Страница 5 из 6
Квартирных окон, растекались ворванью —
Ворованными радостями лиц —
По улицам, по тропам, трапам, кажется,
Искали талый лёд чужой строки,
И знали точно: если дёгтем мажется
История, то вымрут старики…
Которые с е2 на е4 в летнем зное
Годами начинали белых ход.
Гудком охрипшим над страной заноет
Бредущий в Чердынь с бредней пароход.
Отдаст концы, от пристани отчалит:
Иосиф к Осипу – завесит гостя ночь.
В кармане пиджака клочок печали,
Встречайте, провожайте наших прочь,
О, люди мира, завсегдатаи таверны,
В которой пляшут кружки на столах!
И фолиант чудес, потрёпанных наверно,
Валяется во всех пяти углах.
Когда я на руки беру строку, несу куда-то,
Когда, озвучивая майский ритм, смотрю в густой,
В туман укутанный порыв, в лучах Арбата
Ко мне приходит вечность на постой.
И разольётся «Новогоднее» по чашам —
На всех, кто в кровь – по капли по одной!
Как Б у д д а, недвижим лучей разбег по чащам,
Как б у д т о бы не мысль всему виной,
А ливень, вровень с ртами, захлебнула —
Неисчислимых горл ряды – вода
С необозримых гор и эхо гула
Промчалось сквозь ночные города.
…И брода нет в огнях. И Бродского. И Бреда*
В честь снов Голландии наяривает джаз.
Я душу отдал за стихи, рассвет вчерашний предал,
Чтоб звёзды вычерпать в каналах, напоказ
Пройтись вслед вам по дну Венеции, на Мойке
Отталкивать судьбу шестом от дна.
И звук перемещать, как крановщик на стройке
Ведёт стрелу… Жизнь чайками слышна!
И г о в о р батарей, от Ленинграда до Бреслау,
И в о р о г у дверей – в Макеевке, в Ясиноватой,
И сговор ночи майской с тучами, удавшийся на славу,
Девчонка в этажерке, в гимнастёрке, чуточку великоватой,
Из песни Евтушенко и Крылатова…
И многое ещё, читай, проглатывай,
Смотри, во все глаза! Вот, только: «Б р о д, кому!?»
И ветер поворачивает к Б р о д с к о м у,
Идущему по неисхоженным по крышам городам,
По бельевой верёвке над сурьмой колодца
Четырёхгранки питерской,
об иглы уколоться
Ослепших матерей… Я, будто орден в руки передам, —
Остывший крик: «Эй, с ветчиною б у т е р б р о д, кому!»,
Невольно в кому опрокидываясь – к Бродскому…
Куда живём, зачем всё это надо?
«Читателя, советчика, врача!» —
Извечен крик, как алый привкус яда.
Пусть, вымысел правдивый, сгоряча,
Лавируя меж публикой сонливой,
Прилаживает простынь к тишине,
Чтоб кадры: пони с выкрашенной гривой
Катает мальчика по кругу, на спине…
*Бреда – городок в Нидерландах, там проходят ежегодные джазовые фестивали
2023
«Что-то всеми навек утрачено»
Сергей Есенин
Снег да вьюга.
И некуда деться!
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
Никого…
Люто ломится в сердце —
Ночь! И снег устилает мозги.
Ночь да звёзды.
И некому даже
Распласта’нную в чёрном снегу
Мою душу согреть. Нос не кажет
В злую темень народ. Не смогу
Дотянуться рукой до рассвета,
Слишком ночь,
Слишком окна темны!
Всех талантливых песенка спета,
Под шарманку у серой стены.
Стужа льнёт
К сердцу, кровь остужая,
Ошалевшая в доску пурга
Заметает – Россия чужая! —
Вместо той, что навек дорога.
Вихрь да темень.
И нету просвета!
При дверях уже гибель моя.
В замерзающем сердце поэта
Обезлюдевшие края.
И найдут
Бездыханное тело
Поутру —
Ни друзья, ни враги.
Отъесенилась жизнь. Опустела.
Ни руки. Ни приюта. Ни зги.
«Это какая улица? – Улица Мандельштама»
1.
Я чту мелодию – нордический органа
Аккорд с тяжёлым приступом причала,
В нём вскрытой мидией волна погана,
Бушует мелко, чайка прокричала
Тоску промокшую нагромождённых камней.
В глубь отступает шелест жизни давней.
И снова к горлу море подкатило!
Безмолвно тонет блёклое светило.
Хронометра я слышу хромоногий
Усталый ход, ишь надорвал пружины.
Чаруюсь. И чураюсь фальши многих!
Сны на песке – волной уничтожимы.
Предвосхищаю тщету всех дерзаний.
Кровь от – Елабуги, вплоть до – Рязани!
Куда мне вечность деть, скажите,
Временщики, я времени сожитель!
Я чту мелодику нордического соло
Расколотого молнией уклада.
Пустуют – города, молитвы, сёла!
Мне массы голой пустоты не надо.
2.
Настольные лампы
Свой свет укороченный
Уткнули в ребячество строк роковых.
И взгляды огнями домов оторочены…
Эпоха за окнами —
Мастеровых.
Клокочут цеха. Заржавели окраины.
Штампуют. Зарю и сиреневый лист.
И кашель движков. И кислинка окалины.
Напрасен и безукоризненно чист
Закат в мутных стёклах – пенсне кареглазое
Блестит. Ослепительный облик ослеп!
И, как трубочист с длинным тросиком, лазает
Фонарная тень вдоль, похожей на склеп,
Распластанной тверди пространства намоклого,
Долинным умытого длинным дождём.
Под сенью скрывается взмаха Дамоклова —
Разъятая стать! Свет в окне побеждён:
Не тьмою, не ночью – эпохой кондовою,
В которой конвейер, заклинив, гремит!
На час арендованной рыщет гондолою
Алхимия, смерть превращая в гранит.
Настольные ламы
Сидят в позе лотоса.
К дням низменным с высшим презреньем готов!
Когда же начнут, будто лампочки, лопаться
Текучие звёзды
Текущих годов?!
3.
Противлюсь времени…
Иль мельниц Дон Кихота
Мне не достаточно?
Шутом елозя
Пред тронным Лиром, миром…
И была охота
Губить себя?
Лишь снег.
Лишь скрип полозьев —
Над всем разгулом
Завывающей метели!
Жизнь не вернуть.
Смирись, душа, дичая.
Глотками обжигающего чая
Согреть тоску…
Вы искренность хотели?
Так получайте:
Не поэты победили —
Везде. Во всех краях
Всех ипостасей, всюду!
И никаких иллюзий. Ил идиллий.
Сгребает век, как битую посуду —
Осколки колкие
Тончайшего фарфора —
Все таинства, все чары строк спонтанных…
И под лучистый кобальт семафора,
В который навсегда шагнула Анна,
Поэзия растает…
Слишком тонко,
Заливисто проплачет собачонка
В сквозящей ночью подворотне века.
И где-то в вышине погаснет Вега…
4.
Я взрываю, как лёд, мандельштамовской речью —
Трёхкопеечный, узкий, бездарный мирок
Колченогих стишков! Я звездами перечу
Сотням тысяч – поэзию бросивших впрок!
Эта странная чайка в немом переулке —
И стенанья вдоль стен, и опасна вблизи.
Как же мечется! Рыскает! Обликом гулкий
Город чистые крылья валяет в грязи.
Что за блажь? – втиснуть вечность в прокрустово ложе
Малахольной строки – шутовское ярмо!
Завернёт – отсечённую мочку, положит
Где-то рядом – Ван Гог. И стемнеет Арно.
Пребывая на кромке заветного края,
Бездыханным ветрам подарив темноту,
С первозданным рассветом в бирюльки играя,
Щедрость жажды вмещаю в степей тесноту!
Мысль гуляет в стихе ветерком по паркету,
Обтекает рассветом размеренный бой
Полуночных напольных часов, ноту эту
Слышу длинно, как тёмного моря прибой.
Я встречаю, как гром среди неба, героя:
В закоулках ночлежек, в толпе работяг.
Спит пространство слезами, дождями сырое,
И полотнище ночи на окнах внатяг.
Спи, Двадцатый, мой век имени Мандельштама,
Твои грёзы устали от гроз и тревог!
Спи серебряным сном, спи под сенью каштана…
Я – с тобой!
Я тебя в самом сердце сберёг.
Очумевшие от весны,
Пробудившиеся ветки лихорадит —
Ветер! – вытер каурые стены безмолвия квёлого.
Грифельные точки в письмах проставлены. Тише, бога ради,
