Во–вторых, земля Саттеру не принадлежит! Она арендована у местных индейцев за три рубахи и две нитки бисера в год. Но как только дело дойдет до золотой ренты, индейцы поднимут ставки, и речь пойдет уже не о бисере. Что это значит? Значит землю надо выкупить, но на это требуется время, а индейские вожди соображают и действуют куда быстрее, чем калифорнийская бюрократия.
Саттер взял два стакана, плеснул в них виски и один подал плотнику. Император старался напустить на себя обычную надменность, но тревога крепко засела в уголках его арийского рта, и даже усы не могли скрыть эту тревогу от Джеймса Маршалла, у которого появились свои соображения насчет золота. Маршалл уже видел себя хозяином прииска, богатым и уважаемым гражданином республики.
Саттеру требовалось время, чтобы как следует поразмыслить, предусмотреть последствия огласки и, в конце концов, извлечь выгоду из нового положения. Он убедил Маршалла, что в их общих интересах сохранять находку в тайне до определенной поры, и тот дал слово молчать.
Маршалл держался, как мог. Он уволился с работы, оборвал все прежние связи и превратился в насупленного нелюдима. Он ждал сигнала от босса, чтобы в законном порядке застолбить за собой прииск и жить припеваючи на золотую ренту, а в грязи пусть ковыряются другие. Но Саттер молчал, и Маршалл начал время от времени тайком наведываться в безлюдные места, выше по течению Американ Ривер. Там он просеивал речную породу, вылавливал золотые крупинки и за две недели заполнил ими большой кожаный кисет. Черный мешочек стал ощутимо тяжелым, а его содержимое приятно пересыпалось внутри, когда Маршалл благоговейно перекладывал кисет из ладони в ладонь.
– Да только золото не булькает, сэр, и брюхо им не набьешь. Короче, в начале марта Маршалл слинял от Саттера. Пришел в Сан–Франциско со своим кисетом, а по дороге заглянул в лавку Сэма Бреннона. Слыхали о нем, мистер?
– Да, что-то слышал. Он вроде здорово разбогател на золоте…
– На золоте! Аха–ха, держите меня семеро! На тазах и лопатах он разбогател! Этот Маршал–то, дурень деревенский, вернулся в город, а что дальше делать не знает. Решил посоветоваться с Бреннаном, его лавка была первой в городе, если идти вниз по реке. Тот как увидал кисет, так и сел на мягкое место. Взвесили содержимое, оказалось, шесть унций с лишним! Это уж Бреннон после рассказывал. Сошлись они с Маршаллом на пятидесяти долларах за все. И Сэм отправил нашего дурака в Монтерей, оформлять патент на золотой прииск, а тот и поперся! Сэм времени терять не стал понапрасну, смотался к лесопилке, сам все проверил. А там рабочие уж вовсю землю роют. Сэм вернулся в город и…
– Стой! Стой, дай я расскажу! Тут надо понимать, мистер, что лавка Бреннона стоит аккурат на выезде из города в сторону Сакраменто. То есть, если кто задумает бежать в горы за удачей, тот мимо не проскочит. И вот, значит, в мае месяце…
Маленький городок, только что отпраздновавший рождение своего тысячного жителя, совсем недавно назывался по–мексикански – Эрба Буэна. С приходом американского губернатора было решено подобрать ему американское название. Компромисс нашли быстро, и город стал Сан–Франциско – в честь Святого Ордена, который его основал.
Ранним майским утром, когда солнце еще не встало, и ночная роса покрывала траву и ветви деревьев, а прозрачный воздух был особенно свеж и сладок, в бодрящих рассветных сумерках на центральной улице появился молодой человек лет тридцати. Его безусое лицо обрамляла аккуратная мормонская бородка, переходившая к вискам в лохматые баки, глаза светились надеждой, и даже уши, казалось, излучали оптимизм. В руках он сжимал небольшой прозрачный сосуд, более всего напоминавший колбу для химических реактивов.
Сэм Бреннон постоял минуту, глядя в голубое небо и шевеля губами, потом резко выдохнул и сделал первый решительный шаг. Пройдя несколько ярдов, он громко выкрикнул: «Золото! Золото с Американ Ривер!» и выставил перед собой колбу, как Персей голову Медузы Горгоны. Колба на две трети была наполнена золотыми крупицами, любовно собранными Джеймсом Уилсоном Маршаллом и проданными им же накануне Сэмюелю Бреннану за полста долларов наличными.
Горожане подходили к Сэму, с удивлением таращились на золото, а тот подробно рассказывал где именно и каким образом было намыто содержимое колбы. Однако, верить вот так сходу в золотую сказку, дураков не было. Качали головами, стыдили рассказчика и расходились по делам, но лица были задумчивы, а в глазах появился тусклый желтоватый как будто свет.
К вечеру следующего дня Сан–Франциско превратился в город–призрак. В нем не осталось ни одного жителя, способного держать в руках лопату.
Еще через неделю обезлюдел Монтерей, за ним Лос–Анджелес, Сан–Диего и Санта–Барбара. Тысячи мужчин и женщин бросили семьи и хозяйство, и устремились навстречу золотой мечте.
– А что же Бреннон? Для чего ему понадобился трюк с колбой?
– Каналья накануне скупил в городе и окрестных поселениях все лопаты, кирки, тазы – короче все, что могло пригодиться старателям. Я, помнится, чуть не убил гаденыша, когда он двадцатицентовый тазик предложил мне за двадцать долларов! Сейчас–то смешно вспомнить, а тогда… Ой–хохо! Меня жена из дому выгнала: иди, говорит, кретин несчастный, копай золото. Я, было, за лопатой в сарай, а она, мол, оставь: у Сэма купишь по дороге. И вот, топчусь я у его лавки, вокруг еще две дюжины человек, а среди наших уже и чужаки трутся – пронюхали, видать! И все расхватывают инструмент за баснословные деньги. Я лично купил у прохвоста лопату, кирку и таз за пятьдесят баксов, а! Каково, я вас спрашиваю!
– Что с ним теперь?
– С Бреннаном? Процветает. Поговаривали, что в мае только на лопатах он срубил около сорока тысяч долларов. Сейчас строит дома, завел контору по скупке золота. Честно дает десять долларов за унцию.
– Дешево…
– А кому дороже продашь? Разве только в Монтерей везти, так туда еще добраться надо. Мы ведь с гор спускаемся одичавшими, мистер. И выпить хочется, и закусить, и с девочками покувыркаться. Хочешь–не хочешь, а десяток унций сходу отсыплешь Бреннону.
– Любопытная история. Ну а в целом что тут происходит?
– Раздуваемся, как мыльный пузырь. Лавка Бреннона, что стояла на отшибе, теперь, считай, в центре города. Растем, того гляди лопнем!
Не лопнули. У калифорнийцев оказалось достаточно времени, чтобы снять золотые сливки и либо пустить их в дело, либо бездарно промотать по кабакам и борделям. По–настоящему Америка, а с ней и весь мир, заволновались только к Рождеству. В декабре тысяча восемьсот сорок восьмого года одиннадцатый президент США Джеймс Полк официально объявил в Конгрессе о том, что слухи не преувеличены: в Калифорнии действительно золото лежит под ногами. Форы в пять месяцев калифорнийцам как раз хватило, чтобы собрать практически все золото, лежавшее на поверхности в руслах Американ Ривер и Сакраменто.
Но уже загудел встревоженный улей. Газетчики роем пчел налетели на горячие головы возбужденных сограждан: золото!
Золото!
Золото!!!
В Калифорнии золото лежит под ногами!
Мальчишка–газетчик:
– В Калифорнии золото лежит под ногами!
– А ну, стой, малец! Дай–ка…
– Два цента, мистер!
– Держи… Так, хм… Вчера в Конгрессе президент Дж. Полк… так… наши чиновники подтверждают: золото лежит под ногами.
Шепот в домах:
– Так и сказал: лежит под ногами!
– Ишь ты… под ногами… Черт его знает… Горбатишься тут, света белого не видишь, а там золото под ногами…
Беспокоятся серьезные бизнесмены:
– Мистер Донован, совет директоров решил доверить открытие филиала нашего банка в Калифорнии именно вам.
– Да, сэр, но…
– Никаких но! Такой шанс выпадает раз в жизни. Впрочем, если вы…
– Нет, сэр! Нет! Я готов.
Скандалы в благородных семействах:
– Что сидишь–то? Сидит… Добрые люди уж в порту, на корабли грузятся, а он сидит пень пнём!
– А тебе лишь бы сбагрить меня, да? Ах ты, сука блудливая!
– А если врут все, а если нет никакого золота?
Да и черт бы с ним. Калифорния и раньше слыла райским уголком, какого больше нет во всей Северной Америке. Слухи о плодородной земле с бескрайними полями и сочными пастбищами, свободной от Союзного правительства с его налогами, без лихих дельцов, обирающих честных тружеников, давно волновали жителей засушливой Невады и неурожайной Юты, гористого Айдахо и безводного Вайоминга. В особо бедные годы, грозившие гибелью, они с надеждой смотрели на запад: вот он, Орегон, рукой подать! А там Форт Бойс, еще триста миль и – Калифорния. И новая вольная жизнь! Давно бы уж… Да ведь дороги–то нет. Два пути, и оба гибельные: по морю и через горы.
Морской путь, конечно, легче и безопаснее, зато тянется полгода! Узкая полоска земли – Панамский перешеек – соединяет Америку Южную и Америку Северную. Несчастные шестьдесят миль суши, как кость в горле. Не перепрыгнешь, не перелетишь. Приходится огибать весь Южный Континент, через неведомые теплые моря, через холодный мыс Горн.
Долгим выходит путешествие.
Ох и страшно, ох и скучно!
Пища давно протухла, вода прогнила. Пассажиры маются желудками, страдают морской болезнью; мрут от лихорадки и скоротечных тропических хворей. Покойников отпевают на скорую руку, заматывают в парусину и в море – ни могилки, ни креста – поминай как звали.
Через пару лет найдутся смельчаки, проложат путь через дикие панамские джунгли и выйдут на западный берег Панамского перешейка. Выйти–то выйдут, а дальше как? А дальше никак: только ждать проходящие корабли, с тоской смотреть на исчезающие в морской дымке белые паруса и проклинать свою смелость. Корабли в Панаму заходят перегруженными сверх всякой меры. В каютах по три пассажира на койку, трюмы забиты товаром – нет мест, леди и джентльмены! Мест нет!
Дорогое путешествие, не всякому по карману – тысячу долларов отдай и не греши. Плывут в Калифорнию отчаявшиеся мелкие лавочники с женами и детьми. Плывут клерки крупных торговых компаний на разведку: что за страна такая? Банки и финансовые синдикаты посылают доверенных лиц: откройте–ка филиал, голубчик.
И хочется плыть и боязно.
В Калифорнии, между прочим, стреляют; над губернаторской резиденцией развивается белый флаг с рыжим медведем гризли и красной звездой. В Калифорнии враждебные мексиканцы и лютые на расправу индейцы. Как подумаешь, дрожь пробирает. Никому никаких гарантий!
– Что-то не пойму: ведь губернатор тамошний – американец! При чем тут медведь со звездой?
– Губернатор – американец, а вот народец местный – совсем не американцы. Черт знает что, а не народец!
– Да бросьте. Я встречался с индейцами, это абсолютно цивилизованные люди!
– Все мы цивилизованные, пока скальп не сняли!
Режет килем синие воды быстроходная шхуна. Скорость восемь узлов, лови парусами попутный ветер! А в каютах и кубриках только и разговоров про золото под ногами. Приходят корабли в порт Сан–Франциско, приходят в порт Монтерей, и навеки швартуются у золотоносного берега.
«Изабелле» не суждено было покинуть бухту Золотых Ворот. Лейтенант Смит сдержал слово: пассажиров действительно перевезли на берег, однако почти весь их багаж остался на судне. В лодки брали только ручную кладь, основную же часть пожитков пришлось доверить капитану Брану и его команде. Трое мужчин из числа пассажиров по вполне понятным причинам отказались покидать шхуну, а точнее, свое добро, и выразили готовность дождаться окончания ремонта и проследовать на корабле в Монтерей.
Утром следующего дня лейтенант Смит к своему неудовольствию обнаружил «Изабеллу» плотно сидящей на мели и не подававшей признаков жизни. Его настроение испортилось еще больше, когда наблюдатель доложил, что сколько бы он ни рассматривал шхуну в береговой телескоп, на борту не видно ни души.
Лейтенант посадил на весла десяток солдат и отправился в разведку. Прибыв на место кораблекрушения, экспедиция обнаружила на борту капитана и троицу вчерашних пассажиров, не пожелавших перебраться на берег со своими попутчиками. Все четверо были связаны надежными морскими узлами и намертво принайтованы шкертами к грот–мачте. Таинственным образом с корабля исчезла вся команда во главе со шкипером, две шлюпки и наиболее ценные вещи из багажа. Кроме того, мародеры пощипали груз, предназначенный преимущественно торговым компаниям Сэма Бреннона.
Бартл Бран развеял туман, дав исчерпывающие показания о том, что ночью верзила Брамсель поднял бунт. Он объявил себя капитаном, и как оказалось, семнадцать человек из двадцати одного вместе с Брамселем шли в Сан–Франциско без намерения возвращаться обратно. Четверо матросов, верных долгу, оценив соотношение сил, перешли на сторону бунтовщиков. Мерзавцы мгновенно связали капитана и трех пассажиров, спустили на воду две шлюпки, погрузили в них достаточное количество провизии и алкоголя и с божьей помощью отплыли к вожделенному берегу.
При скверных человеческих качествах бывший шкипер был хорошим мореходом, и шлюпка благополучно доставила его на берег вместе с полудюжиной подельников и продовольственным запасом. С рассветом капитан Брамсель увидал очертания Птичьего острова, а к полудню его команда высадилась на пустынный мыс Поинт Сан Пабло. Пополнив запасы пресной воды, мятежные матросы отправились на поиски устья Сакраменто. Говорят, три дня спустя шлюпку с надписью «Изабелла» видели в районе острова Гризли, после чего след ее экипажа окончательно затерялся.
Вторая шлюпка, шедшая следом за первой, была не столь удачлива. Бакштов, которым лодки были наспех привязаны друг к другу, не сдюжил и развязался. В суматохе этого никто не заметил, а когда потерю связи с флагманом обнаружили, было поздно, ведущая шлюпка безнадежно затерялась в непроглядной ночи. Утратив всякие ориентиры, команда налегла на весла: медлить было нельзя, до утра беглецам требовалось непременно скрыться из бухты. Гребцы своими стараниями развили изрядный ход, и за час до рассвета шлюпка на полном ходу налетела на камни близ острова Ангела. Днем бывалые морячки легко выбрались бы на берег, который был в сотне ярдов от них, но в черную безглазую ночь, как понять где он? Как в кромешной тьме разглядеть свое спасение? Море не знает пощады к тем, кто попал в его черные злые объятия. Хватают высокие волны людей и безжалостно бьют о подводные черные скалы, и ночь укрывает заблудшие души, как укрывает вдова черным крепом зеркала в доме, в который уже никогда не вернется моряк.
Сутки понадобились лейтенанту Смиту, чтобы перевезти на берег груз с «Изабеллы». Имуществу была дана тщательнейшая ревизия, после которой оное имущество было немедленно определено, как собственность правительства Калифорнии. Трех прижимистых пассажиров подробнейше допросили и отпустили на все четыре стороны. Рыжего капитана тоже тщательно допросили, записали показания, и поскольку в любом происшествии должен быть назначен виновный, повесили на рее военного фрегата, служившего с недавних пор городской тюрьмой,. Остаток дня рыжий капитан покачивался на ветру и напоминал заключенным, что их судьба в сущности не так дурна, как им казалось еще утром.
Тем же вечером в трюм «Изабеллы» заложили приличный заряд артиллерийского пороху, и обломки славной шхуны смешались с прибрежным мусором бухты Сан–Франциско.
Фарватер свободен, добро пожаловать в Калифорнию, господа!
Не нужно повторять дважды. Никогда еще иммигранты не заставляли себя ждать, тем более, что для отважных, но не имеющих достаточно денег, был еще один путь – через бескрайние Великие Равнины, где сотни лет безраздельно властвуют жестокие команчи, не знающие жалости к белым людям. Берегите скальпы, леди и джентльмены!
О, Сюзанна, любимая, полно: не плачь обо мне,
Не страшны мне команчи, не возьмет меня никакая зараза!
Я иду в Калифорнию, и в подсумке надежду несу на ремне.
И прикрыта спина от стрелы промывочным тазом!
Орегонс кую тропу переселенцы проложили еще в начале века, а с середины тридцатых годов по ней потянулись на запад целые караваны фермерских фургонов. Покуда есть вода и пища, покуда не сбиты ноги в кровь, пока не изранены руки острыми скалами, бодро шагают пионеры по Великим Равнинам, и банджо бренчит у костра на привале:
О, помнишь ли ты милую Бетти де Пайк?
Мы прошли через горы, я и ее любовник Айк.
С упряжкой быков и большой желтой собакой,
С большим петухом из Шанхая и с пестрой свиньей.
Хороший штат Орегон, вот только индейцы недружелюбные. Оно и понятно, откуда взяться дружелюбию, если горы кругом? Доброй земли мало, фермеров много, а индейцев и того больше: банноки, чинуки, кламаты, модоки, не–персе… Это, знаете ли, не миролюбивые мивоки, эти подраться любят. Тысячи лет они враждовали друг с другом, оттачивая боевые навыки. Неприязнь между индейцами была так велика, что первые колонисты им сначала даже понравились. Но белых становилось все больше, они забирали лучшие земли, а индейцев прогоняли все дальше и выше в бесплодные горы.
В конце концов индейцев окончательно загнали в резервации, что немало способствовало просветлению разума индейских вождей, которые наконец осознали, кто друг им, а кто враг. Но даже в резервациях не было убежища от новых хозяев Орегона. То фермерские стада вытопчут индейские посевы, то фермерские свиньи пожрут луковицы камаса… Настоящая война между индейцами и белыми вспыхнет в Орегоне только через двадцать лет, но и сейчас обстановка не спокойная. Получить стрелу в спину – это пара пустяков, а там и без скальпа останешься. В общем, белому в Орегон лучше не соваться, потому что свободной земли нет, а краснокожие совсем озверели: сколько мирных фермеров перебили за последние десять лет – не сосчитать. А скольких индейцев перебили мирные фермеры, про то лучше и не заговаривать. Нехорошая статистика получится. И уж если был ты настолько неразумен, что сорвался со всем хозяйством и семейством покорять западные просторы, то в Орегон не заходи, а как пересечешь Айдахо, остановись передохнуть в Форте Бойс; там соберись с силами и снова в путь: поворачивай налево, держи курс на юго–запад. Так и попадешь в Калифорнию, если, конечно, выживешь.
Не все дойдут, не все… Да что мы снова про индейцев! Какие индейцы на кордильерских вершинах? Индейцы любят сочные поля, обильные рыбой озера и густые, полные дичи леса – там и живут, пока белые не пришли, а в горах индейцев нет.
В горах голые камни, вечный снег и ледяной ветер. В горах за перевалом пропасть, а за пропастью перевал. В горах шумят холодные реки на перекатах – не перебраться – ни бревна, ни жердочки. Ищи брод, форсируй бурный поток по горло в ледяной воде, переправляй семью со скарбом, помогай товарищам. А перебрался, надо бы одежду просушить, ан не на чем – топлива для костра не найдешь. Голые скалы кругом – ни деревца, ни кустика, ни травинки. Подхватил простуду и пиши пропало. Ногу подвернул, считай, половину шансов потерял. Перелом – верная смерть.
Зато рядом ворчит огромный рыжий медведь гризли. Идет по пятам за людским караваном. Бродит кругами вокруг лагеря, ночью подходит совсем близко. На прошлой неделе, еще в долине, лошадь задрал, и с тех пор следом увязался. Вчера ночью склад с провизией разорил, а сегодня, того гляди, твои кишки на когти намотает. Когти у него длиннее ножей, крепче стали. Клыки такие, что в пору камни разгрызать. Страшный хищник, нет в горах от него спасения. Пуля его не берет, в шерсти застревает. С ножом на эдакую громадину и вовсе не выгорит, махнет лапой и копай могилу. Можно, конечно, с рогатиной, если ростом и силушкой бог не обидел, да где ее взять, ту рогатину?
Держись, пионер. Трудный путь, смертельный риск, вся дорога уставлена могильными крестами. Но ведь и награда того стоит: ждут тебя в Калифорнии молочные реки, кисельные берега и золото под ногами.
Кто дошел да золотишком разжился, пьет виски в салуне.
– Ну, а вы, мистер, по каким делам в Калифорнию? На старателя не похожи.
– У вас глаз наметан, джентльмены, ничего не утаишь. Я работаю на Президента США и нахожусь здесь по его поручению.
– Поручение, конечно, сверх важное и секретное?
– Нет, джентльмены, никаких секретов. Мы действуем открыто. Моя миссия заключается в наблюдении и своевременном информировании Президента. У вас тут преинтереснейшие дела творятся, мы должны держать руку на пульсе.
Безусый крепыш лет тридцати, по виду типичный фермер, придвинулся по скамье поближе к Чарльзу Милвертону и шепнул ему на ухо, обдав свежим запахом хорошего виски:
– Когда, мистер?
– Что именно, мистер? – так же интимно шепнул советник.
– Когда мы станем штатом США? Признаться, желтопузые и краснозадые нам до смерти надоели своим нытьем. Нам нужен порядок, мистер!
Хитро усмехнувшись, советник посмотрел в глаза собеседнику, демонстративно отодвинулся и громко произнес:
– Не имею понятия, о чем вы, мистер!
– Значит скоро… – удовлетворенно протянул тот, и помолчав внезапно сменил тему, – Так вы на шхуне прибыли?
– Я уже говорил, мистер. На шхуне.
– Про Черного Дьявола, стало быть, не слыхали?
