…Нет ни одной любви, похожей на твою,
Никто не может так любить, как любишь ты.
Не существует в мире ничего, когда ты далеко.
И так будет всегда…6
Она улыбнулась и шепнула в ответ:
– Я тоже тебя люблю. – И снова закрыла глаза.
Ехать до города минут сорок, есть время всё обдумать. Вот только что, всё? Смерть Таши? Информации мало. Нелепость её смерти? Любая смерть нелепа, а уж девушки двадцати трёх лет и подавно. Жестокость, с которой её убили? Что я об этом знаю? Расчленили, отрезали голову. Мало ли что сетевые борзописцы напишут. Чего сейчас только не выдумывают, для привлечения аудитории. Всему верить нельзя.
А чему можно?
Памяти?
С условием того, где я сейчас работал, то и памяти верить нельзя. Она может оказаться чужой. Или вовсе отсутствовать.
Но я свою не покупал и не продавал! Вот она, моя жизнь – как на ладони!
До четырнадцати лет я жил в глухой сибирской деревне. Даже не деревне – хуторе, в семье староверов. Проучился всего семь классов, и то, больше помогал родителям по хозяйству: в сельском доме всегда есть работа, чем грыз гранит, скорее шпалу, науки. А потом сдёрнул, просто банально стащил из комода свидетельство о рождении, паспорта я не получал – у отца были очень ортодоксальные взгляды на бумаги, выдаваемые государством, даже не знаю, как он согласился получить свидетельство о рождении. Здраво рассудив, что делать мне в тайге нечего. Помощников у родителей предостаточно: трое старших детей и двое младших, так что без меня они как-нибудь обойдутся.
Уехал я к тётке, младшей сестре матери, незамужней и бездетной, живущей в большом городе где-то в Поволжье. Она несколько раз приезжала к нам, но в последний свой приезд вдрызг разругалась с отцом, как раз из-за меня. Тётушка считала, что такому смышлёному баламуту, как я, дословные слова, между прочим, нечего делать в таёжной глухомани.
– Да пойми ты, медвежья твоя башка, у него не голова, а дом советов, ему учиться надо, а не навоз в хлеву месить, и по тайге с ружьём шляться…
Я, кстати, тоже так считал. Поэтому, дождавшись удобного момента, собрал манатки (ха! можно подумать, их было много) и свалил. Понятное дело, без паспорта соваться на железку и думать было нечего, и кто продал бы мне – четырнадцатилетнему, билет? Пришлось добираться на попутках. Больше месяца. Ничего плохого со мной за время пути не произошло. Может, оттого, что при росте метр семьдесят два сантиметра, я весил почти семьдесят килограмм, спасибо бате, он размерами походил скорее на средних размеров бегемота, нежели на человека, да и матушка была ему под стать. Я, кстати, так и не дорос до её метр девяносто. Да и рожа моя была покрыта жёсткой бледной щетиной, она у меня полезла, как только мне исполнилось тринадцать. А, может, потому, что Бог любит таких дураков, в хорошем смысле слова, как я. Который совершенно без знания дороги (ну, примерное направление я представлял – знал, через какие ключевые города надо добираться), с одним лишь адресом (я надеялся, что тётушка не съехала, последнюю весточку она прислала три года назад) через всю страну, а-ля Михайло Ломаносов, едет за знаниями.
Зато за время пути я набрался бесценного опыта по части психологии общения с людьми. Кто только меня не подвозил. Дальнобои и отцы семейств, один раз вояки из местного гарнизона и странная дамочка на огромном внедорожнике. Я научился различать фальшь в милых улыбках, и доброту за небритыми харями. Выслушал море житейских историй: печальных и весёлых, добрых и откровенно злых. Местами поучительных, местами отвратительных в своей откровенности. Так или иначе, но я добрался до места.
Уяснив, что я, это я: то есть её любимый племянник, тот, что смышлёный баламут, только повзрослевший и обтрепавшийся за время путешествия, слегка грязный, тётушка ахнула, охнула, побледнела и бросилась строчить письмо родителям. Ответ, ровно в одну строчку, пришёл через две недели: сына у меня нет, он умер и похоронен.
Тётушка, прочитав его, вздохнула:
– Может, оно и к лучшему, а, Фил?
Не знаю, к лучшему или к худшему, но в тот вечер я впервые за последние лет десять, плакал. Лежал, вцепившись зубами в подушку, и не мог сдержать слёз.
В ещё больший ужас, чем от нашей первой встречи, тётушка пришла от моих знаний. Через месяц идти в восьмой класс, а у меня знаний, дай Бог, на пятый наберётся.
Тётушка помянула недобрым словом батю и наняла репетиторов. Весь мой дальнейший год прошёл в упорной погоне за утерянными знаниями. Первые два месяца я только и делал, что зубрил. Не могу сказать, что мне это не нравилось, скорее наоборот, но эта скачка порядком истощила мои нервы. Я начал плохо спать и потерял аппетит. Заимел привычку внезапно замирать и молча смотреть в одну точку.
Тётушка опять вздохнула: я подозреваю, что именно с моим появлением связаны её частые горестные вздохи, – взяла меня за руку и повела в ближайшей ФОК.
– Выбирай, – Она ткнула пальцем в расписание занятий, – любую секцию.
Я помялся, читая незнакомые названия.
– Посмотреть можно?
– Можно. – Опять вздохнула тётушка.
Потные мужики, тягающие железки, мне не понравились, как и обряженные в белые пижамы люди, делающие странные движения руками, мне они показались злыми. В секцию борьбы я не подошёл по возрасту, в бассейне слишком воняло хлоркой, меня сразу замутило. Молотящие здоровенные кожаные мешки и друг друга парни, мне также не приглянулись.
– Ну, ты и привереда. – Опять долгий вздох.
Я пожал плечами и остановился. Два крепких мужика весело о чём-то спорили, а за их спинами я увидел парней, подкидывающих вверх металлические шары с ручками. Вот это мне было знакомо, я видел, как батя баловался с гирями, жонглировал – подкидывая вверх и ловко ловя у самой земли, словно они были сделаны не из железа, а из дерева.
Мой интерес заметил один из спорящих мужиков, невысокий и широкоплечий, весь словно перевитый верёвками.
– Записаться хочешь?
Я кивнул.
Мужик оглядел меня:
– Сколько лет?
– Пятнадцать будет, – откашлявшись, сказал я.
Мужик присвистнул и заорал на весь зал:
– Семёныч, ты глянь, какие нынче тинейджеры пошли.
Семёныч, высокий и плотный, с порывистыми движениями и взглядом опытного охотника, оглядев меня, спросил:
– Это, на каких таких харчах тебя мамка откормила?
Я пожал плечами: ел я всегда досыта.
– Ну, давай, – первый мужик кивнул, приглашая меня в зал, – покажи, на что способен.
От волнения, плохо соображая, я схватил первую попавшуюся гирю и начал жать её над головой. Подняв шесть раз, я выдохся, и с грохотом уронил чугунный шар на покрытый резиновыми ковриками пол.
За спиной стояла мёртвая тишина, я понял – меня погонят взашей. Поднять эту фигню всего шесть раз – стыд и позор.
– Ну, ты, парняга, даёшь, – в голосе тренера слышалось неподдельное удивление, – двухпудовку на шесть раз!
Я обернулся:
– Мало?
– Мало? Я бы не сказал.
Он обернулся к тётушке:
– Парень на редкость силён, пускай приходит. Занятия…
Дальше я не слушал, ко мне обратился Семёныч:
– Ты откуда такой взялся?
Я не видел причин скрывать, где жил:
– Из Сибири.
– С папкой в тайге, небось, охотился?
Я пожал плечами: в тайгу с ружьём я ходил лет с семи и кивнул.
– Плаваешь?
– Да.
– На лошади можешь?
И на лошади я тоже мог.
Семёныч пристально оглядел меня, явно что-то прикидывая.
– Пятиборьем7 заняться хочешь?
– Что это?
– А это, брат, такая занятная штука…
Теперь помимо грызни гранита науки, я два раза в неделю посещал ФОК, и три ездил к Семёнычу на стадион.
Ника ткнулась губами мне в шею.
Увлечённый воспоминаниями, я вздрогнул от неожиданности, и голову, в точке между бровей, укололо тонкой иглой боли. Да чтоб тебя, головными болями я в принципе не страдал, так что эта незначительная боль была неприятной.
– Да? – Я с силой зажмурился и помотал головой, как пёс, стряхивающий воду, стало немного легче, боль словно испугалась и отступила.
– Нам выходить.
Я огляделся, и впрямь, мы подъезжали к вокзалу.
Я потёрся носом о её макушку:
– Выходить так выходить.
3
– Начальник. – Я постучал по стеклу, отгораживающему тамбур от дежурной части.
Плотный, усатый капитан ткнул пальцем в телефонный аппарат.
Я поднял захватанную множеством пальцев трубку:
– Мне к следователю, э-э-э… – я силился вспомнить, как зовут следачку.
– Свиридова Оксана как-то там. – Подсказала Ника, она всё-таки напросилась со мной, с ней было совершенно бесполезно спорить.
– Свиридовой. – Повторил я в трубку.
– Ждите, – бросил капитан и повесил трубку.
– Фил, ты уверен, что не надо звонить шефу или хотя бы Аристарху Ивановичу? – Зашептала мне Ника.
Идея звонить адвокату не пришлась мне по вкусу, а уж ставить в известность Аркадия Петровича я вообще не видел резона.
– Зачем? Его это не касается.
– Но…
Её оборвала резкая трель звонка.
– Сержант Егорова. – Женщина, сидевшая в стеклянной будке рядом с решёткой, отгораживающий тамбур от коридора, подняла трубку стационарного телефона. – Да, да, поняла. – Она махнула рукой, подзывая меня к себе.
– Не надо, – я сжал Никины пальцы, – подожди меня здесь.
– Паспорт есть? – Сержант Егорова раскрыла толстый журнал.
– Есть. – Я протянул ей бордовую книжицу.
– Вам, – Сержант, начала быстро переписывать мои данные, – в кабинет 216, второй этаж, по правой лестнице. И пусть она вам пропуск подпишет.
Сержант протянула мне вместе с паспортом синий прямоугольник пропуска.
Тук. Тук. Тук.
Я пробарабанил костяшками по обшарпанной двери без таблички, только с номером, написанным на створе маркером, и, не дожидаясь разрешения, вошёл.
Кабинет – маленький, словно келья монаха, и такой же душный. Два стола впритык, два стула для посетителей. Два компьютера, принтер на подоконнике и платяной шкаф. Обои в легкомысленный цветочек. Совсем не похоже на то, что показывают в полицейских боевиках. За правым, заваленным бумагами столом, спиной ко мне сидела следователь. Узкая спина под белой тканью рубашки и копна растрёпанных рыжих волос, вот и всё, что я сумел разглядеть, остальное скрывала спинка офисного кресла и стол.
– Филипп Илларионович Торов? – Не оборачиваясь, осведомилась следователь.
– Да.
– Присаживайтесь.
Стул скрипнул под моим весом.
Закончив печатать, следователь щёлкнула кнопкой мыши, и, достав из зажужжавшего принтера несколько листков, повернулась ко мне.
Узкие плечи, худая шея и неожиданно сочная грудь, обтянутая форменной рубашкой. Треугольное лицо с россыпью веснушек, но не редких и мелких, выглядящих мило, как у Ники, а больших, густо усыпавших лицо и шею. А если судить по рукам, которые покрывали веснушки, то и плечи, и грудь у неё тоже веснушчатые, б-р-р. Меня мысленно передёрнуло. Бледно-зелёные глаза и странно блёклые губы. Её можно было бы назвать симпатичной, если бы не усталость и злой огонёк, зажёгшийся в глазах при виде меня.
Мы молча разглядывали друг друга.
Я явственно прочёл в зеленоватых глазах: ты мне не нравишься. Впрочем, антипатия вышла взаимной. Следователь Свиридова мне тоже не понравилась.
– Назовите ваши полные данные. – Следачка занесла ручку над только что отпечатанным бланком.
– Это допрос?
– Разговор.
– К чему тогда эти писульки? – Я кивнул на бланк.
Следователь отложила ручку:
– Значит, разговора под запись вы не хотите?
– Сдаётся мне, это будет не разговор, а снятие показаний. Если это так, то я, пожалуй, звякну адвокату.
– И кто у нас адвокат? – Не тон, а сплошная ирония.
– Аристарх Иванович Серов.
По тому, как скривилась её лицо, я понял: это имя ей знакомо не понаслышке.
– Хорошо. – Бланк отправился вслед за ручкой.
– Где работаете?
– Альянс «Memory».
– Должность.
– Программист.
Было видно – ей неудобно опрашивать меня и не записывать ответы. Ну, ничего, мне тоже неудобно сидеть на жёстком, едва живом стуле, жалобно поскрипывавшем от малейшего движения.
– Да что вы, вот прямо так – программист? – Рыжие брови удивлённо и иронично приподнялись.
– Прямо так. А, что вас удивило?
– Да нет, ничего. Где проживаете?
Я назвал и место прописки, и место фактического проживания. Жили мы с Никой в квартире, доставшейся ей от тётки. В той самой, где она передала мне подсадку. Вот честное слово, писала следачка наш разговор, как пить дать, писала.
– Кем вы приходились Вековой Наталье Ивановне.
– Формально никем. А так… – я замялся, не зная, как описать наши отношения.
Кем я на самом деле приходился Таше? Бывшим любовником, другом, человеком, присматривавшим за ней, платящим за съёмную хату и покупающим продукты? Всё это и одновременно ничего. Как мне рассказать этой рыжей, стервозной и агрессивно настроенной по отношению ко мне следачке, кто я был для Таши. Молодой, одного со мной возраста, а может, и помладше, бабе, но, по всему видно, несчастной в личной жизни. Я такие моменты враз просекаю. Женщины, у которых отношения с мужиками по каким-либо причинам не складываются, ведут себя иначе, чем те, у кого с этим всё в порядке. Выглядят по-другому, разговаривают по-другому, да они даже – чёрт возьми! – пахнут по-другому.
– Бывший любовник. Да? – И вновь ничем не прикрытая ирония пополам со злостью.
Интересно, чем я ей не приглянулся, что она так злится? Я вздохнул, подбирая слова.
– Послушайте, Оксана Владимировна, какая разница, кем я был, давайте вернёмся к существу вопроса.
– Разница большая. – Следачка нехорошо растягивая слова, разглядывала меня. – Так кем?
– Хорошо. – Теперь разозлился я. – Да, я бывший любовник Таши.
– Кого?
– Вековой Натальи Ивановны. Она не любила полного имени. Просила называть её Ташей.
– Вас?
– Всех. Всех близких друзей.
Я замолчал, пытаясь успокоиться. Не время и не место злиться, можно наговорить лишнего. Хоть чего лишнего я могу наговорить? Я невиновен, и точка.
– Мы расстались три или четыре месяца назад.
– Три или четыре?
Пальцы рук, лежащих на столе, слегка подрагивали, так, словно следачке не терпелось взяться за ручку. Хотя я не был уверен, что среди вороха бумаг, разбросанных по столу, не лежит включённый диктофон. Меня мог писать тот же айфон, лежащий экраном вниз рядом с её правой рукой. Впрочем, всё равно, никакой юридической силы эта запись иметь не будет, она не предупреждала, что записывает разговор.
Я сжал зубы, голову опять кольнуло болью. Да чтоб тебя!
– В мае.
– И…
– Я помогал ей, если хотите – присматривал. Платил за квартиру, покупал продукты, иногда приезжал просто поболтать.
– Зачем?
Действительно, зачем? Да очень просто: я чувствовал себя виноватым перед ней, тем, что у меня интересная и хорошо оплачиваемая работа, любимый человек и вообще всё хорошо. А у Таши – дрянная съёмная хата, психи на сайте, пишущие всяческие гадости и жалующиеся на несправедливую жизнь, и никого рядом.
Но я не собирался изливать душу перед стервозной и неудовлетворённой следачкой, поэтому просто пожал плечами и ответил:
– Не знаю… Наверное, в память о прежних отношениях. С деньгами у неё было туго, да и вообще… Четыре года совместной жизни просто так не выкидывают.
– Благородно. – Протянула следачка, иронично растягивая гласные.
Боль в моей голове разгоралась со стремительностью степного пожара. Заломило виски, защипало глаза, затылок словно налился свинцом. Хотелось застонать, плюнуть на всё и уйти. Но боль, внезапно, так же как появилась, исчезла. Лишь яркая вспышка – и всё.
Я моргнул и прислушался к себе. Точно! Боли как не бывало.
– Что, простите? – Занятый собой, я пропустил очередной вопрос.
– Вы последний её видели?
Поймать меня вздумала. Она что, за дебила меня держит?
– Я думаю, что последним её видел убийца. А я виделся с Ташей вчера утром.
– При каких обстоятельствах?
– Я позвонил ей. Мне не понравился её голос, и я решил заехать.
– Когда это было?
А то ты не знаешь, соседку всяко опросила, а соседка меня видела, как себя в зеркале.
– Это было… – я задумался, вспоминая и…
И чуть не выругался. В голове, при попытке вспомнить обстоятельства последней встречи с Ташей, вспыхнул экран, словно на экране компьютера. И передо мной с точность до секунды побежало кино моего прошлого.
Я слушал, как где-то в квартире мерзко, словно расколотый колокольчик, звенит дверной звонок. Я звонил минут пять, не меньше. Таша! Мать твою, где ты? Вышла? Или по своей извечной привычке напялила наушники и врубила музон? Я ещё раз вдавил кнопку звонка. Бесполезно. Пакеты ещё эти, с продуктами. Я заскочил в магазин, перед тем как заехать. Накупил еды, на пару недель должно хватить.
А вот соседка по площадке, дверь открыла сразу.
– Филипп. – Радостная улыбка на лице.
– Ольга Викторовна, я звоню Таше, она не открывает. Вы не знаете, она куда-нибудь выходила?
– Нет, Фил, ты же знаешь, что звукоизоляция здесь плохая, а ваша дверь так противно скрипит. Да и Наташенька, когда выходит, дверью громко хлопает. – Улыбка сменилась озабоченностью. – Что-то случилось?
Я извиняюще улыбнулся: давно хотел смазать петли, да руки все не доходили.
– Надеюсь, что нет. Я гляну? – Я кивнул на лоджию, смежную с лоджией в квартире Таши.
– Конечно, конечно. – Соседка вновь улыбнулась.
Я заглянул за перегородку – точно, как и думал. Таша, в огромных наушниках, с ногами забравшись в кресло, ожесточённо стучала по клавишам ноутбука.
Я облегчённо выдохнул.
– Я перелезу?
Соседка лишь развела руками.
– Вы извините. – Мне было неудобно.
– Ничего, ничего.
Я перекинул пакеты через перила и полез вслед за ними.
Оставив продукты на лоджии, я вошёл в квартиру, мне повезло – дверь была не закрыта. Таша, увлечённая перепиской, ничего вокруг себя не замечала. Из наушников, скрывающих уши, доносился грустно-протяжный, в переборе гитарных струн, женский голос:
Waking up is harder than it seems,
Wandering through these empty rooms
Of dusty books and quiet dreams.
Pictures on the mantle,
Speak your name
Softly like forgotten tunes,
Just outside the sound of pain.
Weren't we like a pair of thieves,
With tumbled locks and broken codes.
You can not take that from me,
My small reprieves; your heart of gold…87
В комнате стоял неприятный запах немытого тела, грязного белья, человеческой неприкаянности, тоски и боли. Словно в палате смертельно больного. Я смотрел на Ташу, сердце неприятно заныло, словно в предчувствие беды. Волосы давно не мыты и не чёсаны. Хуже того. Раньше, Таша тщательно следила за длинной и цветом своей причёски, с завидной регулярностью красясь и подстригаясь. А теперь. Я покачал головой. По виду её шевелюры она не красилась и не стриглась не меньше месяца. Я попытался вспомнить, как она выглядела в последний мой визит. Также неопрятно? Чёрт! Я не помнил. Мы виделись мельком, мне предстояло прикрывать Нику в очередной ходке, и я заскочил всего на пару минут. Оставил деньги за квартиру, продукты и ушёл. Да, да! Я платил за эту съёмную хату и снабжал Ташу продуктами. Я чувствовал себя должником перед ней. Чувствовал вину за то, что…
За то, что бросил её – да, именно я, именно её и именно бросил. Как ни крути, как ни пытайся прикрыться словами – кончились чувства, не сошлись характерами, слишком разные интересы, но это именно так. Как ни думай, что она была с этим согласна, и ни на миг не пыталась меня удержать. И даже делала вид, что наш разрыв ей безразличен.
Вот ведь, чёрт, никогда я не чувствовал себя виноватым ни перед кем. Ни перед родителями, которых не видел больше десяти лет, ни перед тёткой, за то, что свалился на её голову. Это из-за меня она не вышла замуж и не родила детей. Сколько ей было в мой приезд? Тридцать четыре – тридцать пять? Самый сок для женщины. А тут великовозрастный оболтус, которого кормить, поить и одевать надо. Ни перед тренерами, которых покинул, когда понял, что профессиональный спорт не для меня. Ни перед другими девчонками, с которыми встречался, а потом бросал. Их, романов, в смысле, до Таши, у меня было превеликое множество.
А перед Ташей чувствовал.
Когда же я видел её последний раз? Две, три недели назад? Да, кажется, именно тогда. Но вот выглядела ли она тогда такой… Такой… Опустившейся, что ли? Безжизненной, словно монгольфьер, из которого выпустили весь подъёмный газ. Я не помнил.
Она сидела, поджав под себя босые ноги, скрючившись, словно Голлум, над своей прелестью, закрывшись от мира ноутбуком и творчеством Леры Линн. Я смотрел на Ташу и смотрел, поражённый её видом.
А композиция The Only Thing Worth Fighting For меж тем всё играла и играла, зацикленная по кругу.
Таша, увлечённо отстукивая по клавишам, ничего не видела вокруг. Не замечая ни запаха, витающего в воздухе, ни своего немытого тела, ни бардака, царящего в квартире, ни меня. Я прошёл на кухню. Вздохнул. Грязь на полу, крошки и огрызки на столе, ведро для мусора переполнено, грязная посуда до самого крана, в холодильнике пустота.
Я вернулся в комнату и, дождавшись, когда в очередной раз прозвучит грустное:
