концлагеря, каким я чувствовал себя каждый раз, садясь за эту нудную писанину, полагается чем-то себя порадовать, вот я и решил, что как только напишу, хотя бы 5 штук, сварю себе кофе – кофеварка у нас была, даже совсем новенькая, подарок администрации района на прошлогодний день медработника – достану свои съестные припасы, может быть, даже сгоняю в буфет на первом этаже и прикуплю что-нибудь сладкое, выключу свет и буду любоваться огнями и вдыхать свежий, пахнущий новой жизнью ночной ветер…. Я так далеко зашел в своих приятных мечтах, что даже позволил себе надежду на короткий сон на продавленном диване. Юра, в отличие от меня, никаких проблем со ном на работе не испытывал, так что я точно знал, что он меня не потревожит. Если наши дежурства совпадали, и мы были свободны, мы гоняли чаи и спорили или просто болтали о всякой ерунде до полуночи, потом он, как ребенок, начинал зевать и потирать глаза, а где-то в половине первого я всегда оставался в блаженном одиночестве. Было уже почти 12, и я решил, что вряд ли он придет, у него тоже хватало бумажной работы, а возможно, он уже устроился в своей ординаторской и болтает по скайпу с женой. Мне болтать было не с кем, за 41 год жизни я так не испытал желания видеть рядом одну и ту же женщину постоянно. Иногда я в шутку называл себя Джорджем Клуни, хотя, конечно, и по внешним данным и по стоянию банковского счета и близко к нему не стоял. Однако Джорджа всё-таки окольцевали, ехидно напоминали мне дамы или семейные мужички с нескрываемым злорадством. Поговорим об этом, когда и мне будет за 50, усмехался я в ответ.

А теперь не уверен, что проживу так долго.

Но, возвращаясь к той ночи перед поворотным днем в моей жизни, я могу вспомнить полную цепочку моих мыслей, я помню всё теперь, потому что След всё еще на мне, и я помню даже, как ветерок, влетающий в окно, шевелил листы истории, которую я заполнял. Я изо всех сил пытался концентрироваться на работе, но от скуки и однообразия этого занятия мысли всё время разлетались прочь, в голову лезли самые несущественные мелочи: обрывки песен, воспоминания о школьных годах, студенческие похождения, даты ближайших распродаж в магазинах, разговоры с коллегами, мечты об отпуске… и наконец мысли закономерно вернулись к последнему спору с Юрой. Точка ведь поставлена не была, поэтому мой мозг радостно ухватился за возможность сразиться сам с собой.

Любое чудо – это неполная картина или неправильно понятые факты.

Эта фраза, должен признать, крепко засела у меня в голове. В ней был смысл, была сила, и я понял, что если буду мерить жизнь именно такой мерой – найду доказательства того, что это и есть Истина. Но тут я вспомнил слова Эйнштейна: есть 2 способа прожить жизнь: считать, что никаких чудес нет, или считать всё чудом. Гениальнейший человек.

Сам я перед собой такой выбор не ставил, но теперь, после той истории, я подумал, что должен наконец решить, на каком из двух берегов я. А ведь я так и не решился никому рассказать, сам не знаю, почему, может, из страха быть осмеянным или из страха, что мне не поверят… а может, я просто сам не мог решить, во что верю и что со мной произошло, поэтому, не имея своей точки зрения, не решался впустить в эту историю посторонних судей. Я хотел сам сделать выводы и сомневался, что кто-то, не видевший и не переживший этого, сможет судить вернее меня.

Чудо или обычное заблуждение? Перед моими глазами встала картина той ночи, свет фонаря, отражающийся от блестящего асфальта, потому что весь день шел мокрый снег, и тот парень, лежащий на дороге. Я вспомнил, как бежал к нему, зачем-то выкрикивая: «Я врач!», хотя никого, кроме нас двоих, там не было. Пустая улица, глубокий вечер последнего зимнего месяца, пьяный водитель и неудачно оказавшийся на дороге пешеход. И один одинокий врач, решивший, что ему жизненно необходимо выпить банку пива перед сном. Если бы я остался дома в тот вечер, этой истории не было бы вообще, то есть, она была бы, но без моего участия. И уж точно мне не пришлось бы уезжать к черту на рога, в крошечную поселковую амбулаторию. Так что, прокручивая в голове тот странный период моей жизни, я прихожу к выводу, что на самом деле всё это началось именно в тот влажный зимний вечер. Этот как подхватить вирусную инфекцию – ты заболеваешь не мгновенно, ты продолжаешь жить, строить планы… а вирус, уже проникнув в твой организм, внедряется всё глубже, захватывает тело, набирается сил, чтобы рвануть. И однажды ты просыпаешься с температурой и обнаруживаешь, что не можешь встать с кровати, а все твои планы пошли коту под хвост. Вот примерно так же мне видится вся эта странная история. Тот парень, случай с ним, был вирусом, который я, еще не ведая, уже впустил в свою жизнь.

Я тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на историях болезни, я ведь решил работать, как бы скучно и неприятно мне ни было занятие. Какое-то время мне удавалось концентрироваться на написании диагнозов и планов лечения, но потом заскучавший разум снова соскользнул в тот зимний вечер и наш сегодняшний спор. Человек, никогда не видевший гигантскую волну-одиночку, может до хрипоты спорить, утверждая, что ее нет и по законам физики быть не может, но выжившие моряки знают, что это не миф и не байка. Юра так легко спорил и стоял на своем, потому что за всю свою жизнь не видел ничего, что не укладывалось бы в его привычную концепцию мира, такие ситуации обычно любят киношники: религиозный фанатик вдруг встречает инопланетянина, высмеивающий страх перед призраками сам становится их жертвой, врач-психиатр вдруг получает по башке от терминатора и т.д. Но кино не жизнь, там всё происходит для простых целей: двигать сюжет вперёд и держать зрителя у экрана; в жизни зрителей нет, а сюжет нам, участникам представления, не известен.

Почему это произошло с мной, а не с Юрой? Почему это вообще должно было произойти? Я никогда не был суеверным или религиозным, не был и атеистом, я верил во что-то, сам не знаю, во что. Никогда не задумываясь над этой темой – у врачей, знаете ли, не так уж много времени на самокопание, и обычно, когда оно появляется, мы тратим его на профессиональное нытье (Что я сделал не так? Почему он умер? Мог ли я его спасти? Может, мне не место в медицине?) или на личные драмы (Я так одинок. Работа забирает всё время. Это мое служение человечеству или проклятье? Меня ждет одинокая старость и дом престарелых, где я буду всем рассказывать, что в прошлой жизни был врачом, и всем будет плевать, еще один старый пердун, считающий, что ему кто-то что-то должен только потому, что он умудрился не окочуриться в положенный срок, то есть сразу после выхода на пенсию), после той ночи я поневоле стал размышлять о мире, и о том, как мало нам известно о его устройстве. Я мог бы рассказать то, что случилось со мной тем поздним вечером, переходящим в ночь… да только не мог. Как рассказывать то, что сам не понял и не до конца принял? Когда ты не имеешь твердого решения, каждый может легко перетянуть тебя на свою сторону, а где гарантии, что тебе туда надо?? Опять же, услышанная из чьих-то уст, история теряет свою истинность, но приобретает красоту. Когда солдаты ползают в крови и грязи, превозмогают боль, страх, или жертвуют жизнью, смотрят в глаза умирающим друзьям – вряд ли это ощущается ими как нечто интересное, душеподъемное и красивое, а вот истории об этом, покрытые правильными оборотами речи и пафосными словами, идут на ура в книгах, фильмах или просто за пьяным столом. Если тебя там не было – ты не можешь знать Истину, и это закон. И те, кому эту историю потом преподносят в причесанном парадном виде, вовсе не обязаны в нее верить, тоже факт. Юра высмеял бы меня, осквернил своим неверием и зашоренностью то, что я, возможно, сочту чудом или своим глупым заблуждением – в этом случае насмешники тоже ни к чему. Поэтому я и промолчал, ввязался в этот спор, надеясь в нем найти Истину, принять наконец решение… Но знаете, что я усвоил за годы жизни? Истина в спорах не рождается, а вот разобщенность – да.

И снова блестящий асфальт, я бросил свои банки с пивом – благо, они были железными – прямо на тротуар и бросился на дорогу, даже не подумав, что там могут быть и другие машины. К счастью, их не было, не было никого, кроме молодого парня в оранжевом пуховике и зеленой шапке, лежащего на проезжей части с раскинутыми руками. Водитель скрылся, а я не запомнил марку машины… черт, я ведь не смотрел даже туда, пока не услышал визг тормозов и глухой, объемный какой-то звук удара. Когда я повернул голову, машина уже уносилась прочь, сверкая задними огнями, а я, быстро преодолев секундное оцепенение, бросился к пострадавшему, сообщая пустой улице, что я врач. В сыром воздухе февраля время как будто остановилось, адреналин ворвался в мою кровь, я не видел ничего, кроме лежащего на дроге тела, и одновременно видел всё, что касалось этого парня – его острый нос, букву N на белых кроссовках, темные капли мокрой грязи на штанах и рукавах крутки, я искал глазами кровь, ощупывая взглядом каждый миллиметр асфальта и его тела, но так ничего и не нашел.

Стоп. Так я до рассвета не напишу ни одной истории, строго сказал я себе, и не останется время на сладкое – созерцание ночного города, на чай с пирожным из буфета… мы зачастую сами крадем у себя жизнь, вернее, ее остатки, после того, как основную ее часть уже украла система. Не надо форсировать события, сказал я себе, это как содрать корочку до того, как процессы восстановления под ней будут завершены. Понимание придет само, со временем, когда наш великий подсознательный ЦРУ, по мнению Юры, проанализирует все данные, сопоставит с опытом и имеющимися знаниями и вынесет вердикт. Вот тогда и буду думать: согласен я с ним или нет. А пока – за дело.

Я склонился над ненавистным документом – заведующий отделением любил повторять, что мы пишем их не для себя и не для больного, а для прокурора – и начал выводить название медикаментов и набившие уже оскомину фразы типа «самочувствие удовлетворительное, жалоб нет» и «лечение по плану», по радио Джо Кокер запел о простых вещах, которые ничего не стоят, но делают нашу жизнь по-настоящему счастливой, я вздохнул и погрузился в работу, грезя о тех самых простых вещах вроде чашки кофе и блаженного безделья. Приняв решение не думать больше о той ночи, по крайней мере, сегодня, я испытал настоящее облегчение, ответ не был найдет, но никто и не требовал его от меня, еще одна простая и такая приятная вещь.

Когда я подходил к концу 3й истории, дверь распахнулась – дурной знак, а через минуту я уже бежал, забыв о той ночи, о ночных огнях и кофе из новенькой кофе-машины. Мальчик, которого я оставил под наблюдение из-за хрипов, умирал, и я бежал, не проклиная всё, а боясь, что эту гонку со смертью мне не выиграть. Сначала он проснулся от удушливого страха, так сказали его соседи по палате, попытался вскочить с кровати, но упал, разбудив остальных 2 – всего их было 5 человек – он успел сказать, что ничего не видит, а потом вместо членораздельной речи остальные напуганные больные услышали бульканье и тянущиеся звуки. Влетев в палату, где он всё еще лежал на полу – медсестра не решилась его трогать и перемещать, даже не перевернула – я понял, что проиграл, хотя он был еще жив. Наклонившись над ним, я увидел, что его лицо превратилось в маску, левая половина поплыла вниз, как будто одной стороной он угодил во временную бурю, которая состарила левую часть его тела на 50 лет, левая рука лежала рядом, но превратилась в скрюченную клешню. У него ведь были хрипы, сраное подозрение на бронхит, думал я, отдавая распоряжения набежавшим медсестрам, я делал это на автомате, а какая-то часть меня продолжала недоумевать: у него ведь совсем не было жалоб! Черт возьми, ему всего 15 лет! Мы отвезли его в реанимацию, поставив на уши всю больницу, вернее, всю, кроме гинекологии, эту область хоть можно было исключить, ха-ха. Я сидел над ним, молясь неведомым богам и ему самому, просил не делать глупостей, не сдаваться, но к утру он умер, время смерти: 5 часов 3 минуты.

Ночь забрала еще одного.

Я брел к себе на этаж по лестнице со 2-го этажа, где была реанимация, и накрытое простыней не выросшее еще тело стояло у меня перед глазами. Что я скажу его родителям? Что вообще можно сказать людям, потерявшим ребенка на фоне полного здоровья? Они даже не хотели оставлять его в больнице, он и сам не хотел, понятное дело, подумаешь, немного кашляет, немного хрипит… сейчас они спят и не знают, что больше у них нет сына, что вчера был последний раз, когда они говорили с ним, что он уже не вырастет, ему не придется выбирать ВУЗ или идти в армию, он стал еще одним павшим на поле боя жизни и смерти, его сражение пришлось на ночь, а это заведомо проигрышное время.

Я отшвырнул ненавистные истории, чувствуя ватный камень в груди, звучит как бред, но именно так я и чувствовал – тяжелый и какой-то мягкий ком, распирающий там, где мне всегда казалось, должна быть душа – в середине грудной клетки. Я знал, что не виноват, но знал также, что он умер, и все пирожные и огни ночных городов не могли свалить этот ватный камень с моей души.

Не зажигая свет, я сидел и смотрел на огни за окном, как и мечтал, но радость моя была отравлена. Вот вам и вся суть жизни.

Я ждал рассвета и курил, как тысячи ночей до и после, и спрашивал себя: стоила ли военная кафедра всех этих горьких предрассветных часов? Я зал, что это пройдет: в глубине души знал, что я на своем месте и в случившемся нет моей вины… но в такие минуты я также знал, что проклят, и проклят навсегда.

В этот раз, как сотнях до него и сотнях после, не было никаких чудес – или неправильно понятых фактов, если хотите – мальчика отвезли в больничный морг, патологоанатом выяснил, что у него была не выявленная патология сосудов головного мозга, финал был неизбежным, и в любом случае был бы неожиданным. Но вряд ли это принесло хоть какое-то облегчение его рыдающей матери и враз постаревшему отцу.

Сменившись утром, я не ушел, пока не приехали родители этого мальчика, я считал своим долго сообщить им лично. Его мать, такая милая и улыбчивая вчера, сегодня напоминала королеву проклятых, не дав мне сказать и двух слов, она накинулась на меня, хотела ударить по лицу, но муж успел перехватить руку. Такое случается, и чаще, чем вы думаете, так что у меня хорошая реакция, а иногда я и сам могу угомонить слишком буйно переживающего, но в тот раз я просто стоял, устало глядя на них обоих. Я не знаю, что чувствует мать, теряя ребенка, но я понимал, что не смею ее судить. Хотя бы потому, что ее горе было искренним.

Глава 5

Большие города не спят, а к 9 утра они окончательно стряхивают себя остатки ночи. Я вышел из больницы в начале 10-го, чувствуя себя как инопланетянин, попавший во враждебную среду. Дежурные врачи почти все разъехались, Юра предложил подождать меня и отвезти домой, но я отказался. Мне хотелось пройтись пешком, хотелось, чтобы свежий утренний ветер выдул эту ужасную ночь из моей головы. Я никогда не брал машину на дежурство – после бессонной ночи реакция в любом случае не та, и я слишком уставал, чтобы напрягаться и следить за дорогой, так что я ездил на автобусе или маршрутке. Перед воротами больницы как раз была остановка, но я прошел мимо. Широкий проспект, на котором располагалась наша больница, уже был забит машинами, людьми и шумом, день начался, а для меня он только закончился – неприятное чувство даже после самых спокойных дежурств, а сегодня я просто физически ощущал, как иду против «потока», против самой природы. Я прошел мимо маленького семейного кафе, где мы обычно собирались после смены и отмечали все дни рождения или другие праздники, не требующие сбора всего коллектива больницы. Из открытой двери пахнуло кофе и свежей выпечкой, но я снова не остановился, кофе за эту ночь я напился, а к выпечке на голодный желудок был равнодушен. Солнце было таким ярким, что, казалось, выжигало мои глаза, и подумал, что к этому утру больше подошли бы тяжелые черные тучи… но когда природа нас слушала?

Я жил в этом районе, но довольно далеко от больницы, и мне приятно было думать, что я могу вот так идти и идти, не ограниченный маленьким пространством поселка или городка, поэтому я и перебрался в большой город – не выношу ограничений. Я снимал двушку в новостройке, и в отличие от больницы, из окна моей домашней обители открывался «чудесный» вид на соседние дома, натыканные, как иголки на спине ежа, и это, не смотря на 7 этаж. Чем-то всегда приходится жертвовать, да? Конечно, на окраине и в пригородах был большой частный сектор, где селились совершенно разные слои населения, там можно было увидеть и маленькие домики с покосившимися заборами и огромные дома на полквартала. Я не беру в расчет такие сомнительные района как Речной, там-то сплошь частные дома, но это гнездо нищеты и криминала. Не знаю, почему так вышло, историей города я как-то не интересовался, и никто сам меня на эту темну не просветил. Были и районы средней паршивости вроде Трех Мостов, от которого нас отделяла железная дорога, и Южного Склона, но там тоже преобладали высотки, а у ж ближе к центру невозможно было встретить ничего ниже 6 этажей. И я любил эти каменные джунгли, это была моя стихия, и мне нисколько не жаль было переплачивать за тесную двушку в приличном районе, хотя до центра всё равно приходилось добираться поездом. Александрит – район уверенно удерживающий репутацию обители среднего класса, мои соседи работали либо в банках, либо в частных компаниях, во дворе стояли хорошие иномарки, стены и подъезды не были исписаны, а по вечерам подростки собирались на лавочках разве что потравить байки и похвастать дорогими телефонами, все они были нацеленными на светлое будущее и большие достижения, хотя почти никто не учился в частных школах, но все учились хорошо и стремились оправдать свои в первую очередь большие ожидания. Правда, это был хороший район, этакая мини-версия современного мегаполиса, где каждый занят своим делом, и жизнь кипит; многие ездили на работу в центр, вторая половина работала здесь, почти никто не выезжал в другие районы, разве что по единичным делам. Хотя, сколько ни пытаюсь, не могу представить своих чистеньких соседей с активной жизненной позицией, едущих по делам в Речной… какие у них могут быть там дела? Я и сам предпочитал в свободное время гулять по району или в центре, иногда бывал в Серебряном Парке – резиденции городской элиты, вот там было на что посмотреть! А сомнительные и грязные сектора города я оставлял без внимания, на разруху и безысходность я уже насмотрелся в поселковой амбулатории.

Как я предполагал, по мере удаления от больницы и событий, произошедших там, мое настроение начало улучшаться, солнце, хоть и слишком яркое и вообще не греющее, всё равно дарило энергию, и пройдя до пересечения улиц Мира и Свободы – почти таких же широких, наполненных деловой жизнью – я уже почти избавился от ощущения своей инородности в этом дне. Я решил, что пройдусь еще немного, может быть, куплю себе какой-нибудь фаст-фуд, такой восхитительно жирный и вредный для здоровья, но не для души. Я знал одно местечко, как раз на улице Свободы, небольшой ларек с тремя столиками пред ним, причем стояли они круглый год, там часто останавливались полицейские и врачи скорой помощи, чтобы быстро выпить чаю и подкрепиться чем-нибудь очень калорийным. Я и сам любил бывать там, правда места за столиками мне редко доставались, но у меня было свое любимое место. Обычно, взяв чай и двойной гамбургер, я шел в сквер чуть ниже по улице, и там, наслаждаясь тишиной, ел свой обед или ужин, в зависимости от времени дня. Да, подумал я, вот что мне сейчас нужно – много калорий, насыщенный вкус и тихое место на свежем воздухе. Плечи мои расправились, на лице даже заиграла легкая улыбка, я устремился к ларечку с необычным названием Бахр-Юсуф, хозяин, пожилой египтянин, сам обслуживал клиентов, всегда улыбался и говорил, что мечтает открыть большой ресторан. Я покупал у него еду уже лет 5, но пока он даже не расширил свой бизнес.

Я шел по правой стороне, уворачиваясь от прохожих, как и они от меня, все куда-то спешили, никто ни на кого не смотрел, и я вновь ощутил себя дома: вот за это и я любил больше города, за возможность быть в потоке жизни, но быть изолированным. Улица плавно спускалась, уводя глубже в район, я почувствовал в ветре запах еды, желудок приветственно заурчал. Мимо меня прошли два подростка, несущие стряпню из Бахр-Юсуфа, я понял, что уже завидую им, до этого момента я и не осознавал, насколько голоден был.

Места за столиками снова не было, и это снова не расстроило меня. Доставая бумажник из рюкзака – да, я хожу с рюкзаком, в кроссовках, и часто отдаю предпочтение широким штанам, хотя понимаю, что на мою долговязую фигуру всё это не очень – я встал в короткую очередь из работников офиса и стайки студентов. На этой улице было училище дизайна, поэтому разноцветные волосы, обилие пирсинга и странные стилистические решения в одежде молодых людей никого не удивляли.

– Привет, Бакари! – я совершенно искренне улыбнулся хозяину, как всегда пребывающему за прилавком, – как жизнь?

– А, доктор Симеон! – он расплылся в золотой улыбке, седые волосы резко контрастировали со смуглой кожей и совершенно молодыми лучистыми глазами. Вообще-то, меня зовут Семён, но он ведь был иностранцем, поэтому я его никогда не поправлял. – После ночного? Гиро или двойной гамбургер?

– После сегодняшней ночки, – я надул щеки и с силой выдохнул, – мне хочется побольше и пожирнее…

– Королевская шаурма для вас! – радостно не то заявил, не то предложил он, – кофе в подарок!

– Благодарю, но кофе с меня хватит, – усмехнулся я, протягивая деньги, – сдачи не надо.

– Много благодарности, доктор Симеон. – улыбнулся он, – когда я с сыновьями открываю ресторан, вам всегда быть скидка! Он и на ваши чаевые будет открываться!

– Удачи тебе и твоим сыновьям, Бакари, – пожелал я, я всегда оставлял чаевые и слышал про ресторан примерно с первого посещения.

– Храни вас Аллах. Что вам, юный девушкэ? – он уже переключился на стоящую за мной девицу с ядовито розовыми косичками и серьгой в брови.

Когда я добрался до сквера, моя огромная щаурма с говядиной еще даже не начала остывать. Свободных лавочек было предостаточно, но я подумал, что сидеть еще холодно, и пошел к мемориалу Матери и Ребенка, его окружало широкое каменное заграждение примерно мне по пояс высотой, я намеревался использовать его как стол. В этой части сквера было совсем пусто и тихо, только птицы выводили радостные трели – лучше просто быть не могло. Я кинул рюкзак на светлый широкий каменный полукруг и, облокотившись на локти, начала свой завтрак. Конечно, было бы лучше завтракать, как и полагается, после сна, но в дни дежурств весь распорядок дня летел к черту. Зато я наемся, приеду и сразу завалюсь спать, с блаженством думал я, не буду тратить время на разогрев еды, на скучные посиделки в маленькой кухне в одиночестве… вместо этого я вдыхал чистый воздух, пахнущий весной, и любовался пронзительным синим небом, а передо мной трехметровая бронзовая женщина нежно тянула руки к гигантскому ребенку.

Пока я ел, мыслей в голове не было, кровь, как и всё внимание, покинули мозг и переместились к желудку, я и не заметил, как уничтожил огромную порцию фаст-фуда, даже укусил салфетку напоследок, ветерок трепал мои почти не тронутые сединой волосы, даже телефон ни разу не запиликал, я как будто выпал из суматошного и полного печалей мира, и это было именно тем, о чем и я мечтал. Я посмотрел на набирающее яркость небо и пожалел, что не взял чай, попью дома, решил я, но мне еще не хотелось уходить, здесь было так хорошо, мне не хотелось прерывать эту иллюзию. Где-то шумели машины, люди спешили и опаздывали, политики врали и призывали к чему-то, террористы убивали, кто-то умирал, кто-то оплакивал мёртвых… а я просто был вне этого хаоса, один на один с весной.

Я зажмурился и сделал глубокий вдох, подставляя лицо солнцу, деревья еще не обзавелись листвой, так что оно свободно проникало сквозь ветки деревьев вокруг монумента. Голуби ворковали и собирали крошки, оставленные кем-то до меня, вдруг один из них, совершенно белый, вспорхнул и уселся на голову бронзовой Матери, еще секунда, и у нее на лице появилось то, что обычно оставляют после себя птицы. Белая клякса немного сползла и остановилась точно под глазом с моей стороны. И эта маленькая смешная деталь враз изменила мое восприятие – теперь мне казалось, что Мать плачет, птичий помет до жути напоминал слезу.

Всё мое настроение вдруг куда-то улетучилось, события ночи снова накатили. Жизнь – мерзавка, если ты получил рану, она сделает всё, чтобы насыпать туда побольше соли, и не важно, царапина ли это или огромная дыра с рваными краями. Я снова подумал о мальчике, который умер у меня на глазах, его мать сейчас наверняка льет слезы или сидит безучастная, накачанная успокоительными, и тупо смотрит в одну точку. Монумент передо мной стал казаться мне памятником всем матерям, потерявшим своих детей, а это так противоестественно, и потому так жутко. Она плачет и тянет руки к ребенку, которого больше не обнимет…

Я тряхнул головой, кляня голубя последними словами и в глубине души понимая, что он не виноват, никто не виноват в том, что мы смертны и так пугающе уязвимы.

Сосед по палате говорил, что мальчик проснулся от кошмара, что ему было страшно, а потом он просто упал. И эта мысль не давала мне покоя: почему за мгновения до катастрофы его душа или сознание, в общем, его личность, почувствовала ужас? Он видел Смерть? Она пришла к нему во сне и предупредила, что заберет его с собой куда-то во тьму и неизвестность? Или его душа слишком поздно получила предчувствие беды и стала жать на тревожную кнопку, но опоздала? Почему он просто не впал в кому во сне? Почему он проснулся, чувствуя этот дикий страх?

Мозг не спит, подсознание, этот великий ЦРУшник нашего тела, сканирует свои владения каждую секунду. Он выявил катастрофические необратимые процессы в теле, сразу дал знать, но сделать уже ничего было нельзя. Одна версия. По другой, уже поврежденный и некорректно работающий мозг стал продуцировать кошмары, которые и разбудили мальчика за мгновение до полного отказа.

Так сказал бы Юра.

А я бы сказал: иди к черту.

Рывком забросив рюкзак за спину, я нахмурился и побрел домой.

Глава 6

В почтовом ящике скопилось столько макулатуры, как будто меня не было неделю, а не сутки – еще одна прелесть больших городов. И никакие домофоны или консьержи не останавливают тех, кто набивает ящики всеми этими навязчивыми рекламными буклетами и брошюрами. А ведь среди них есть еще счета и скидочные купоны, поэтому, обреченно вздохнув, я вытащил всю кипу и побрел к лифту. Усталость вдруг навалилась на меня, как валун, сорвавшийся с горы, я уже не хотел ничего, кроме горячего душа и, хотя бы, 5 часов сна – больше я себе не разрешил, понимая, что ночью не усну, а утром мне опять на работу. Лифт ехал целую вечность с 16-го этажа, а в то утро я был уже не в состоянии ползти пешком на свой 7й. В зеркале кабины на меня уставился осунувшийся мужик с мешками под глазами, белый свет, льющийся с потолка, сделал их особенно резкими и темными, а нос – огромным, как и уши. Гоблин, заключил я, такой рожей только детей пугать… А может, хватит уже про детей, одёрнул я сам себя и вышел из кабины.

Лестничная клетка была пуста, 4 запертые двери, но я всё равно с опаской покосился на соседнюю от моей, там проживала пенсионерка, еще одна достойная представительница племени халявщиков, считающая, что если я врач, значит, я уже не человек, а робот, обязанный круглые сутки консультировать ее по любому пустяку, забыв про личную жизнь и естественные потребности организма. Знаете этот прикол: бабушки у подъезда называли Лену/Катю/Люду проституткой и наркоманкой, но она не возражала – лишь бы не узнали, что она врач. До боли жизненный прикол.

Я начал доставать ключи, сонливость, видимо, сделала свое дело, координация моя явно сдала, ключи я уронил. Они загромыхали на весь подъезд, как будто обрушилась крыша мира, а не связка ключей, поморщившись, я наклонился и тут услышал гораздо более ужасный звук – соседняя дверь открывалась.

– Семен? – выкрашенная в ядовито-рыжий цвет голова соседки выглянула и начала поворачиваться в разные стороны. Почему так быстро, вертелся в моей голове вопрос, она что, караулила под дверью, что ли?! – Семен, это ты шумел?

Подавив сильный приступ раздражения, я сделал глубокий вдох и только потом подцепил ключи и разогнулся, в глазах немного потемнело, нехорошо.

– Да, Марья Геннадиевна, – сухо ответил я, всем своим видом демонстрируя, что не настроен вести беседы. Надежда, она ведь умирает последней, помните? – Уронил ключи, засыпаю на ходу после дежурства.

– Ой, а у меня пищеварение опять сорвалось, наверное, – напрасно я надеялся, как говорится, от пиявки просьбами не избавишься, как, впрочем, и от любого паразита. А эта женщина была паразитом в человеческом обличие, я таких много повидал в силу профессии. – Слабость какая-то, всё лень, вот сижу весь день у телевизора…

Там бы и сидела, подумал я, вставляя ключ в замочную скважину. Я знал, что за этим последует и уже начал злиться.

– Ты должен меня выслушать Семён. А то в поликлинику не прорвешься…

Я повернулся к ней и подчеркнуто внимательно всмотрелся в лицо, надо сказать, пышущее здоровьем.

– Я сейчас уже мало что соображаю, давайте… – начал было я, но она меня перебила.

– Я недолго. И потом, ты же врач, ты же должен помогать людям!

– Я должен был быть дома 2 часа назад, но задержался, потому что после бессонной ночи я вынужден был сообщать родителям о смерти их ребенка. Я еле стою на ногах, и если у вас не критическое состояние, а я вижу, что это не так, я выслушаю и дам вам рекомендации, когда отдохну.

Она явно заметила, что я разозлился, но не отступала, и это еще больше взбесило меня. Пока она решала, какая реплика будет наиболее эффективной – в ее арсенале было 2 оружия: наглый напор и, если первое не срабатывало, она начинала бить на жалость – стоя за дверью с упрямым лицом, я наконец отпер замок и попытался проскользнуть на свою территорию.

– Я зайду вечером! – крикнула она мне вдогонку, невероятная наглость. – У меня там куча анализов, я принесу…

Ответом ей стала захлопнувшаяся дверь.

Вот так, опять подумал я, когда ты хочешь забыть о чем-то, жизнь вынуждает тебя повторять это снова и снова. Бросив пачку корреспонденции на тумбочку, я начал стаскивать куртку и кроссовки и с раздражением заметил, что координация снова меня подвела – конверты и рекламные буклеты рассыпались веером на ковер в прихожей, часть всё же осталась на положенном месте. Я протянул руку, чтобы сгрести их, и тут увидел среди пестрых рекламных рассылок и знакомых бело-синих счетов абсолютно черный конверт из матовой бумаги. Таких я раньше не видел. Какая-нибудь пафосная компания или элитный магазин, подумал я, но почему-то протянул к нему не всю руку, как собирался, а лишь погладил пальцем. Бумага была как будто бархатная. Приятное ощущение.

– Ладно, и что там? – пробормотал я, собирая все валяющиеся бумаги, кроме черного конверта. – Опять магазин? Или что…

Я, не глядя, вернул всю кипу на тумбочку, на этот раз ничего не упало, а второй рукой взял конверт. Где-то за спиной только сейчас хлопнула дверь – Марья Геннадиевна наконец свалила в свою обитель. Этот звук захлопывающейся металлической двери был как удар гонга. Невероятно, но на конверте стояла восковая печать, белоснежная, а на ней выдавлен какой-то символ вроде согнутой трёхлистной веточки. А они не мелочатся, подумал я, сам не зная, кто эти «они». С возрастающим любопытством и некоторым сожалением я сломал печать и открыл конверт.

В нем была небольшая картонная карточка, но она была глянцевой, в отличие от конверта. Я вытряхнул ее со всевозрастающим любопытством, она тоже была абсолютно черной, по крайней мере, фронтальная поверхность, на ней изображалась изящная женская рука с единственным перстнем – большим и овальным с каким-то темно-синим камнем, блёстки в этом непрозрачном камне сияли и были выпуклыми – тоже не мелочь. Несколько секунд я любовался картинкой, лаконично и красиво, вот что я тогда подумал, и эти блёстки на темном фоне – очень удачное решение. Ювелирный магазин для богатых, пришла догадка, но я не стал тратить время на ее додумывание, просто развернул карточку тыльной стороной, она была белоснежной, как и печать. И никакой рекламы ювелирных изделий.

Здравствуйте, странник!

Интересное начало, подумал я, буквы были объемными, их легко можно было прощупать на бумаге, и цвет чернил – золотой. Я аж выдохнул от восхищения.

Вы верите в чудеса? А может, вы их видели?

Или задумывались о том, что знаете об этом мире слишком мало?

Наверняка вы – сосуд, носящий в себе великое сокровище – Историю, которую стоит рассказать и которую стоит услышать.

Поделитесь ею в кругу таких же Искателей и разделите их богатства, ибо Знание – это величина, которая умножается, делясь.

Окажите нам честь своим визитом, мы работаем каждую пятницу по адресу ул. Тенистая, строение 9.

Ждем вас в 19.00.

Клуб Удивительных Историй

– Черт возьми! – выдохнул я, любопытство зажглось во мне, как пожар. Тысяча вопросов закрутилась в голове, более странного приглашения или рекламы я не получал никогда.

Что это за Клуб? Я привык, что в нашем мире все что-то продают… что продают они? Места в своем подобии элитного дискуссионного клуба? Но об оплате не было ни слова. Как не было и контактов, только адрес. И такая дорогая реклама, или приглашение, не знаю, чем это было. Странно и очень любопытно. Интересно, кому еще прислали такие? И как умело они зацепили за живое – я всегда искал ответы, искал нечто, может, Истину, а посоле той истории с парнем на дороге… да, я видел что-то, чего не понял до конца и мне страсть как хотелось поделиться этим и получить мнения других людей, не таких упертых приверженцев одной теории, как Юра. Приглашение обещало, что в этом загадочном Клубе я смогу найти именно таких.

Но почему в эру интернета и коммуникаций нигде не было указано ни одного контакта, ни телефона, ни сайта, ни адреса электронной почты? Может, мошенники, тут же мелькнула мысль, опять же, в нашей реальности все либо что-то продают, либо воруют, так что невольно начинаешь подозревать что-то из двух зол нашего времени. Но что они могли украсть? Ни о чем материальном не было и слова, это было приглашение, без указания оплаты за вход, или членский взнос, или формы одежды наконец.

Надо спросить у кого-нибудь еще, получали ли они такие, подумал я. Почему-то мне не хотелось выпускать конверт и это изящное приглашение из рук, поэтому я так и прошел на кухню, держа их, как нечто хрупкое и дорогое. Сонливость как рукой сняло, и это меня совсем не радовало, но мой мозг устроен был таким образом: как бы сильно я ни устал, искра любопытства всегда превращалась в пожар, разгоняющий сумерки в моем сознании. И я никогда не отказывался от приключений, такой уж у меня характер. Иногда они выливались в неприятности, но, видя манящую своей неизвестностью дорожку, я всегда сворачивал на нее.

Я не святоша, и то, что я врач с хорошей репутацией, вовсе не означает, что я живу под колпаком, питаюсь варенными на пару овощами, не делаю глупостей и порицаю всё, что выходит за рамки моего скучного пыльного существования. Нет, я ввязывался в драки, я пробовал запрещенные вещества – у меня хватило ума и силы воли не пристраститься, это был эксперименты по познаванию жизни, которые я никому не советую – я прыгал в пропасть на резиновом тросе, я напивался до беспамятства и спал с едва знакомыми женщинами из баров… в общем, моя жизнь уж точно не была серой и правильной с точки зрения обывателя. Просто во мне всегда горел какой-то огонь, и этот огонь помогал мне со всей энергией бросаться во всё, за что я брался, будь то учеба, работа или досуг. И нет, я не дерганый экзальтированный холерик, я не размахиваю руками при разговоре и не таращу глаза, да и голос я повышаю всего раза 2 в год – кричу «С Новым Годом!» и «Ура!» на параде 9 мая со всей больницей. Этот огонь внутренний, глубокий, и это, как мне кажется, гораздо лучше, но и трудней – если передо мной встает вопрос, который я не могу решить, я буду биться, не спать, не есть и ставить на уши всё вокруг, пока не решу его. Без истерик и отчаяния, просто я должен переть, как танк, на проблему, пока не раздавлю ее. Точно как и стрессы, я не рыдаю и не швыряю вещи, мое сознание никогда не затуманивает горе или злость, но я не могу оставить ситуацию позади еще очень долго время. И какие бы мощные процессы ни происходил внутри, я умею держать их там, не позволять влиять на поведение и принятие решений.

Всё это я рассказал, чтобы вы поняли, что вопрос идти или нет в этот загадочный Клуб даже не стоял… во всяком случае, недолго. Неизвестность и жажда приключений поманили меня, а я редко мог противиться этому зову. И еще мне хотелось выяснить, что это за организация, так странно формулирующая свои приглашения – они ведь попали в саму суть, у меня была история, которую я хотел бы рассказать там, где ее услышат и поймут правильно. И да, я искал ответы, я искал знания.

Возможно, это какое-нибудь собрание двинутых на НЛО или всемирном заговоре, или рептилоидах, я этого не исключал, но это также могло быть и собранием интеллектуалов, которым так трудно найти подходящий контингент для общения. А может, это вообще какое-то тайное общество вроде масонов, заключил я, наливая чай, спать расхотелось, хотя усталость давила, а глаза начали слезиться и щипать – мой верный признак переутомления. Я устроился в кухне за столом, заливая свою королевскую шаурму горячим чаем, а мысли летели, несмотря на вторые бессонные сутки. Кого мне с собой взять? У меня было много приятелей, но ни одного близкого друга, даже не знаю, почему, наверное, как сказала мне одна из моих бывших, я не умею впускать людей в свою жизнь. Видимо, она права, мне всегда хватало общения, и всегда находилась компания, чтобы скоротать пятничный или субботний вечер, я без проблем знакомился и мог поддержать любой разговор, но ни с кем не сближался. А если все мои приятели были заняты, я прекрасно обходился без них, вот и весь показатель ценности наших отношений. И тогда, сидя в своей уютной кухне холостяка, я вдруг понял, что, благодаря этому приглашению, осознал, что никому не доверяю – вот в чем причина моей манеры общения, я радостно впускал-таки людей в свою жизнь, но не дальше прихожей, ха-ха. Маленькими глоточками отпивая чай, я ясно понял, что никому из моих знакомых не могу доверить свою историю, а ведь в Клубе мне предложат ее рассказать, черт, я ведь за этим туда и собираюсь! Никто из них не сможет меня понять, никто из них не будет допущен дальше прихожей, туда, где начинается по-настоящему личное пространство.

Это было мое первое прозрение, благодаря Клубу.

Какой-нибудь занудный психолог, не вылезающий из-за своего стола и видевший жизнь только в сериалах на Netflix, мог бы сказать: но как ты можешь это утверждать, ты ведь даже не попытался, не дал людям шанса проявить себя, ты просто сразу установил границы и отказался пропускать всех… Ну да, я просто не давал им шанса разочаровать меня, и это мой выбор. Как говорит народная интернет-мудрость: не хочешь разочарований – не очаровывайся. Я видел жизнь не в экране монитора, поэтому принял свод законов и правил для себя, которым и следовал, и меня всё устраивало. Оказавшись в моей «прихожей», люди галдели, толкались и вели себя как дома, ничего удивительного, что дальше я их не впускал, чтобы они топтали грязными ногами мои ковры, хватали грязными руками мои хрустальные вазы, открывали шкафы с личными вещами и спрашивали: «А это что?», «А это откуда?» … можно не продолжать, думаю, вы поняли аналогию.

Но вопрос: кого взять с собой, так и остался открытым. Никто из моих приятелей для этого не годился, идти одному было как-то… неуверенно, что ли. Я понятия не имел, что там может быть, а учитывая пугающую реальность большого города, я совершенно справедливо опасался, пусть и сам не зная, чего. Жители мегаполисов не зря осторожны и пугливы как мыши, нигде больше вы не встретите такое количество грабителей, насильников и просто психов, как в больших городах, видимо, их тоже манят огни и большие возможности. А аферистов всех мастей здесь так же много, как и банкиров… хотя лично я разницы не вижу, ха-ха. В общем, один я идти опасался, а компанию подобрать не мог, и тут меня осенило, когда я уже почти допивал чай, а время приблизилось к часу дня: почему бы не пригласить Рину!

Мы встречались уже чуть больше года – да, я из тех «бесчувственных мужланов», которые, хоть убей, не помнят дату первого поцелуя и первого секса, не говоря уж об остальном – она мне нравилась, и сильно, возможно, я плавно подходил к тому, чтобы сказать «люблю». Ей было 38, разведена, детей нет, идеальная пара такому волку-одиночке, как я. Мне кажется, да нет, я, собственно, уверен, что идеальную совместимость нам обеспечивала ее натура – она была художницей, рисовала рекламные плакаты и макеты для открыток и сувениров, неплохо зарабатывала, но главное: могла заниматься тем, что любила – рисовать картины. Она мечтала устроить выставку, мечтала показать людям, как видит мир, и вполне возможно, это был случилось, она была талантлива – на мой совершенно неопытный в живописи взгляд – и чертовски упорна. И как любому творческому человеку, ей просто необходимо было уединение, она любила бывать одна и никогда, ни разу за всё время наших отношений не названивала мне и не требовала внимания, не заваливала меня тупыми эсэмэсками типа «что делаешь?» или «соскучился?», или «почему не пишешь?». У нее была своя жизнь и я был в ней гостем, а не богом, и это мне нравилось. Она совершенно естественно понимала, что работа врача – это не с… до…, а столько, сколько потребует ситуация, и я восхищался этими качествами и был так благодарен ей за то, что она такая. Возможно, совокупность этих нежных чувств успешно и заменяла мне любовь, не знаю, как ей. Мы оба были зрелыми, уже понявшими, что нам нужно и чего мы хотим, а влюбленность – она для малолеток, когда гормоны кипят, и страсть рвется из штанов. Нам было хорошо друг с другом, комфортно и уютно, и большего мы не хотели на данный момент.

Да, вот кого я мог бы взять, ей, как художнику, постоянно ищущему новых впечатлений и образов, это могло быть интересно. Я потянулся к телефону, но так и не взял его в руки. Начинать сейчас переписку – значило, опять потерять время, а умом я понимал, что моему организму давно пора зарядить батарейки. Нам дается одно тело на всю жизнь, так что в наших же интересах следить за ним и держать в наилучшем состоянии, нам ведь из него никуда не деться. Сколько времени уйдет на объяснения, что это за Клуб, а я ведь и сам толком ничего не знал. И конечно, она спросит, как дежурство… Нет, решил я, это подождет до вечера. Сегодня мы не планировали видеться, но всегда созванивались, вот тогда я и мог бы рассказать ей об очередной моей сумасшедшей идее.

Приняв решения, я, как обычно, расслабился, теперь я мог себе это позволить. Поставив чашку в раковину, я почистил зубы, взял телефон и направился в спальню, но, не дойдя до комнаты, вернулся и взял приглашение с собой. Не могу объяснить, почему я так сделал, просто мне хотелось держать его поближе к себе. Оно было красивым и таким необычным, само оформление ласкало глаз. Не расстилая постель, я разулся и улегся на покрывало, заведя будильник на 17.30, потом выключил телефон, мне итак оставалось три часа сна, и я не собирался позволять миру обворовывать меня. В ногах лежал пушистый плед в тонах моей спальни, серо-голубой – подарок Рины на 23 февраля, очень удачный подарок (других она не дарила, никаких носков и пены для бритья), после бессонной ночи я всегда заваливался на постель прямо так, укрываясь иногда собственной курткой, она это подметила и подарила мне это чудо. Я потянулся к нему, с удовольствием зарылся пальцами в длинный шелковистый ворс, укутался в него и закрыл глаза, думая о Рине, о том, что в ней, возможно, и нашел идеальную спутницу, компаньона во всем, понимающего и заботливого. И как ей понравится это приглашение, уж она точно оценит его красоту. Только бы у нее получилось пойти, думал я, настраивая тело на расслабление и отдых, я не думал, что она откажется или поднимет меня на смех, просто у нее могли быть свои дела, и я это уважал. Пойдем разок, посмотрим, думал я, может, там обычный клуб по интересам, кто-то играет в монополию под пивасик, кто-то дискутирует о книгах, кто-то о марсианах. А может, это вообще очередной лохотрон, где тебе предложат купить членство за бешенные деньги, а потом ты будешь смотреть трансляции футбольных матчей и обсуждать чьих-то баб в прокуренном помещении и удивляться, в какой момент ты стал таким дураком, что заплатил за это?

Так, укутавшись в плед и приятные легкие мысли, я незаметно соскользнул в сон. И мне ничего не снилось.

Глава 7

Проснувшись, я совершенно не понял, где нахожусь и какой сейчас день – вокруг была абсолютная темнота, почему-то было трудно дышать. Я шевельнулся, скорее инстинктивно, чем обдуманно, и нашел ответ на второй вопрос – дышать было трудно, потому что я укрылся с головой, а под пледом уже скопилось достаточно углекислого газа. Как только я стянул его с головы, стало светлее, но ненамного, комната была погружена в почти полную темноту. Я прожил в этой квартире уже достаточно времени чтобы знать, что такое освещение бывает лишь поздней ночью. Вот и еще один ответ. Я повернулся на спину – обычно я сплю в позе зародыша, сворачиваюсь в такой клубок, что могу поместиться в чемодан при моем-то росте под 2 метра – и провел рукой по лицу, разгоняя остатки сна. Почему я проснулся? Почему я в одежде? И тут я вспомнил, и это заставило меня подскочить и сесть, я лег поспать после дежурства, я завел будильник… не глядя, я протянул руку и схватил телефон с тумбочки, часы на экране показывали 3.19…

– Черт! – воскликнул я, ударяя себя по лбу, – вот черт!

Будильник либо не сработал, либо я его не услышал. И телефон был в автономном режиме, никто мне позвонить не мог. Рина! Она ведь, наверное, волнуется. Я выключил автономный режим, телефон тут же завибрировал и запикал, сообщения посыпались, как град весной. Я пролистывал список, ища весточку от нее, и нашел.

Привет, мартышка! Телефон выключен… знаю, дрыхнешь после дежурства. Ладно, выспись хорошенько, у меня на тебя планы на завтра… И смайлик купальника, шампанского и парочки. Чего уж тут не понять. Я улыбнулся и нежно провел по экрану пальцем. Из миллионов женщина в этом городе я всё же выбрал лучшую.

Я уже открыл строку сообщения, чтобы написать ей прямо сейчас, но замер, не зная, с чего начать. Пока я раздумывал, экран погас, и я снова остался в темноте, на этот раз кромешной – после яркого экрана я ничего не видел. Ладно, решил я, напишу позже, всё равно сейчас она спит. А вот мне спать этой ночью уже не придется, это я хорошо понимал, и в данный момент меня это ничуть не расстраивало. Я проспал больше 12 часов, и пусть пока я чувствовал себя коматозником, очнувшимся после 100-летнй комы, но я знал, что встану, разомнусь, приму душ и почувствую себя суперменом. Такое бывало, и не раз, когда ты работаешь черт-те по какому графику, организм, дорвавшись до сна или еды, начинает хватать по полной. В 8 утра я уже должен быть в больнице, так что я проспал почти всю полагающуюся мне часть ночи, просто отлично, я считал. И у меня было время в тишине, чтобы подготовиться к новому дню, чтобы привести мысли в порядок и просто насладиться тихой музыкой и чашкой кофе, увидеть рассвет, слушать шелест ветра и пение первых птиц, а не рев автомобильных сигнализаций, гудки, крики соседей и бесконечно гоняющийся по этажам лифт. Стены в моем доме весьма хорошо проводили звук, гораздо лучше, чем мне бы того хотелось. Самое большое удовольствие – никуда не спешить, это врачи очень редко могут себе позволить.

Притворно кряхтя, я спустил ноги с кровати, радуясь, что живу всё-таки один – я не был в душе почти 2 суток, и сам себе уже начинал быть противен. Посидел пару минут, потянулся, а потом резко отбросил плед и встал. Включать свет надобности не было, я знал своё жилище как свои 5 пальцев, на ходу сбрасывая одежду, которая вдруг показалась мне не просто грязной, а как будто радиоактивной, я направился в туалет. Первые мгновения сидел на унитазе, зажав руками кричащие от возмущения глаза, и убеждая себя, что это всё равно пришлось бы сделать, солнце взойдет только через 2 с половиной часа, не мог же я всё делать на ощупь.