– Что с вами произошло, господа? Мое предложение и вправду вам понравилось, вот так вдруг? Или вы замыслили злую шутку с наивной девчонкой?
– Нет, нет, – отрезал Айк. – Сегодня уже поздно, скоро мы открываемся, а завтра приходи часов в шесть. Послушаем голос, решим, как быть.
Словно дохнув напоследок бесплотного ужаса, беда промчалась мимо нее, и утонула в необъятной волне эйфории.
– Приду, – подавив дрожь, обещала Карина. – Могу идти?
– Да. До завтра, – кивнул Айк с довольным видом.
– Тогда, до завтра… – Она перевела озадаченный взгляд на Тевана, не зная, что ему сказать, но тот нарочито не смотрел на нее, а бродил по залу, не вынимая рук из карманов, и время от времени перебрасываясь фразами с Левоном. В конце концов, не выстояв перед бегущими по телу мурашками, Карина почти бегом пошла к выходу, едва увернувшись от усердно склонившихся в коридоре уборщиц.
Полчаса спустя Айк и Теван сидели в кабинете на втором этаже, отделенные от заполняющегося посетителями танцпола черной габардиновой шторой. Располагался кабинет в глубине второго этажа, со стенами в полный кирпич для лучшей изоляции. Узкое окно во всю стену выглядывало на барную стойку и коридор, остальной танцпол был скрыт. Второй этаж представлял собой обширный зал с улучшенным комфортом, доступный за дополнительную плату. Мягкие диваны из нежной ткани, широкие столы из толстого стекла, на каждом из которых ожидали двухэтажные блюда с фруктами. Позолоченные торшеры с белыми конусообразными плафонами изливали теплый приглушенный свет, учтиво приглашая усесться в их лоно. В сравнении с вычурной торжественностью второго этажа кабинет Айка меркнул из-за своей непринужденности. Самое необходимое для веселой ночи – огромный стол без боковин, служащий и для работы, и для дружеских посиделок, шкаф со стеклянными дверцами для напитков, несколько стульев, и приставленный к дальнему углу диван на случай, если кто-то из друзей напьется вусмерть.
Вопросы о делах, предстоящем расставании, грустные слова и клятвы вечной дружбы ожидали своей очереди в череде тем, где главное место занимала не соотносящаяся ни с какими порядками их общества девушка, отдавшая им за недолгую встречу часть жара пылающих глаз, необузданной жажды, как им показалось, беспорядочных действий, не подчиненных одной линии, а вылетающих вразнобой подобно зарядам фейерверка.
– Много ты встречал молодых девушек в Армении, которые, не моргнув глазом зашли бы в ночной клуб и потребовали работу? Не стесняясь быть узнанными, что неизбежно произойдет? Не волнуясь за сплетни, которые неизбежно поползут в ее кругу? – рассуждал Айк. В центре стола, внутри пухлой, бочковатой бутылки, уютно плескался «Двин», коньячный эталон Айка, густо стекавший со стенок в неспешном темпе высокого качества. По мере ее опорожнения грохот музыки внизу приобретал все более размытые формы и воспринимался менее чутко, пока не стал неприхотливым фоном для их возбужденной беседы.
Острый взор Айка сразу уловил изменившееся состояние Тевана после встречи с девушкой.
– Мы даже не спросили ее имя, – заметил он.
– Я не спросил специально, – ответил Теван как-то отчужденно. – А вот ты потерялся, брат. Завтра ты меня с благодарностью вспомнишь не один раз, а когда девчонка поднимет твой клуб на первое место в городе – до конца дней будешь кормить Севанским ишханом.
Прозвучал тост за скорую встречу, пустые бокалы звонко опустились на стол, после чего друзья синхронно закурили.
– Ты влюбился, брат, – беспрекословно изрек Айк после сочной затяжки. – Как побежал за ней, ходил вокруг нас, отводил от нее взгляд. Вернее, пытался не влюбиться.
– У нас в таких случаях говорят «You are goddamn right». Но ты не был бы таким проницательным, а я – убежденным противником брачных уз, если бы все обстояло только так. Да, она поразила меня, я не разглядел в ней ни капли притворства, а только честность к нам и себе, настоящий мужской напор, какого далеко не у всякого мужчины найдешь. Если эта девушка во всем такая, какой представляется, то сложно понять, как вообще она живет в обществе. Она как будто страдает из-за того, что не может установить обществу свои правила.
– И все же, не эти прелести убедили тебя помочь ей, – закончил за него Айк. Теван откинулся на спинку, занес голову кверху, и несколько секунд задумчиво изучал потолок.
– Я вспомнил себя, – произнес он медленно. – Как стоял под дверью управляющего складом, уговаривая его дать мне товар для магазина. Когда он согласился, мне показалось, будто отец ненадолго воскрес. Мне дали товара ровно столько, чтобы забить до отказа мою пещерку. – И добавил с шутливым упреком: – А не стали вилять задницей, как ты. Мне захотелось помочь девочке, а дальше – да, пришлось отогнать этого негодяя-Амура. Какой смысл, если мы больше не увидимся?
– Жизнь – штука глумливая, – сказал Айк, многозначительно поведя бровями. – На самом деле, ничто не мешает тебе задержаться на день, дождаться девочку, и увезти с собой. Думаю, в самолет она прыгнет быстрее тебя.
– С тобой сегодня что-то не так, – нахмурился Теван. – Так выразительно куском дерьма меня еще никто не называл.
– Ааай! – кисло крякнул Айк. – Красивый богатый парень, мечта красоток! О таких, как ты, поет Макаревич в «Изменчивом мире».
– Чепуха, – отмахнулся Теван.
– Жизнью нужно пользоваться, как внезапно свалившейся на голову удачей. Подумай, насколько везунчики люди двадцать первого века. Почти всю историю население планеты издыхало от недоедания; а чтобы прославиться, нужно было обладать Наполеоновской храбростью, Магеллановской отвагой, Кантовским умом или Ньютоновской пытливостью. Сегодня ты оснащаешь целые комплексы, живешь в Майями, так гордись собой. Хватай удачу, тащи с собой красотку! Жизнь не отблагодарит тебя за жертвы, которые ты кладешь на жертвенник, они ей что мертвому припарка. Или тебе нравится ощущать себя Куллинаном на британской короне, который сводит с ума девушек, но не достанется никому? – При последних словах Айк расплылся в самодовольной ухмылке от собственного сравнения. Теван выслушал терпеливо, изредка понимающе водя бровями.
– Вот, что я скажу, брат мой, – начал он неторопливо. – Ты течешь по руслу реки, созданной твоей работой, подстраиваешь свой нрав под нравы твоих клиентов. Ведь это их правило – воспринимать жизнь, как удачу. – Он небрежно махнул в сторону зала. – Все верно, жизнь – действительно крупная удача, свершившаяся без твоей воли, а после всем остальным руководит она. Можно или удержать ее, или расслабиться, медленно поплыв по приятной реке инстинктов. Все человечество – река, каждый человек – ее капля. Ее русло подчинено законам природы, согласно которой всякое существо рождается, развивается, умирает. Говоря иначе, все мы следуем нашим позывам, то есть тому, что загорается в нас независимо от нашего разума. – При этих словах он звонко щелкнул пальцами. – Самые простые и разрушительные страсти – тщеславие и похоть – движут человеком по задумке прогресса. Ты спросишь, почему именно они? Потому что наш род очень слаб в сравнении с другими животными. Мы не обладаем ни когтями, ни зубами, ни скоростью, ни силой. Пока мы жили в природе, она рвала нас нещадно. Эволюции пришлось внедрить в нас похоть, тем самым увеличив популяцию в сравнении с другими видами, и алчность, давшую нам преимущества в виде оружия, излишков еды и орудий труда. Но ведь они требовались для нашего выживания. Сегодня же мы покорили мир, эти две страсти больше ни к чему, они лишь возвращают нас к первобытной ступени. Я же не хочу вновь становиться homo habilis, от которого меня отделяет почти три миллиона лет ежедневного труда природы над моим совершенствованием.
– Стоп! – прервал Айк. – Ты меня завел черт знает куда. К чему ты ведешь?
– Я всего лишь хочу не допустить твоего сползания в массу. Если тебе кажется, что я наслаждаюсь моими деньгами, ощущаю себя бриллиантом, – то крупно ошибаешься, брат.
– Не кажется, – отрезал Айк, начиная раздражаться. – Не забывай, мы дружим с детства.
– Я мизантроп, и чем дольше живу в Штатах, тем большим становлюсь. Мне не доставляют радость страдания людей, не радует их радость. Но мне все труднее по мере достижения успехов. Да, я не беден, все мое заработано трудом. Но если я презираю людей, то не должен ни в чем быть похожим на них. И чтобы не поддаться искушению, я создал в уме один гиф. Знаешь, что такое гиф?
– Нет, – хмуро отозвался Айк. Теван сокрушенно помотал головой:
– Деревня! Помнишь фильмы про «Гарри Поттера»?
– Ну. – Айк все сильнее впадал в уныние.
– Помнишь живые фотографии? Это и есть гиф-изображение.
– Прекрасно, я узрел истину, – буркнул Айк.
– Так вот, – продолжал Теван, игнорируя ворчливость друга. – Я представляю, будто передо мной сидит первое существо, которое впоследствии станет человеком, будет ровнять себя с богами, строить себе пирамиды и дворцы, развратничать, одновременно проповедуя смиренность, порабощать, истреблять, изводить подобных себе приматов, выдумывать догматы и законы, оправдывающие его лицемерие. В общем, плыть по течению безвольных инстинктов. И вот он, скрюченный, мохнатый, с длиннющими руками, идиотским взглядом, ищущим еды и пещеры. И я хватаю этого австралопитека за горло, отрываю кривые лапы от земли, смотрю, как он корчится, и кричу ему: «Эй, смотри, кто ты! Ты не бог! Ты ничей не властелин и не особенный. Ты тварь, собирающая орехи, так останься скромным парнем! Прекращай отбирать орехи у соседа, лучше подружись с ним, и вы оба наберете еще больше». Затем я расскажу ему про две мировые войны, голодоморы, репрессии, геноциды, террористов, рабство в Америке, опиумные войны в Китае, и спрошу: «Что ты теперь выберешь?». Поэтому нет, брат мой, не хочу забирать ее, становиться причиной раздора, я не вправе марать себя тем, что презираю. И тебе советую – души эту мразь, каждый раз, когда она берется управлять тобой. Нам с тобой – людям в хорошем положении – труднее, искушения ходят за нами по пятам.
– И любовь тоже искушение?
– Самое сильное, самое тяжелое, почти непреодолимое. На бытовом языке – снотворное для души.
– В обычном настроении я бы тебя переспорил, но сейчас мне грустно. Ты прав, брат. Пусть все идет само. Кроме того, что я, скорее всего, выиграю, взяв девочку к себе, моя совесть хвалит меня. Я помог ей, и натолкнул меня ты. – Айк подался вперед, обхватил косматый затылок друга, и крепко приложился губами к его лбу, подернутому потными вихрами.
К полуночи танцпол заполнился, музыка гремела безостановочно, тройка барменов трудилась изо всех сил. Айк и Теван вышли на улицу, с наслаждением вдыхая ночную апрельскую прохладу, и направились по Проспекту в сторону дома. Издалека они могли бы сойти за близнецов, столь одинаковы были копны их вьющихся волос, залитые смешением призрачного лунного света и блеклой желтизны фонарей, статные поджарые фигуры, движущиеся широким, тяжеловесным шагом. Спустя час они расстанутся, снедаемые невыразимым горем, повисшим глыбой на их горюющих сердцах, боящиеся предположить, когда еще они встретятся.
***
Потребовалось всего несколько минут, чтобы привести ее к Айку, но они затмили все остальные воспоминания от поездки. Самолет взлетел ранним утром, сопровождаемый бордовой полоской рассвета, мягко подсвечивавшей край неба. Черный холод небосвода медленно сменялся серо-бирюзовыми оттенками, внося в мир из иллюминатора пробуждение, предвещая новый день. Вскоре небом безраздельно овладели ослепительно-прозорливые лучи, всю ночь ожидающие своего часа, чтобы истово разлиться на землю, крыши и людей горячими потоками жидкого серебра. Одна мысль лелеяла его сердце – если она устроится к Айку, то есть надежда не потерять ее. Ее, не ведающую о причинах этой вспыхнувшей заботы к случайной встречной. Если судьба когда-то сжалилась над ним настолько, что его приняли на работу в цех сборки электроприборов, чей порог он обивал три дня напролет по шесть часов, выжидая миг встретить мастера, уберегла от отчаяния после смерти отца, жизни на грани нищеты, то наверняка она ждет от него соразмерного возмещения. Эта мысль будоражила Тевана последние годы, но глубоко укоренившаяся мизантропия не позволяла обращать внимание на людей, все казались ему одинаково никчемными, суетливо семенящими за своими шкурными потребностями. И вот девушка, с такими же взглядами в таком же положении. Судьба словно привела ее за руку к нему, и шепнула: «Ты знаешь, что делать».
И все же мне не удалось избежать этих ядовитых чар, уклончиво называемых «любовью». Где-то там внизу, среди крохотных домиков, горных цепей и выжженной земли, живет она, очаровательная девушка с высокомерным вырезом больших глаз, пухлыми полнокровными губами, строгой линией ровных бровей, отчего лицо ее обретает хмурость; проникающая взглядом в самые твои глубины, прямая до наивности, настырная до безумия. Пусть моя маленькая помощь чуть облегчит ее положение.
Рассвет загорелся в полную силу, ослепительный солнечный диск неумолимо взбирался к зениту, на вычищенном до лазурного блеска небе тянулась, как сбритая дорожка на голове, белоснежная полоса от двигателей другого самолета. Скоро он вернется в привычный рабочий ритм, а значит, есть надежда вскоре забыть мучающее воспоминание о прелестной незнакомке, оставить только приятное тепло от оказанной помощи, пусть незначительной, совершенно несложной для него, но оказанной девушке, поразительно похожей на него самого.
Тем не менее, он был вынужден с горечью признать, что отныне Карина Марьян прочно осела в его сердце, и все его мысли обращены к ней.
***
На следующий день Карина явилась в назначенное время на прослушивание. Айка и команду настолько ошарашили сила и чистота ее голоса, что хозяин распорядился перекроить график ночей, чтобы дать Карине все желаемое ею время на живые концерты. Когда команда убежала в кабинет Айка немедленно выполнять приказ, Карина дала-таки себе волю в самохвальстве:
– Ну как? Смогу я привлечь тебе клиентов?
– Шутишь? Какой я дурак, чуть не упустил такую драгоценность. Высокий голос с низким тембром – большая редкость, особенно такой чистый. Мне нужно знать лишь, насколько ты готова выкладываться.
– Мне терять нечего, если ехать – то только на всех оборотах.
– В таком случае мы все в твоем распоряжении. Выступай, сколько хочешь. Начнем со ста долларов за ночь. Если следующие два месяца увеличат поток – сто пятьдесят.
– Да, да, – отмахнулась Карина. – Теперь идем, покажешь, как все тут устроено. Мне, прежде всего, хочется увидеть вашу технику.
Айк провел Карину к музыкальному пульту, позвал Левона с ди-джеем.
– Включи любую песню. Наша Сирушо хочет оценить качество.
– Как твое имя, коллега? – обратилась она к ди-джею, толстогубому обсохшему пареньку с унылым длинным носом, и прилизанными на лбу жиденькими волосами.
– Артур, – буркнул музыкальный постановщик, смущенно отвернув голову. Пронзительная красота и очарование Карины ввергли беднягу в отупение.
– «Придите, если осмелитесь, наши трубы звучат громко. Придите, если осмелитесь, враги отступят!» – торжественно пропела Карина, чем окончательно пришибла оробевшего коллегу. – Генри Перселл, опера «Король Артур» – добавила она с ехидной улыбкой. – Это первое, что приходит мне в голову при имени «Артур». Но мы отвлеклись. Ну-ка научи меня ставить музыку. Отодвинься же немного!
Никто не решался прервать Карину; каким-то неясным образом все ее действия воспринимались как самые верные. Такая талантливая, настойчивая девушка просто не может делать не то. Айк и Левон хранили восхищенное молчание, пока она склонилась над компьютером вместе с сумбурно объясняющим порядок действий ди-джеем.
Наконец зазвучала искомая музыка.
– Узнаете? Нет? Эх, недоучки. Это «танец девушек» из балета «Гаянэ».
Откинув волосы быстрым движением головы, обнажив длинную миндалевидную шею, чем вновь разила без того истекающие огненной кровью сердца троих наблюдателей, она исполнила несколько изящных па, постепенно двигаясь в центр зала. Здесь последовали плавные пируэты, затем заброс одной ноги вперед, и отброс ее назад в стремительном прыжке.
– Ты еще и балерина? – изумленно вопрошал Левон. Балетные элементы, выполняемые Кариной, были незатейливы, но исполняемы столь грациозно, что все напрочь забыли о подготовке к открытию, и отдались блаженному любованию многогранной красоткой.
– Я танцую дома, когда никого нет, – ответила она, отдуваясь, и добавила с усмешкой: – Беру видеоуроки у Майи Плисецкой и Айседоры Дункан.
– Мне кажется, Айседоре следовало бы брать у тебя уроки, – сказал Артур, всем видом выражающий недоумение – такая девушка просто не может существовать здесь, в Ереване середины нулевых.
– У нее я учусь только раскрепощенности, не движениям, – засмеялась Карина.
– Где же берешь видео? – спросил Левон.
– В кинотеатре «Москва», в магазине кассет на первом этаже. Да, друзья, там продается не только эротика.
– При чем здесь эротика? – подал голос Артур, и тут же раскраснелся.
– Вот, выдал себя! – с хохотом воскликнул Айк. – Признавайся, покупал там «Плейбой»?
– Нет, – буркнул Артур, мечтающий провалиться в пол.
– Не смущайте парня, сами наверняка в шестнадцать лет, преодолевая стыд, топтались у кассы, – вступилась Карина, и добавила с очаровательной бесцеремонностью: – Может, и сейчас топчитесь?
***
Домашнего скандала и тяжелого разрыва отношений с семьей ждать не пришлось. После нескольких дней нескончаемых воплей, разящих обвинений, бескомпромиссных запретов на всякое вольнодумство и устрашающих угроз выгнать из дома отношение отца к ней обрело характер постылого постояльца гостиницы – с родителями она виделась мельком по утрам после работы, или вечерами после Консерватории. Единственным требованием родителей осталось звонить в течение дня и сообщать, что все хорошо.
– Я так боюсь за тебя, милая, – сквозь слезы шептала мать в минуты коротких встреч. – Тебе даже нет восемнадцати.
– Мама, не волнуйся. Разве я похожа на наивную глупышку? Клянусь, у меня все в порядке. Я мечтала петь – я пою. Меня там любят, ценят едва ли не дороже самого клуба. Управляющий – превосходный человек, не пытается связать меня никакими обязательствами, а наоборот, предоставляет полную свободу. Пою, когда хочу. Ну что делать, если петь хочу всегда? – мягко, терпеливо объясняла Карина, поглаживая мамину руку. – Мне скрывать нечего, вы можете приходить, когда угодно, посмотреть, как публика обожает вашу дочь. У нас чуткая охрана, никакой пьяница не побеспокоит нас и гостей.
Опасения растаяли, когда родители наведались в «Каллиопу». Резко выделяющаяся среди толпы веселящейся молодежи, почтенная зрелая чета не могла не навлечь недоуменных взглядов. Усевшись в наиболее отдаленный угол, они смотрели выступления дочери, с трудом подавляя исступление. Карина, их дочь, всецело управляла публикой. Их ворчливая дочь, ругающая все вокруг, преображена. Горделивая улыбка – отклик на обожающий гул – не сходила с ее лица, каждое взятие высокой ноты бурно встречалось гостями. Они двигались под ее пение, ритм, вторили словам энергичных песен, следовали движениям, требовали спеть еще. Почти два часа на сцене, за которые дочь выпила три бутылки зеленого «Бжни», накалили публику до предела, и наполнили сердца изумленных родителей чем-то необъяснимым, смесью захлестывающей гордости и великого сожаления. Сожаления за свое постыдное пренебрежение желаниями дочери и слепоту перед ее талантом.
– Если бы не этот ужасный шум, я бы никогда отсюда не ушла! – прокричала мать в ухо отцу.
Дома, перед сном, отец описал голос дочери одним метким предложением:
– Помнишь нашу поездку в Петербург? Ее голос напоминает мне Неву, такую, какой она открывается с Троицкого моста.
После первого раза матери стало невыносимо без регулярных посещений и любования дочерью. Непреклонный поначалу отец со временем ослаблял уязвленную мину разочарованного родителя, все охотнее соглашался на настойчивые призывы матери пойти с ней. Близкие, родственники, друзья – подавляющее большинство реагировали на новость о Карине ошарашенно, но, встречая сияние Марьянов, покорно разделяли их чувства. Месяц, второй, третий, незаметно промчалась сессия, также молниеносно кончились каникулы. От Консерватории Карине нужны были лишь уроки вокала и музыкальной композиции. Иногда она делала паузы в выступлениях, порой по несколько недель, для подтягивания успеваемости, и небольшого отдыха. Выправив уроки, вновь погружалась в клуб, участвуя, помимо выступлений, в составлении трек-листов, а зачастую и добавляя собственные наработки в музыкальный ряд. Весь заработок она бережно хранила в собственной копилке, тратила лишь на обеды и самые скромные нужды. Лелеемая ею мечта перебраться в Штаты казалась еще ближе, учитывая несомненный, заслуженный почет; Карина поет, поет превосходно, и когда-нибудь, несомненно, возглавит большую сцену. Она удивительно изящна в танцах, движения ее женственны и тверды одновременно. В «Каллиопу» стали захаживать самые различные гости, не имеющие никакого отношения к клубной жизни, шли послушать прелестный голос вкупе с изумительным танцем, и удивляться, откуда у диковинки столько выносливости.
Всего лишь год назад все ее споры о равноправии женщин и скудности человеческой сущности воспринимались не более как гормональные всплески избалованного подростка. Теперь же проявилось правило – твое мнение тем ценнее, чем больше ты трудишься. Ее стали слушать по меньшей мере с вниманием. Успех ее стал опорой, возвышающей ее черты, скрепляющей их воедино, наносящей на нее авторитетный блеск. А баснословные для подростка заработки придавали дополнительную уверенность. Когда же нетерпеливой душе стало тесно на маленькой сцене, и грезы о Голливуде щемили все болезненнее, она приступила к следующему шагу.
– Позвоните Вильгельму! Неужели он откажется принять дальнюю родственницу? Вы же знаете меня, я не стану дожидаться разрешения, а выпрыгну ночью в окно, и прощайте! Зачем же усложнять жизнь себе и дочери?
– Это немыслимо, – сокрушался отец, не сдающийся, в отличие от матери, под свирепым наступлением. – Отпустить тебя одну, неизвестно куда! Подумай немного о нас. Не видим тебя днями, твоя бедная мать изводит себя каждую ночь.
– Вранье, – процедила Карина. – Мама гордится мной. И не скрывает этого. Ты тоже гордишься, но боишься наступить на горло самолюбию. Как же, дочь ослушалась тебя. Нет, папа, чем скорее ты поймешь неизбежность происходящего, тем лучше для всех. Я уеду в Америку. Ты всю жизнь мне все запрещаешь. Пойми, наконец, бывают волны, перед которыми волнорез бессилен. Чем мешать мне, лучше помоги выйти на этого Вильгельма Завоевателя.
– Ты даже не представляешь, чему подвергаешь меня. Все запрещаю? Ты болтала ножками и задевала мне подбородок, когда сидела у меня на плечах. Я прижимал ладонь к животу твоей матери, и ловил твои шевеления. А сегодня я мешаю тебе?
– Сентиментальность не к месту. Ты мой отец, и всегда им останешься. Но пока ты не поймешь, что дочь больше не сидит у тебя на плечах – нам не поладить. Еще Гераклит сказал, что все течет, все меняется. Невозможно все держать, как есть. Мы меняемся, каждую секунду в нас движется жизнь. Каждый час мы немного другие. Ты не можешь препятствовать неизбежному.
Отец не отвечал. По его лицу плавали сотни ответов, но ни один он не решился высказать. Глаза были полны боли и отчаяния. Теперь слишком поздно вразумлять дочь, она вкусила наслаждение успехом.
– Видишь, как сильно тебе нужен Вильгельм? Вот тебе и ответ, нужны ли родственные узы, которые ты так ненавидишь.
– Я ошиблась в Балаянах – вот действительно настоящая традиция, а не уродливая принужденность.
ГЛАВА 3
Стоя в центре своего маленького рая, Джозеф с наслаждением раскуривал сигарету, делая короткие вдохи и протяжные выдохи. Его рай находился посредине моста, соединяющего континент с островком Брикелл Ки. Взгляд его ласкали бело-голубые, кремовые, с алюминиевым отблеском, небоскребы, переливающиеся в сумрачных огнях пунцового неба; серо-зеленая гладь умиротворенного залива, сужающегося к Даунтауну. Утром, сидя на скамейках возле памятника стражу из индейского племени Текуста, припавшему губами к огромной ракушке с таким усердием, словно это чан с водой, а он – измученный жаждой путник, наблюдаешь, как медное солнце лениво приподнимается из-за Майами-Бич; распускает в еще прохладное и сонное небо багровые лучи, будто потоки жарких стрел, глубоко вонзаясь в небесное полотно, стремительно мчась к городу. Тихое море блестит, словно расшитое серебристым шелком, робко касаясь прибрежных камней теплыми водами. Эти захватывающие виды неизменно приводят Джозефа в какой-то смутный восторг, разгоняя его мысли и сбивая их в некую нетерпеливую тревогу. Вечером он переходит на мост между Брикелл Ки и континентом, занимает излюбленную точку перед горлышком залива Бискейн, соединяющегося с рекой Майами. Смотрит, как пурпурное солнце, выпустившее за день запас жарких стрел, устало опускается на крыши зданий, разливаясь прощальным заревом. Здесь, в треугольнике небоскребов, прислонившись к кремовому парапету, издалека напоминающему ванильный зефир, он предается честолюбивым, ласкающим самолюбие мечтам о несметных богатствах. Глядя на застроенный отелями кусочек земли справа, ему грезится, что когда-нибудь и у него будет собственный отель. Глупые жеманницы будут гримасничать, лежа на плетеных шезлонгах, а их мужья-пустозвоны – покачиваться в очереди за коктейлями, с подростковым рвением выискивая шанс напиться до слабоумия, и податься в порочные развлечения бурлящего города. Он же, Джозеф Балаян, хозяин, феодал, вершитель судеб его подчиненных, будет стоять на залитой солнцем террасе на верхнем этаже, потягивать дайкири из голубого Кюрасао, упиваясь собственным величием. Там, внизу, в бассейнах и барах, на извилистых змейках дорожек между ними, в белоснежных, как свежевыстиранный шелк, бороздках пляжа, растекается рвано-пестрое полотно его клиентов, вдается неглубоко в отсвечивающий бриллиантовым отливом океан. Ослепительное солнце источает безудержное сияние блестящего, жаркого потока на его владения, точно прислуживая ему, и одновременно благословляя на вечные удачу и сибаритство. Верные люди находятся где-то поблизости, может, на террасе, может, за стеклянной дверью, отделяющей ее от просторной почивальни с прямым видом на океан. В своих грезах он наполняет весь отель близкими и друзьями от Штатов до Армении. Перелет на частном Боинге-747, проживание, развлечения – все за его счет. По вечерам молодая часть устраивает вечеринки у бассейна, поражающие обилием самого разнообразного алкоголя. Музыка тропиков разливается между плотными рядами размашистых, стройных пальм, укрывающих его имение от внешнего мира пухлой, вздыбившейся, как у неухоженного мальчишки после сна, шевелюрой. Взрослая часть занимается своими делами в гостинице, может, смотрит какой-нибудь балет в концертном зале, поставленный его талантливыми, умелыми аниматорами. Не прекращается звонкий поток желающих выпить с ним. Звонкоголосые девушки окружили его кольцом птичьей трели, он даже не слышит толком, что ему говорят. В одной руке дайкири, в другой сигара, взгляд устремлен в горизонт, словно желает заглянуть за него. И он уверен, что у него это получится. Он может глядеть за горизонт, видеть то, что скрыто от всех, в этом и есть Джозеф. Подавляющая масса живет отупляющей суетой, грызущей планету, как свора червяков, поедающих плоть. Они считают себя разумными, на деле же не понимают своей никчемности, как понимаю ее я. Даже мои друзья тянутся ко мне только из-за денег. Так в чем же разница их от тех тварей? И поэтому я, Джозеф Балаян-младший, создан восседать на троне, который несет на жалких плечах кучка ничтожеств. У меня столько денег, что ни одна тараканья забота меня не касается.
При этих мыслях по телу пробегает приятная дрожь, каждый вдох наполняет его нутро волнительным ожиданием чего-то грандиозного, пока дышать не становится трудно. Он развернулся, припал спиной к барьеру, скользнул взором по полукругу отеля «Мандарин», стене небоскребов справа, и устремил взгляд вперед, где, теряясь в играющих отблесках изумрудного залива, виднелся отлогий горб моста Рикенбакер Козуэй. Робко вкрадывающиеся сумерки все ярче зажигали багровую полоску на горизонте. Образы мечтателя меркли вместе с угасающим днем, подобно отступающему опьянению. После таких путешествий разыгравшегося тщеславия возвращаться к делам мирским особенно тягостно. Хочется немедленно, сейчас же овладеть миллиардом. Но что может быть противнее пути к нему! Зачем нужны бессмысленные ритуалы долгого восхождения на вершину? Они лишь губят здоровье и время. Как глупая природа не поймет моей принадлежности к редкой касте посвященных, не избавит меня, к двадцати восьми годам узревшего истину миропорядка, от необходимости муравьиного труда ради достижения мечты? Как беспробудно глуп отец, упорно не желающий купить пентхаус на побережье Даунтауна, а сыну – черный «Вайпер». Как не понимает, что, ругая его за провал очередного предприятия, и давая деньги с заведомым неверием в успех следующего, обрекает сына на неудачу? С бизнесом по прокату машин то же начало – едва услышав просьбу дать денег на новый бизнес, отец разразился тирадой, обвинял во всем худшем, что есть в людях, даже пригрозил перестать содержать незадачливого сына. Немыслимая жестокость! Как же тогда засияет моя звезда?
Джозеф качнул головой в попытке выбросить страшные мысли. Нужно бежать в офис, узнать, как там дела, решил он, и бойкой иноходью пошел к парковке.
***
Малоэтажный, непритязательный запад Майами-Бич дышал мирной провинциальностью, лишь по вечерам слегка оживляемый пытливыми туристами, жаждущими познать Майами не только в пределах Оушен-драйв. Низкие, укрытые частоколом деревьев особнячки, приютившиеся на Венецианских островах, и дальше по бульвару Дейд, добавляли умиротворения этому тихому куску города, а внушительное поле для гольфа в сердце города усиливало ощущение достатка и его высокого статуса. Нашедшая на Джозефа с отбытием из Даунтауна угрюмость сопровождала его весь путь, не давая испытать захватывающего чувства на переправах между островками, будто едешь по самой воде, так низко к заливу расположены мосты, а его сапфирово-изумрудная гладь вот-вот шаловливо брызнет на тебя теплыми кристаллами. Хочется купить один из этих островов, снести все к чертям, и возвести себе особняк, нет, дворец, чтобы все проезжающие, пролетающие, проплывающие жители обеих частей города – все изумлялись могуществу хозяина.
Офис располагался в недавно отремонтированном четырехэтажном здании бежеватого цвета, с закругленным углом, смотрящим на перекресток 20-й стрит с Либерти-авеню. Нулевой этаж отводился под офисы, остальные четыре и крыша занимали парковки. Верхнюю часть углового витража занимали три одинаковые землисто-оранжевые наклейки «Машины напрокат». Легкая стеклянная дверь податливо отступила от быстрого толчка Джозефа. Впереди, за высокой стойкой стояла, склонившись над бумагами, администратор Валери, дочь сальвадорских беженцев гражданской войны 80-х.
– Привет, босс, – произнесла она, устало приподняв голову. – Из семнадцати броней три отмены, плюс четыре поездки сегодня, назавтра тринадцать записей.
– Умница! Как же досадно терять дрессированного работника, – похвалил Джозеф с деланой напористостью. Он думал, что чем речь быстрее, тверже и громче, тем лучшее впечатление она производит. Но из-за его срывающегося фальцета желаемая властность превращалась в натуженный писк задиры, имеющего сильного друга. Как ни старался он говорить размашистыми, насыщенными образности фразами, судить о вещах с насмешливой простосердечностью, уверенный в том, что это придает ему обаяния, ощущение переигрывания и притворства очень скоро появлялось у собеседника. Знающие его давно не обращают внимания на бахвальные россказни и наглую манеру, незнакомые поначалу испытывают нечто вроде восхищения, лопающегося, впрочем, весьма быстро.
– Ничего, вышколишь другую. Только не вздумай поблагодарить меня за два года преданной работы без выходных, ведь не пристало солнцеликому наместнику бога в Майами-Бич… – при этих словах она раскинула руки, словно в попытке объять невидимый шар, и саркастично взвела глаза вверх… – обращать взор на такую мелочь.
– И не думал, – ровно ответил Джозеф, находящийся еще под властью мыслей о забитом гостями 747-м Боинге. – У меня нет желания тратить время на глупости. Думаешь, тебя трудно заменить?
Валери вышла из-за стойки, побросала в сумку остатки вещей, и направилась к выходу. Открыв дверь, она остановилась, посмотрела на уже бывшего начальника.
– Ты наглая, заносчивая ханжа.
– Вот так и ведут себя отпущенные рабы, – не глядя на Валери, сказал Джозеф. – Спасибо, мистер Балаян, за то, что ни разу меня не обманул, не задержал жалованье, за то, что два года терпел меня, бестолочь, а арендодатель не выбросил на улицу за неоплаченные счета.
Валери несколько секунд молчала, собирая весь яд ответа, чтобы выплюнуть в презренного нарцисса:
– Если у меня в голове вскачет опухоль и я умру, то попрошу написать на надгробии твои цитаты, чтобы люди знали, чьих это рук дело. Лучше было мне жить в палатке у реки Майами, чем узнать тебя.
– Я даже не стану тратить голос на недостойных, – изрек Балаян, когда стих треск захлопнутой двери. – Никчемные рабы, вас берет только нагайка.
Он поправил очки, провел большим пальцем по идеально ровной линии коротких волос, жестких, как стальная щетина, и рассеянно обвел взглядом аккуратно сложенные бумаги на столе. Какие бы мерзости ни исторгала эта вольноотпущенница, беспрекословно выполнять мои требования я все-таки ее научил. Теперь нужно искать замену, не сидеть же самому за унизительной работой улыбаться клиентам и удовлетворять их прихоти?
Несколько тягучих минут изучения бумаг повергли Джозефа в уныние, и он поспешил уехать в ресторан «Джаз южного пляжа», находящийся меньше чем в миле отсюда, но лучше проехать ее за рулем невзрачного «Мерседес А-класса», купленного отцом словно в насмешку над сыновьими желаниями, но зато избавиться от скверной необходимости ходить по одной улице с безмозглыми туристами, полунищими работягами из Маленькой Гаваны, и тщедушными клерками – обслугой отелей. Так, понурый, Балаян воткнул машину неподалеку от клуба, старательно делая вид, что это убогое, обрубленное подобие истинных «Мерседесов» не его, и зашагал, бросая на незадачливых прохожих свирепые взгляды.
***
Мини-оркестр, состоящий из чернокожего вокалиста-старика самой благовидной внешности, не менее любезного на вид моложавого трубача, тучного пианиста, опасно покачивающегося на хлипкой банкетке, и весьма сурового азиата-ударника, который, видимо, выбрал профессию только потому, что она позволяет безнаказанно ударять по вещам, приступил к игре. Оживленная болтовня зала смешалась с ароматами сочных бифштексов, жареных гарниров, и звоном бокалов. Этот клуб, излюбленное место Балаяна-старшего, привлекал Джозефа вовсе не джазом, в котором он, в отличие от отца, ничего не смыслил, но возможностью окунуться в благоденствующую атмосферу состоятельности, вдохнуть манящий запах роскоши. Когда удается избежать встречи с отцом, он обыкновенно занимает место в центре зала у самой сцены, закидывает голень левой ноги на колено правой, выставляя на обозрение подошву туфли, и неспеша потягивает джин, делая время от времени знаки одобрения музыкантам. Ему нравится ощущать, будто оркестр играет только для него, нравится небрежным поднятием указательного пальца подзывать официанта и бросать «повтори мне «Тэнкерэй».
В этот раз центральный столик был занят, и он сел с края от сцены во втором ряду. Чуть глубже в зале пустовал стол старшего Балаяна с табличкой «Резерв». Значит, скоро ждать отца.
– Графин «Тэнкерэя», брокколи под сыром и запеченного окуня, – произнес Балаян нарочито тихо. Помимо всего, он взял за удовольствие говорить с официантами так, чтобы тем пришлось напряженно вслушиваться в каждый вылетающий из его уст звук, и когда, не расслышав, они просят повторить – делать это с подчеркнутым негодованием.
– Говорю брокколи под сыром! И кого у вас берут на работу? – выплеснул он раздражение. Официант молча ретировался, спрятав глубоко в себе не слишком высокое мнение о нем. Тем временем к оркестру присоединились гобоист и контрабасист, бурно встреченные слушателями. Заиграл мягкозвучный, быстрый диксиленд. Обуреваемый восторгом, Балаян покачивал закинутой на колено ступней, опрокидывал стопку за стопкой, с каждой порцией все больше растворяясь в хмельном удовольствии. Поглядывая исподтишка на гостей, он перенимал их выражения, манеру слушать и отмечать понравившиеся соло. Незадолго до опустошения графина показался отец. Проследовав к своему столу в почетном сопровождении хостеса, он внимательно разглядывал оркестр. Вероятно, довольный составом, сел за стол и с радушной улыбкой перекинулся несколькими фразами к мгновенно подошедшему официанту. Тот побежал исполнять волю щедрого гостя. Джозеф обратился к отцу лицом, и пока тот увлеченно барабанил пальцами по столу в такт музыке, решал, подойти самому, или дождаться, пока он его заметит. В последний год, получив назначение, отец стал сдавать буквально на глазах; некогда крупный, с густой гривой волос, блистающих стальной сединой, обретавший с годами все большую статность, начал быстро терять вес, по лицу поползли морщины, и только шевелюра спасала наружность от обрюзглого вида. Тем не менее, растеряв здоровый блеск, его глаза сохранили тот почерк мудрости и монументализма, какими он всегда славился, чем завоевывал всеобщее уважение. Как размерен, властительно-внушителен его негромкий, горловой, и одновременно подсушенный, баритон, так визгливо, резко и задиристо говорил Джозеф, всячески пытаясь уйти от любых схожестей с отцом, которого считал единственной причиной его неудач. Несомненно, его безжалостный критик, возносящий мелкие промахи сына до таких размеров, будто они губительны. Под нескончаемым градом болезненных упреков сыну неловко в его компании, назидания давно производят обратное действие. В случае, если ребенок в силу своего склада не способен стать тем, кем его желают видеть родители, а те не оставляют воспитательных потуг, то они превращаются в тягостные нотации, вызывающие только глухой протест и желание избежать их любой ценой. Так Джозеф постепенно превратился в полную противоположность отца, слушающий его наставления только для того, чтобы делать наоборот. А строгая домашняя дисциплина, нежелание отца разбаловать сына деньгами укоренились в нем глубокой обидой, и окончательно изолировала их друг от друга.
Тем временем нечто вроде приличия заговорило в Джозефе – негоже пялиться на отца, и ловить его взгляд, лучше подойти. Он вновь подозвал официанта и уронил почти под нос:
– Перенеси все на тот стол. Здравствуй, папа!
Погруженный в музыку, Вильгельм Балаян не сразу услышал обращение.
– Здравствуй, сын! Я собирался позвонить тебе сразу после этой чудесной композиции. Присаживайся, послушаем джаз. Знаешь, как называется этот стиль?
– Как?
– Диксиленд. Он появился в Луизиане где-то между Батон-Ружем и Новым Орлеаном.
– Тебе он нравится особенно?
– Не больше других стилей. Джаз тем и прекрасен, что не имеет жестких канонов. Импровизируй, твори, единственное требование – гармоничность, а еще немало смелости. Не бояться искать новые звучания, сочетания. Впрочем, все как в жизни.
Хоть голова Джозефа и была завернута в пьяную пелену, он почувствовал приближение нравоучений, и поспешил сменить тему:
– Что ты заказал выпить?
– Как обычно, десятилетний «Ардбег». Мне, работнику профессии, требующей жесткость хард-рока и точность снайпера, совершенно неясно, как американцы – народ, отстоявший свободу от величайшей в истории империи – не создали его первыми. Впрочем, это шутка. Такой вкус не мог появиться где-либо, кроме Айлы.
– Говоришь как об искусстве, – едко обронил сын.
– Не меньшем, чем джаз, литература или живопись, – сдержанно ответил отец. Джозеф продолжал с самонадеянной дерзостью:
– Тебе следовало открыть винокурню. Мошенники не испортили бы характер.
– Ты ошибаешься, если полагаешь, что существуют профессии без нечестивцев. К сожалению, мало кто относится к своему делу с должным почетом. К своей работе нужно относиться так, будто она самая важная в мире. А богатство всего лишь приятное дополнение к удовольствию делать свою работу на славу. Я так хочу, чтобы ты когда-нибудь понял это.
– Легко рассуждать о необязательности богатства, когда ты богат. Заикнись я о чем-то подобном, ты бы оплевал меня на публику.
Радушие в глазах отца мгновенно исчезло. Всем видом он старался не дать волю томившемуся в нем разочарованию, крепнувшему с взрослением, страшно признать, никчемного сына.
– А что пьешь ты?
– Тэнкерэй. Надеюсь, хоть в этом я не ошибся.
– Выбирай, что угодно. Я же привык отдыхать в окружении джаза и торфа.
Опьяневшие глаза отца, обрамленные вялой попыткой к собранности, возбуждали в сыне гневную бурю.
– Мне показалось, что ты кого-то ждешь.
– Я собирался позвонить Геллеру, но твоя компания – лучшая. Давай посидим вдвоем, – произнес отец сдавленно, и, чтобы сын не прочел горя в его глазах, стал разглядывать посетителей. Шумная болтовня, то и дело возникающая в зале, дополняла музыкальную ткань каким-то уютным орнаментом, грозящим иногда затмить ее, но вовремя спадающим в приемлемые пределы. Неподалеку от них сидел в одиночестве молодой мужчина в синем льняном пиджаке, с вьющейся копной угольно-черных волос, рослый, плечистый, рассеянно крутил в руке бокал. Вильгельма привлекла не столько его противоречащая обстановке отстраненность, сколько неспешная манера подносить бокал к носу, изредка пригубляя крошечными порциями. Малый явно наслаждается напитком.
– Посмотри. – Он указал на одинокого гостя. – Я его не знаю, но уже уважаю. В век, когда молодежь думает, будто Кола улучшает вкус виски, он изучает напиток. Давай-ка позовем его.
– Отец, остынь, ты выпил! – рыкнул Джозеф, содрогаясь от ревности.
Только Вильгельм поднял голову, как мигом подбежал официант.
– Да, сэр.
– Донни, видишь того парня в синем пиджаке? Сделай одолжение, угости его от нас бутылкой «Ардбега». Ох, нет, у него, вижу, «Мэйкерс». Тогда однобочковым «Four Roses». – И, посмотрев на сына, добавил с нотой извинения: – Ну, что ты так смотришь? Прости мои маленькие старческие слабости.
– Разбрасывать деньги на каждого проходимца – это, разумеется, всего лишь маленькая слабость. А помочь сыну докупить одну жалкую «Астру» для увеличения клиентского потока – это непозволительное баловство.
– Прошу, Джои, мы столько говорили об этом. Ты можешь обвинять меня в чем угодно, но не можешь не замечать, что достучаться до тебя я пытался всеми способами, какие только есть. Я говорил с тобой и строго, и мягко, и дружелюбно, и угрожающе, как только не старался сделать так, чтобы ты стал, наконец, смотреть чуть дальше своего носа. В университет ты сам поступить не смог, никаких знаний не получил, приглашений на работу тоже. Решил, что образование – бесполезная суета, взялся устроить свое дело. Я всецело тебя в этом поддержал И что же? На пятом или шестом предприятии ты обвиняешь меня в отказе купить жалкую «Астру». Тебе двадцать восемь лет, а виновники все еще везде, кроме внутри себя. Сожалею, что мне не удалось втолковать тебе столь очевидную истину.
– Тебе не удалось узнать родного сына чуть ближе, чтобы понять, что я по строению не внушаемый. Со мной можно договориться, но не заставить, чем ты упрямо занимаешься двадцать лет. Диктаторство душит человека. Мне тоже жаль, что столь очевидную истину не удалось втолковать тебе.
Лицо Вильгельма исказил бессильный гнев. Раздув ноздри, он шумно выдохнул, и наверняка разразился бы неистовой тирадой, если бы не подошедший к ним мужчина в синем пиджаке. С плывущими глазами, ссутулившийся, что убавляло внушительный рост, но старательно держащий почтительный вид, и бутылкой «Четырех роз» в руке, он вежливо улыбнулся.
– Прошу прощения, джентльмены. Наш Донни не ошибся, и вы действительно одаряете меня столь высокой честью? – спросил он, учтиво протягивая руку. Вильгельм и Джозеф поочередно пожали ее; отец с великодушной улыбкой, сын – с натуженной. – Огромное спасибо, господа. Но вы ставите меня в неудобное положение – чем я ее заслужил, и как мне теперь с вами поквитаться?
Вильгельм пододвинул стул рядом с собой, приглашая гостя сесть. Мужчина осторожно сел на край, все еще с неверием поглядывая на обоих.
– Теван Карамян. Я не испанец и не албанец, я…
– Карамян, – повторил Вильгельм, вновь протянул руку, засмеялся, и крепко сжал ладонью второй руки их рукопожатие. – Позволь представиться – Вильгельм Балаян, и мой сын Джозеф.
– Какое везение! – вскрикнул Теван. – Знаете, вы первые земляки, кто встретился мне в Майами за пять лет жизни. И в связи со столь прекрасным событием, позвольте угостить вас бурбоном, который вы мне подарили, – предложил он со смехом.
– О, нет! – одернул Вильгельм. – Он твой. Донни! Приятель, как думаешь, мне по силам переход от крутого шотландца к «Мэйкерсу 46»?
– Сейчас и выясним, сэр! – пропел верткий официант и побежал исполнять заказ.
– Действительно виски – напиток настроения, – сказал Вильгельм, откинувшись на спинку стула в предвкушении душевной беседы. – Если «Ардбег» – батальный жанр живописи, то «Мейкерс» – натюрморт, и в зависимости от настроения тебе хочется любоваться или «Чесменским боем» Айвазовского, или натюрмортом с цветами и фруктами.
– Вы выглядите человеком, чувствующим себя здесь как дома, – заметил Теван.
– Разве может быть отдых лучше, чем под джаз с виски? – ответил Вильгельм и подмигнул новому знакомому. – А кем выглядишь здесь ты? Забрел случайно, или я упустил из виду постоянного клиента?
– Видно, здесь вы всех знаете в лицо! – сказал со смехом Теван. – Если позволите, сэр, я первым задал вопрос.
Хоть вопрос и был возвращен в шутливом тоне, однако Джозефа он возмутил. Его захлестывала необъяснимая ревность, досаждал синий льняной пиджак качественного покроя, обходительные манеры незнакомца, мгновенно возникшее взаимопонимание с отцом, от которого он далек безвозвратно. Но сильнее всего коробило от того, что этот наглец намеренно не замечает его. Даже руку ему пожал только из необходимой учтивости. Мерзкий тип, сейчас он охмурит выпившего отца, и тот возьмется тыкать ему в пример первого попавшегося прохвоста, приглянувшегося только за то, что он слушает джаз.
– В эпоху устрашающего отупения молодежи, когда из-за фатальной неумелости сменяющего нас, стариков, поколения, возникает реальная угроза вымирания человечества, ты слушаешь джаз, исследуешь вкус и аромат бурбона. Вот и весь мой ответ, твоя очередь.
– Я хожу сюда недавно. Мистер Балаян, должен вас разочаровать. Да, мне нравится джаз. И считаю, что в свои двадцать семь лет немного в нем разбираюсь. Но причина, по которой я провожу здесь время, не в этом. Просто мне легче ворошить мысленный переполох в приятной атмосфере. А еще я боюсь оставаться один. Простите мою откровенность.
– Мы с Джои любим откровенность в отношениях, – изрек отец с еле скрытой горечью. – Если ты не торопишься, сынок, то тебя ждет занимательная история.
Джозефа обдало гневным кипятком, захотелось бешено прикрикнуть на отца: «Перестань называть меня этим идиотским именем!»
– Мне скоро идти, но я послушаю занимательную историю, – выдал он почти злобно.
Несмотря на хмельную рассеянность, Теван мгновенно уловил язвительный укол. Впервые он посмотрел прямо в глаза Джозефу, соединившие в себе одновременно голубиную выпуклость и свинячью стянутость щелок. Несомненно, под мнимо эстетической, благонравной оболочкой скрывается тщедушный повеса, не сознающий свою ничтожность, страдающий гаденьким тщеславием изнеженного ребенка, никогда не прикладывавшего усилий. Его жидкие, бесцветные глаза безостановочно бегали с отца на него, раздражающе-ровный абрис лба, короткие, бледные загогулины бровей, и суетные движения – все в нем словно было выточено для отторжения. Тевану стоило немалых усилий обуздать чувство, возникающее при встрече с подобными людьми, схожее с повадкой акулы, когда она унюхала жертву.
– Позвольте прежде всего выразить вам признательность. Вы, очевидно, человек, достойный величайшего уважения. У вас, уверен, надежная, крепкая семья. Это видно по вашему сыну. Он смотрит на меня так, будто готов убить, если я вас вдруг осмелюсь потревожить. И здорово, что у вас такой сын. Но мне неловко перед вами, мистер Балаян. Я не хочу причинять неудобство вашему сыну докучным рассказом.
Балаяны поочередно улыбнулись – отец признательно, сын снисходительно, услажденный меткой лестью Тевана. Тем временем Донни принес «Мэйкерс».
– Будь уверен, у моего сына ничего подобного и в мыслях нет. Так что, как не джаз, ведет тебя сюда?
– Возможность побеседовать с самим собой. В моей голове есть кладовая, доверху забитая мыслями, заняться которыми мне никак не удается.
– Что же тебя тревожит? – Соединив ладони и скрестив пальцы, Вильгельм подпер ими голову, и направил на собеседника испытующий взор.
– Мы живем в выдуманном мире. Вся пелена мифов, все слои легенд, которыми окутало себя человечество, рассыпались в пыль, когда умер мой отец. Его смерть привела меня к выводу, сколь убоги и просты остались мы, сапиенсы. Триста тысяч лет мы были самым уязвимым и беззащитным представителем царства животных. Наше преимущество – мышление, наше поведение не закодировано в генах, поэтому мы и ведем себя разнообразнее животных, хотя и вполне предсказуемо, что позволило нам покорить планету. С точки зрения же наших поступков их источником осталось выживание, а инструментом – алчность. У древнего человека вероятность умереть была выше, чем у всех других животных, потому мы запасались, как могли. И смерть моего отца самым прямым образом связана с этими двумя штуками.
– Как он умер?
– Потерял сознание по пути на работу. Мы тогда жили в Орландо, он был старшим мастером на заводе по переработке отходов. Шел он пешком, а путь пролегал через шоссе. И пока его заметили – дело было в шесть утра – он умер. Аневризма аорты. Врачи называли массу версий – нервы, курение, недостаток сна, ужасное питание. Он входил в группу инженеров по проектированию новых электроприборов в «Армэлектросвете». В 89-м мы ненадолго перебрались в Москву, где он устроился в Московский электроламповый завод, но и он вскоре рухнул. Мы уехали в Орландо, где отец сменил несколько мест, пока поступил в этот завод. Я тоже работал в небольшом цеху сборки электроприборов одной местной фирмы, в 2002-м она закрылась. Один из мучающих меня вопросов, над которым я, признаться, боюсь думать, заключается в том, сколько лишений пережил отец. Руководство завода повышало план, смены увеличивались, он работал как черт, гоняясь за повышением, показывая, будто не знает усталости. Через два года после его смерти мы с матерью перебрались в Майами, где я решился на судьбоносный шаг – взял ссуду. Так начался мой самостоятельный путь. И если позволите немного похвалиться, я им доволен. За пять лет моя пещерка, где я был и владельцем, и продавцом, и бухгалтером, и уборщиком, сумела вернуть долг, переехать на Линкольн-Роуд, и расширить спектр услуг – сегодня мы оснащаем здания свето-звуковым оборудованием. Театр, кинотеатр, музей, ночной клуб, школа танцев— словом, любое искусство. Правда, теперь я жалею, что лишил себя свободного времени, а тем временем моя «кладовая прокрастинации» лишь увеличивается. Остается захаживать сюда, сидеть с умным видом джазового знатока, и думать.
Джозеф, сидевший с опущенными глазами и насупленными бровями, издал томный вздох. Еще один псевдо-философ, считающий себя мыслящим. Ты никто, увязший в своих проводочках горемыка. Вот, к чему приводят безденежье и нужда. Пытаясь ее преодолеть, незаметно попадаешь в жернов беспощадной мельницы судьбы, перемалывающей тебя и все твои детские мечты, если они были, и смешивающей с миллиардами ничем не различимых от тебя крупинок. Нет, как бы ни противились либералы, коммунисты, демократы, а общественное расслоение существовало с самой зари человечества, и не исчезнет никогда, ни под каким давлением современных, ультрамодных и иных теорий. Бедным суждено молоться в муку, из которой богатые пекут себе необходимые для жизни булочки. Принадлежать к высшему классу – его врожденная черта. Ведь жили древние греки и римляне, не задаваясь вопросом, почему рабство и нобилитет – естественное разделение. Такое же несомненное, как мнение Платона и Гесиода, Катона, Папиниана и великого множества древних мыслителей, юристов и деятелей о подчиненном положении женщин по отношению к мужчинам, об их полном бесправии, существующих вне общества, и только ради служения мужу.
– Я понимаю тебя, – сочувственно произнес Вильгельм. – Сколько зданий ты оснастил? У тебя есть портфолио?
– Последний – кинотеатр «Регал» на Альтон-роуд.
– Весьма достойно для столь малого срока.
– Кажущегося мне минутой, – со вздохом дополнил Теван. – Я боюсь этой дикой скорости, она так же внезапно подкинет меня к концу. Я умру, осознав, что прожил так, как установлено природой для всех таких же животных. Добыча пропитания, поиск крыши над головой, распространение своих генов. Даже вершина пирамиды Маслоу – по сути, как и у наших предков – потребность в наслаждении, в какой бы форме оно ни выражалось. Всю жизнь мы боремся за то, чтобы ничего не делать, так и умираем. И ходить сюда я стал за маленькой остановкой.
Вильгельм несколько секунд обдумывал ответ, затем улыбнулся с какой-то глубокой, пронзившей Тевана в самую душу, проникновенностью, и изрек торжественно:
– Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все – суета и томление духа. И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня. И кто знает: мудрый ли он будет, или глупый? И это – суета.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
