– Как вам угодно, сэр, – сказал капитан регентских гвардейцев и крикнул сквозь решётку в воротах: – Эй, Джон! Зайди-ка сюда.
В ворота впустили помощника капитана, ратника по имени Джон. У него был пристальный сверлящий взгляд и огромные подкрученные кверху рыжие усы. В сопровождении этого солдата и при его помощи Фулартон обошёл все помещения «дворца», заглянул под все висящие на стенах гобелены – не скрыта ли где потайная дверь, нагнулся и посмотрел под все кровати – не прячется ли под ними разыскиваемый, открыл дверки всех шкафов и крышки всех сундуков, проверил все большие бочки на кухне, сунул свой нос во все тёмные углы, порой давно уж затянутые паутиной. Не остались без внимания и постройки в пределах замковой стены: часовенка отца Филиппа, амбар с подвалом, конюшня, псарня и прочие хозяйственные сооружения. Фулартон залез на окружавшую замок стену и обошёл её по периметру, зорко вглядываясь во внутренние строения и пытаясь понять, куда бы мог спрятаться Ронан, если бы у него возникло такое намерение. В общем, упрекнуть ординарца в отсутствии рвения и добросовестности было нельзя.
Не поленился он спуститься и в тёмный и холодный подвал под амбаром. Но и там ничего не было, кроме огромных бочек с вином и старой рухляди. Приуставший и взмокший от этой работёнки – а на нём ведь была боевая амуниция – Фулартон присел на пустую бочку и вздохнул: на упорные поиски было убито полдня, а в результате эдакие усилия были потрачены впустую.
Помимо сподручника Джона его всюду сопровождал также и Питер, ловчий барона Бакьюхейда. Хозяин наказал ему ходить и присматривать за регентскими холуями, пока те рыскали по замку в поисках мастера Ронана.
– А скажи, мужлан, – обратился к Питеру Фулартон, – правда ли, что уехал вчера Ронан?
– Это ж верно как и то, что в бочке под вами не осталось и капли вина, сэр, – ответил слуга.
– Послушай, приятель, – вдруг неожиданно приветливым голосом сказал ординарец, – мне же ведомо, что молодчик прячется где-то здесь рядом. Но видимо скрывается так умело, что быстро его и не сыщешь. Мы поставим дозор около замка и рано или поздно все равно поймаем этого каналью. Но чтобы сберечь время я готов заплатить тебе десять крон золотом, если ты мне скажешь, где он прячется.
– Эге-ге! Какие вы речи-то ведёте, сэр! Удивительно, однако ж, что вы такой непонятливый. Вам же все говорят, что ускакал мастер Ронан… Да ежели б и не уехал, то не такой я иуда, чтоб своих-то благодетелей за десять монет продавать.
– Отлично! Кажется, я тебя понял, приятель, – с воодушевлением воскликнул Фулартон. – Ты верно, хочешь сказать, что десять крон тебя не устраивают, так? А если я дам тебе в пять раз больше? Это ведь огромные деньги! Ты смог бы купить большой участок земли и сам стать лэрдом!
Ловчий Питер, преданный слуга и добродушный малый с наивным удивлением посмотрел на сэра Фулартона из Дрегхорна и сделал шаг назад, будто боясь запачкаться. Факел в руках вояки Джона хорошо освещал их обоих. По поведению и взгляду ловчего ординарец понял, что многого из этого плебея не вытянуть, и лишь подумал про себя: «Ну и глупые же эти простолюдины!»
Когда Фулартон со своим сподручником Джоном наконец-то покидали замок, неунывающий барон зычно крикнул ему:
– Эй, сэр Фулартон из э… Дрегхорна! А не желаете ли отведать вкуснейших блюд, кои у нас остались ещё со вчерашнего пиршества, и запить их живительным вином?
Регентский клеврет бросил гневный взгляд на Бакьюхейда, зло пробурчал: «Объедками не питаюсь!» и вышел вон за ворота, которые тут же за ним и захлопнулись…
Вечером в замке рано всё утихло и Крейдок погрузился в сон. Его обитатели, утомлённые беспокойной прошлой ночью, вздохнули свободно, и, казалось, жизнь потекла как прежде.
Бакьюхейд позвал к себе Питера, который пришёл и простосердечно поведал своему господину о попытке сэра Фулартона подкупить его.
– Что ж нам теперь делать? – в раздумье спросил барон, обращаясь скорее к самому себе. – Они, похоже, очень сильно желают заполучить Ронана. Конечно, в горы к МакАлдониху они не сунутся. Да и Фулартон, этот прихвостень Гамильтона видать не уверен доподлинно, уехал ли мой сын в самом деле или прячется где. А потому и Крейдок кордонами окружил: один – в лесу выставил, чтоб на дороге можно было путников перехватывать и допрос им учинять; а ещё с севера и запада дозорных расположил, дабы замок на виду держать. Только со стороны озера никого не поставил: то ли людей у него мало для тотальной блокады, то ли считает ненужным этот крутой склон стеречь. Ну, нам это и лучше.
Присутствовавший при разговоре отец Филипп осторожно спросил у барона:
– А где же всё-таки Ронан, сэр Роберт? Он ведь не уезжал никуда, не так ли?
– О-хо-хо! Друг мой! Ну, конечно же, ни к какому МакАлдониху он и подавно не отправлялся, а сидит тихо-тихо как мышка-полёвка в своей норке. Завтра многое разъяснится, ибо под утро жду я возвращения Эндри. Посмотрим, какие известия наш юный гонец привезёт.
Ожидая возвращения посланца и опасаясь, что его могут перехватить солдаты регента, Роберт Бакьюхейд поднялся за несколько часов до рассвета. Он привёл в готовность свой маленький отряд, состоявший из ловчего Питера, молодого конюшего и старого привратника, к коим присоединился также и вечно невыспавшийся повар Гилберт. Не поднимая шума, они собрались около ворот, готовые выскочить на помощь пареньку по первому сигналу тревоги.
Но старый рыцарь недооценил молодого слугу, который за пару миль до замка свернул с дороги в тёмный лес и, ведя под уздцы коня, пробрался в непроглядной мгле одному ему известными тропками среди кустов и деревьев до Крейдока и неожиданно явился перед самыми воротами. Его быстро впустили. Мальчишка буквально валился с ног: настолько он был уставшим. Он безропотно позволил заботливому Питеру отвести себя в комнатку с кроватью, рядом с которой тут же появилась миска с дымящейся жирной похлёбкой и кружка эля. Не меньший почёт получил и Идальго, которому судя по осунувшимся бокам, утыканным репейником и колючками хвосту и гриве, и спотыкающимся ногам тоже пришлось несладко. Коню насыпали отменного овса, а уже с утра почистили и расчесали.
Барон зашёл к пареньку, когда тот допивал эль в предвкушении долгожданного отдыха.
– Эндри, сынок, всё ли у тебя получилось и какие же вести ты привёз?
– Ей-ей, господин, я всё сделал, как вы и велели, – отвечал с гордостью за оправданное доверие молодой слуга. – Похоже, я правильно сделал, что повёл Идальго лесом потому как, приближаясь к воротам, я заметил какое-то движение на опушке…
– Да уж, расставили они тут вокруг дозорных, будто это не крохотное поместье Бакьюхейд, а обширные земли Гамильтонов в Ланаркшире… Ну, так что же в Пейсли, Эндри? Видел ли ты отца Лазариуса?
– К монастырю-то я прибыл уж после обедни, и монах-привратник сказал, что вот уже как три дня не видал благого старца, и говорят, что будто бы тот уехал к епископу в Глазго. Ну, как вы и наказывали, я сразу же обратно и поехал.
– Уехал, говоришь, в Глазго? – помрачнел старый рыцарь и надолго задумался.
Эндри показалось, что его господин рассержен тем, как он выполнил поручение, а потому он сразу погрустнел и скис, и даже глаза стали влажными от подступавших слёз обиды.
Бакьюхейд снова пришёл в себя, бросил взгляд на юного слугу и воскликнул:
– О-хо-хо! Что ты нос-то повесил, Эндри? Поручение моё ты исполнил справно. Хвалю, слуга верный. Был бы я королём, ей богу, рыцарским званием бы тебя одарил, ибо более всего ценю верность долгу и преданность.
– Ей-ей, ваша милость, чтоб рыцарем стал слуга, божественная нужна рука, – прибауткой ответил враз повеселевший паренёк и не успел ещё сэр Роберт выйти из комнатушки своего слуги, как тот уже мирно посапывал.
А Бакьюхейд тем временем в сопровождении Гилберта отправился в амбар. Все слуги уже разошлись досыпать по своим каморкам, и в замке было тихо и темно.
Хозяин и слуга спустились в подвал под амбаром – тот самый, где накануне сэр Фулартон пытался подкупить ловчего Питера. Гилберт не без труда откатил от стены одну из винных бочек. Повернув огромный камень в стене вокруг оси, барон закричал зычным голосом в открывшийся в стене тёмный узкий лаз:
– А ну-ка, крот, вылезай из норы! Улетели пока что хищные ястребы.
Через некоторое время из дыры на корточках выполз Ронан. Он стряхнул с себя пыль, сбросил с себя тряпьё, в которое был закутан, чтобы не окоченеть, и начал разминать затёкшие мышцы.
– Ну и темень же там, отец, и воздух ужасно спёртый, пахнет сырой землей, мхом и плесенью, а чувствуешь себя будто в склепе погребальном. Мне пришлось всё время провести около противоположного выхода. Там хоть немного тянуло свежим воздухом с озера.
Гилберт поставил перед юношей корзинку с едой, оставил фонарь и ушёл караулить у входа в амбар, почтительно оставив отца наедине с сыном.
– Ронан, мальчик мой, этот подземный ход был вырыт ещё во время сооружения самого замка. И никто кроме Бакьюхейдов и самых преданных из их слуг не ведал никогда о его существовании. А те работные люди, строители, что его делали, говорят, даже не понимали по-шотландски и вернулись вместе с зодчим во Фландрию. С позиции фортификации это очень удачный лаз. Наружный вход в него закрыт тяжёлой дверью, запертой на засов изнутри, и прикрыт густым кустарником на крутом косогоре над озером. Я был ещё совсем юным, много моложе чем Эндри, когда твой дед показал мне этот потайной ход. Вот теперь он и пригодился и, верно, ещё не раз нам придётся им воспользоваться.
– Почему же, батюшка? А уехали ли регентские ратники? И вернулся ли мальчишка из Пейсли? В добром ли здравии отец Лазариус? – спрашивал юноша, с волнением глядя на отца.
– Из Пейсли-то паж твой вернулся, только вот Лазариуса там уже, похоже, нет, и никто толком не знает где он. Говорят, будто в Глазго поехал к епископу тамошнему. Только мне отъезд его уж чересчур подозрительным кажется.
– Вот уж действительно! Он два года уже, как и на полмили от монастыря не отходил! – воскликнул удивлённо Ронан. – А тут вдруг в Глазго уехал… Да святой отец и в седле-то уже, наверное, держаться не сможет. Ох, боюсь я за него, отец. Припоминаю я, как он говорил про недоброе предчувствие и роковую опасность, когда мы с ним прощались.
– Ну, поскольку ты у меня теперь учённый, мастер Ронан, вот и рассуди что к чему.
– Эх, да что тут мыслить-то? Отец Лазариус услышал невзначай чей-то секретный разговор, о чём он мне сам и говорил. Также из слов старца я уразумел, что то были знатные особы и обсуждали они какие-то злокозненные замыслы… Думается мне, отец, что те злоумышляющие интриганы прознали каким-то образом про Лазариуса, про то, что он слышал их разговор, и… что-то сделали со святым отцом. Мне даже страшно подумать, что они могли сделать.
– А теперь, сынок, подумай, кто бы могли быть те знатные особы, интриганы, кои устраивают встречи под покровом ночи в монастыре Пейсли, в котором в это время, как ты давеча говорил, находился архиепископ Сент-Эндрюс, родной брат регента.
– Похоже, вы и сами уже обо всём догадались, батюшка, и назвали их имена. Мне только неясно, как шотландский управитель очутился в монастыре, да так что никто про то и не прознал.
– Может статься, кто-то и знал, но помалкивал. Это ты у меня ещё наивный и простодушный юноша, а искушённые люди говорят: «Язык храни в темнице, а сам будешь на свободе». А иной раз можно даже и приврать немного.
– Чуждо мне врать и лицемерить, отец. Мои уста говорят то, что лежит у меня на сердце. Ведь Христос велел нам: «non falsum testimonium dices» {не лжесвидетельствуй (лат.)}.
– О-хо-хо! Я гляжу, ты умным стал, математику выучил, астрономию, языки всякие. А вот Эндри, к примеру, не учил всего этого, а сказал бы тебе, что тот много ведает, кто знает, когда можно речь вести, но ещё больше ведает тот, кто знает, когда надо язык за зубами спрятать… А ежели с врагом дело имеешь, то обмануть его есть не прегрешение пред богом, а военная хитрость. Это как, к примеру сказать, фальшивое отступление: противник полагает, что ты пустился бежать, покидает свои укрепления и бросается в погоню, дабы добить тебя окончательно, а ты в нужный момент разворачиваешь своё войско, нападаешь на преследующих тебя и изничтожаешь врага. Не одно сражение так было и ещё будет выиграно. Да взять хотя бы знаменитую битву при Гастингсе, когда норманны англичан побили.
– Да кого же мне обманывать, отец, если нет врагов у меня, – сказал бесхитростный юноша и запнулся, вспомнив о последних событиях.
– Вот-вот, – молвил старый рыцарь. – Не всегда знаешь, кто есть друг твой, а кто враг. Э-эх, с такой честностью как у тебя редко кто до старости доживает. Наукам-то ты у учёных мужей выучишься, а вот кто тебя жизни научит кроме родителя твоего да самой этой жизни… Впрочем, не о том у нас разговор пошёл. Ибо надо решать, какую стратагему мы применим, чтобы отвести опасность от тебя. Ты же не сможешь в этой норе всё время сидеть, и рано или поздно Фулартон, этот лис регентский пронюхает, что ты в Крейдоке прячешься. Стоит будет только нос из замка высунуть, как тебя тут же и схватят.
– Да это же наша земля отец! Разве не мы здесь хозяева?
– Господином всегда является тот, у кого больше силы. А с могучими Гамильтонами мы тягаться не сможем: у них и власть, и деньги, и войска. Не такой уж и дурак этот Фулартон чтоб поверить, будто уехал ты. Считает, похоже, что ты прячешься в замке. Окружил Крейдок постами так, что без его ведома ни мышь не пробежит, ни ворона не пролетит.
– Что же нам в таком случае делать, отец? – спросил Ронан с надеждой на опыт старого воина.
Бакьюхейд стоял некоторое время молча, нахмурив брови в глубокой задумчивости. Ведь он так хотел уберечь своего единственного сына от того, чего старался избежать сам всю жизнь – от грязных интриг и заговоров, лжи и предательства. Не получилось.
– Отец, а что если я расскажу всё королеве-матери, а вы приложите ваше влияние и я буду свидетельствовать перед Тайным Советом? – простодушно предложил юноша.
– О-хо-хо! Свидетельствовать о чём? Что тебе на что-то намекнул старый монах из аббатства Пейсли? Даже ежели и сможешь добраться до Её величества, то что ей скажешь? Нет, этим мы ничего не добьёмся, разве что подпишем тебе смертный приговор и будет тебя ждать та же участь, что, видимо, постигла и Лазариуса.
– Эх, бедный старец, – вздохнул Ронан, у которого при мысли о его учителе стало страшно тяжело на сердце, а к горлу подступил горький комок. Потом его мысли вернулись к собственной судьбе и он воскликнул: – Но неужели у меня нет иного пути, как скрываться неизвестно как долго в этой дыре подобно полёвке, которая всю жизнь прячется в своей норе от хищных птиц?! Да лучше уж смерть с мечом в руках, чем такое существование!
Глава XV
Старый друг
Ещё полчаса прошло в тишине после отчаянного восклицания Ронана. Его отец продолжал сосредоточенно размышлять, но вдруг черты лица барона расправились, будто по нему пробежала искра озарения. Потом его лик снова окутало облако задумчивости. Наконец Бакьюхейд нарушил тягостное молчание:
– Я вижу только один выход, Ронан… Тебе надо отправиться туда, где тебя не достанут руки Гамильтонов…
– Куда же это, отец?
– В Англию!
– В Англию? – удивился юноша, никак не ожидавший такого ответа: ведь это южное королевство было извечным врагом Шотландии, и с воинами оного много раз скрещивал мечи и копья отец Ронана. – Но почему именно в Англию, отец?
– Где бы ты ни укрылся севернее Твида, тебя везде достанут длинные руки Гамильтонов, – рассудил барон Бакьюхейд. – Нигде ты не сможешь чувствовать себя в безопасности. Даже ежели удастся сесть на корабль, касаемо чего у меня очень уж большие сомнения, и уплыть во Фландрию, то и там полно шпионов нашего регента. Повсюду тебе будет грозить опасность. А вот в английское королевство ради такой мелкой рыбёшки как ты регент не сунется… Я так полагаю, что когда здесь всё уляжется, ты сможешь вернуться на родину. Уж больно я сомневаюсь, что Гамильтоны будут вечно у власти. Через несколько лет подрастёт королева Мария и, надеюсь, возьмёт бразды правления в свои руки. Да, впрочем, не исключено, что ещё раньше королева-мать отберёт у Джеймса Гамильтона регентство, всё к тому идёт. Вот тогда-то ты сможешь без опаски возвратиться домой.
– Но, батюшка, куда же мне податься в Англии? Она такая обширная и у меня там нет друзей и знакомых.
– Твои опасения понятны, ты полагаешь, разумеется, что в чужой земле тебе придётся устраивать жизнь самостоятельно. Вот об этом я как раз сейчас и размышлял и, похоже, могу тебя успокоить.
Барон кликнул Гилберта, дал ему какие-то указания, после чего рассказал сыну следующую историю:
– После того, как шотландцы расторгли Гринвичский договор с англичанами, между нашими странами начались ожесточённые военные действия, поскольку английский король Генрих Восьмой был разгневан и отправил свои войска карать нашу непокорную страну. Англичане приплыли на кораблях, коих было более сотни, разорили Лейт и подступили к самому Эдинбургу, но это был слишком крепкий орешек для их гнилых зубов. Английские войска ушли в пограничную область, где принялись разорять шотландские города и земли, убивать жителей, угонять скот, захватывать крепости. Эти еретики жгли и грабили монастыри, оскверняли святыни. Больше года английские легионы бесчинствовала на юге Шотландии. Многие наши проанглийски настроенные дворяне отвернулись от них. А пуще всех негодовал граф Ангус, ибо его владениям досталось более всего. И этот вот клеврет Генриха Восьмого вдруг снова поменял расцветку и стал его врагом и шотландским патриотом. Он решил отомстить англичанам за разорённые владения Дугласов и взялся собрать армию. С тремя сотнями всадников он выступил из Эдинбурга и двинулся на юг. По пути к нему присоединялись подкрепления. Я аккурат в то время со своим небольшим отрядом маневрировал по тем местам, пытаясь хоть как-то защитить своих соотечественников – простых шотландских крестьян и ремесленников, да побить отставшие, да увлёкшиеся мародёрством вражеские отряды. Когда ж дошла до меня весть, что шотландское войско движется на англичан, хотел я сразу к нему присоединиться. Одно меня останавливало поначалу: что им командует граф Ангус, мой старинный недруг, из лап которого не без моего скромного участия был спасён молодой король Иаков. За это-то Дугласы меня и возненавидели и, верно, много лет назад именно Ангус посоветовал Генриху Восьмому несоразмерно высокий выкуп за меня затребовать, когда я в английском плену в лондонском Тауэре очутился… Но ненависть к врагам нашей страны в моём сердце была сильнее и я в итоге примкнул к оному шотландскому войску. Две армии встретились в местечке Анкрум-мур, что недалеко от джедбургского монастыря. И вновь нам помогла военная хитрость, что является не обманом и ложью, Ронан, а есть искусство ведения боя. Наше войско было в два-три раза меньше английской армии, а потому сражаться в открытом поле было чистым безумием. И мы пустили ложный слух, что в нашей армии происходят массовые дезертирства. Это молва дошла до английских командиров, для уш коих она и была предназначена, и они решили атаковать. Увидев наступающего врага, мы притворно развернулись и ускакали прочь по старинному, построенному ещё римлянами тракту, как будто спасаясь бегством. Англичане тут же бросились за нами в погоню по петлявшей меж холмов дороге. И вот, очутившись на возвышенности, английские всадники неожиданно оказались перед лицом ощетинившего пиками шотландского войска. Ослеплённые ярко светившим из-за спины нашей маленькой армии солнцем, английские кавалеристы, не поняв что к чему, ринулись вперёд, и многие из них тут же оказались либо проткнутыми пиками, либо сброшенными на землю. Те, кто уцелели и не увязли в торфянике, поскакали назад и врезались в подходившую сзади свою же пехоту. В рядах противника началась неразбериха. Тут наши аркебузиры открыли огонь, а затем во фланг английской армии ударила наша конница… Англичане и их наёмники бросились спасаться бегством, многие сдавались в плен, а иные переходили на нашу сторону.
Пока старый рыцарь так увлечённо вспоминал о былых ратных делах, Ронан успел подкрепиться провиантом из корзинки, принесённым Гилбертом, запив хорошим глотком эля, вытер рукавом рот и нетерпеливо стал смотреть на родителя. В конце концов, он не выдержал и, пока его отец, барон Бакьюхейд переводил дух, перебил его рассказ:
– Прошу прощения, мой высокочтимый родитель, но мы ведь разговаривали о моём побеге в Англию и том, как я там обустроюсь без друзей, без знакомых и чем буду там заниматься. А вы предаётесь старинным воспоминаниям. Уместны ли они в эту минуту?
– Эх, молодёжь неопытная и пороха не нюхавшая, – посетовал барон. – Ты нетерпелив подобно тому больному, кто не желает долго, изо дня в день принимать предписанные лекарем средства, а хочет враз на ноги подняться. Да вот только не бывает так! Лучше ждать поваров, чем докторов, как говорит Эндри. О-хо-хо! Я уже мальчишку цитировать начал. Так его прибаутки и поговорки порой мудрей изречений древних оказываются… Да я, впрочем, уже и к самому главному подошёл. Полегло на той пустоши множество врагов, некоторые сдались нам в плен, а иные решили спасаться бегством. А в одном месте завязалась жестокая схватка. Небольшая горстка английских воинов, потерявших своих боевых коней, но ещё не лишившихся жизней, окружили своего командира сэра Брайана Лейтона и ожесточенно отбивались от напиравших на них со всех сторон шотландских ратников. Но силы, очевидно, были не равны, и англичане один за другим падали, сражённые ударами боевых топоров и длинных пик шотландских солдат. Вскоре исчез и белый плюмаж сэра Лейтона, потому как один горец лохаберским топором раскроил череп английскому командиру. По иронии судьбы свирепые горцы, так яро атаковавшие горстку английских рыцарей, были из числа тех самых шотландцев, которые поначалу присоединились к английскому войску, но видя, что дело принимает для южан худой оборот, посрывали английские эмблемы святого Георгия и напали на своих же бывших сотоварищей. Англичан оставалось всё меньше и меньше. Должен честно признаться, что меня поразила их отвага и отчаянная смелость, а также мужество, с которым они принимали смерть, ибо они предпочитали умереть с оружием в руках, нежели сдаться в плен. Мне искренне было жаль, что им всем суждено было погибнуть. В конце концов, наступил момент, когда в живых или ещё живых остался один единственный англичанин, бравый рыцарь. Силы уж покидали его, хотя он и продолжал размахивать мечом и отбивать удары шотландских ратников и горцев, которые, похоже, просто тешились и продлевали себе удовольствие, потому как могли уж давно бы проткнуть его пикой или разрубить топором. Лицо английского рыцаря было залито кровью, он уже еле держался на ногах. Незнамо отчего я вспомнил про тебя и почему-то в моей душе появилось интуитивное желание спасти этого храброго воина. Верно, то было провидение господне. И вот, истекая кровью, в окружении шотландских горцев и ратников, обессиленный он просто упал на колени, направив лицо к небу и прося у господа прощения в ожидании смерти. «Остановитесь!» – крикнул я, когда занесённый над головой рыцаря топор горца готов был опуститься на жертву. – «Этот англичанин будет моим пленником!» Безжалостные горцы отступили. Наверное, они не смели перечить шотландскому рыцарю, который так доблестно дрался в том сражении, ибо именно я выбил из седла некоторых из тех англичан, которые стали драться пешими и в итоге были изрублены. А может, они продолжали опасаться за своё недавнее предательство. Как бы то ни было, они опустили оружие и расступились. Я спешился и подошёл к английскому воину, чтобы попросить его отдать мне меч. В таком случае по законам рыцарства он мог бы считаться моим пленником. Но тот уже распростёрся на земле без сил, обескровленный и без сознания. Я взял его меч и приказал моим людям унести англичанина с поля битвы и найти какого-нибудь лекаря, который тотчас позаботился бы о его ранах. Но времена истинного рыцарства, увы, давно минули. Ангус, узнав, что я взял в плен благородного англичанина и сокрыл его, потребовал от меня отдать ему пленника, ибо согласно нынешним понятиям все пленённые вражеские воины принадлежат короне или же управителю королевства. Мне ничего не оставалось делать, как поклясться словом рыцаря, что я вручу пленника власти регента графа Аррана (который нынче стал герцогом Шательро), как только у раненого затянутся раны, ежели он вообще выживет. Если бы я в тот момент отдал англичанина мстительному Ангусу, то пленник, несомненно, был бы жестоко умерщвлён, чего я никак не мог допустить. Мои воины отнесли англичанина в полуразрушенный джедбургский монастырь, который хотя и был уже разграблен и наполовину разрушен, но жизнь в обители продолжала теплиться. Монахи аббатства, находящегося в пограничной области, там, где постоянно происходили военные действия, оказались искусными врачевателями боевых ран. Я остановил свой отряд в селении около монастыря и ежедневно навещал англичанина. Как только он пришёл в себя, первым его чувством было удивление, что он жив. От монахов он узнал, что господь избрал меня своим посланником, дабы я спас его жизнь. При моём появлении, англичанин даже попытался подняться, хотя и безуспешно, с целью выразить свою благодарность. Я узнал, что храброго воина зовут сэр Хью Уилаби и он принадлежит к знатной английской семье. Он честно поведал мне, что желает обрести славу на ратном поприще во имя великой Англии, или же погибнуть во имя своего короля, ежели так будет угодно богу. Несмотря на то, что я считал англичан своими врагами, я не мог не отдать должное благородству поведения этого рыцаря, его храбрости и искренности. Ведь он также был предан своей родине, Англии, как я – Шотландии. Им тоже управляли не тщеславие и корысть, а возвышенные устремления, которые побуждали его совершать героические поступки. Я не мог не испытывать уважения к Уилаби. В моей душе зародилась неосознанная симпатия к английскому рыцарю. И почему-то часто, беседуя с ним, перед моим взором как живой вставал твой образ, как будто между вами была некая загадочная связь. Я очень дивился такому мистицизму, то было для меня непостижимо – ведь вы были совершенно разные: и по возрасту, и по роду занятий. И лишь ныне я разумею, что та невольная встреча не явилась случайностью, а была ниспослана свыше…
– Так что же случилось с тем английским рыцарем дальше? – в вопросе Ронана уже не было предыдущей нетерпеливости, поскольку он, видимо, так увлёкся рассказом отца, что на миг даже забыл о своём трудном положении.
Барон отхлебнул вина из лежавшей в корзине бутылки и продолжил:
– За те несколько дней, что мой отряд провёл подле джедбургского монастыря, я много общался с сэром Хью. Он с охотой рассказывал о себе, много и подробно, ничего не тая, чтобы я ни спросил. Поведал он мне про всех своих предков и родственников. Знаешь – как в именитых семьях любят своей родословной кичиться. Но не так он был тщеславен, этот Уилаби, как иные наши дворяне, кои свою трусость и малодушие прикрывают подвигами и добродетелями, явными и мнимыми, своих предков. Впрочем, всего я уже и не припомню из того, что он про своё родословие рассказывал. По большей части Уилаби описывал военные подвиги своих предков… Про себя лично он говорил мало, и ежели я бы не спрашивал, то и не узнал бы ничего. Оказалось, что мы чуть было ни встретились с ним на ратном поле подле Лейта, когда туда английская армия прибыла на многих судах, которые как саранча весь залив Форта заполонили. Но не судьба нам была, видимо, мечи скрестить. Мы вынуждены были к Эдинбургу отступить, дабы столицу защитить, а англичане тем временем Лейт заняли. И, видать, Уилаби так доблестно сражался в те жаркие денёчки, что английский командующий граф Гертфорд произвёл его в рыцари. После этого он обрёл репутацию отважного воина и даровитого командира и стал занимать важные посты в английской армии, стоявшей в граничном районе. Уилаби стал доверенным лицом и военным советником сэра Брайена Лейтона, губернатора этой области с английской стороны границы, а потому и сражался с ним плечо к плечу в той битве при Анкрум-мур. Иногда мы с Уилаби и спорили, ибо я не мог смириться с жестокостью английских войск по отношению к шотландскому населению, а он упрекал рейдеров Пограничья в набегах на английские поместья на севере Камбрии и Нортумберленда. А в итоге мы сошлись во мнении, что мучительные тяготы простонародья и разоренья дворянских поместий есть, увы, неизбежные спутники военных действий. Не побоюсь сказать, что за те несколько недель нашего знакомства мы стали хорошими друзьями, поскольку воззрения наши на жизнь и смерть, на войну и мир, на благородство и низменность были весьма близки… А после того как на моём пленнике все раны зажили, мне с большой неохотой пришлось его препроводить в Эдинбург и сдать коменданту тамошней крепости. Вот так вот.
– Как, отец! Неужели вы отдали в руки тюремщиков того, кто стал вашим другом?! – изумлённо воскликнул Ронан.
– Я и не мог поступить иначе! Ведь я поклялся Ангусу. И сэр Хью прекрасно понимал, что я связан рыцарской клятвой и не смогу отпустить его на свободу, как бы того мне ни хотелось. А посему он даже и не помышлял уговорить меня поступиться честью. Мы тепло попрощались и пожелали, чтобы в дальнейшем не пришлось нам повстречаться друг против друга с оружием в руках. После этого мы никогда более уже не виделись. Я узнал, однако, что через два-три месяца после заключения в эдинбургскую крепость за Уилаби был получен выкуп и пленник смог вернуться в Англию. Через пару лет произошла фатальная битва у Пинки, после которой я сподобился уцелеть, но оказался хромым калекой, неспособным даже в седле сидеть… Однажды, покуда ты в Пейсли наукам обучался, прибрёл в Крейдок один странствующий торговец и сказал, что есть у него некая грамотка для барона Бакьюхейда. Поначалу я очень удивился, но затем обрадовался, ибо обнаружил, что то было письмо от сэра Хью Уилаби… Эгей, Гилберт, старина, – позвал слугу Бакьюхейд, – ты принёс то, за чем я тебя посылал?
Доблестный кулинар, позевывая, приблизился и вручил Бакьюхейду сложенный вчетверо пожелтевший лист.
– Полагаю, будет лучше, Ронан, ежели ты сам прочтёшь это письмо, – барон передал Ронану документ.
Юноша развернул бумагу и прочитал следующий текст:
«Роберту Бакьюхейду от Хью Уилаби. Составлено 24 февраля года 1551 от Рождества Христова в крепости Лаудер. Уважаемый Сэр и мой дорогой друг, примите мои сердечные приветствия. Невзирая на то, что война между двумя британскими королевствами разделила наше общение на многие лета, а может даже и на всю жизнь, я часто вспоминаю моего великодушного спасителя и возношу всевышнему богу молитвы за его благоденствие. После нашего невесёлого расставания в шотландской столице я ещё три месяца бесцельно расточал время в каземате эдинбургского замка, пока не пришёл долгожданный выкуп, собранный моей леди Джэйн, моим сыном Джорджем и не без помощи иных наших родственников, да благословит их господь. По возвращению на английскую территорию после краткого визита в Дербишир я присоединился к гарнизону крепости Норхэм и участвовал в двух рейдах на юге Шотландии. Я молил бога, чтобы он не свёл нас в бою, ибо это было бы совершенно несправедливо, если кто-то из нас пострадал бы от руки другого. Вседержитель услышал мои молитвы и не допустил мне присутствовать в сражении около Пинки-клюх – так, кажется, звалось то место, рядом с которым английское оружие торжествовало свою победу на пиру, устроенном Её Высочеством Смертью. В это время я оставался в Норхэме и изо всей шотландской армии меня беспокоила судьба только одного человека. Долгое время я пытался узнать о вашей участи через наших агентов пока, наконец, до меня не дошла весть о том, что благородный сэр Бакьюхейд был тяжело ранен в сражении и удалился в своё имение, оставив ратную службу. Слава богу, что вы не погибли. Вскоре после этого я был поставлен командовать гарнизоном форта Лодер и являюсь таковым до сей поры, ибо наиболее вероятно, что вскоре смерть избавит меня от этой должности. Наши запасы иссякли, а новые не поступают потому, как вокруг крепости стоят шотландские отряды, которые отрезали все пути к Лодеру. Всю оловянную посуду мы переплавили на пули для аркебуз. Голод и болезни удушают нас, и тем, что гарнизон ещё жив и оказывает сопротивление, мы обязаны человеческому корыстолюбию, ибо только по этим мотивам некоторые окрестные шотландские торговцы тайно переправляют нам провиант. Если мы сдадимся на милость врага, то на пощаду рассчитывать не приходится, ибо до нас дошла весть о том, как шотландские солдаты поступили с пленниками, когда в прошлом году взяли замок Броути. Такая же участь ждёт и нас, если мы сдадимся. А посему все английские воины нашего гарнизона, от простых ратников до командиров, готовы драться до последнего вздоха. У меня почти нет надежды остаться в живых, но если мне суждено умереть здесь, то я желаю, чтобы вы знали, что были одним из лучших моих друзей. Прощайте, мой спаситель и друг, и пусть благоденствие и помощь всевышнего не покидают вас. Посылаем свой сердечный привет и остаёмся вашим преданным другом к вашим услугам. Хью Уилаби.»
– Вот благородный и храбрый человек! – воскликнул Ронан, когда прочитал письмо до конца. – Хотя, впрочем, и англичанин…
– Среди англичан, сынок, тоже, оказывается, существуют великодушные и честные люди. В любом народе есть добро и зло, ибо бог и дьявол борются за души человеческие.
– Так что же стало с защитниками Лодера, отец? Ведь это послание было написано, как я понял, полтора года назад, а сейчас у нас с англичанами, насколько мне ведомо, соглашение о мире.
– Ныне – да. Но только за год до написания Уилаби сего письма Англия заключила мирный договор с Францией, давней союзницей нашей страны. И среди людей стали витать мысли о том, что вскоре также установится мир и между Шотландией и Англией потому как обе страны устали от бесплодных и опустошительных войн. И не дожидаясь заключения этого мира, шотландцы, так и не сумевшие взять форт, предложили английскому гарнизону Лодера сдать крепость, а взамен им дозволялось покинуть форт, не сдавая оружие. Как только это известие до меня дошло, я тотчас послал Питера в Лодер узнать про судьбу сэра Хью. Питер прискакал туда, когда английский гарнизон уж как неделю оставил крепость. Местные жители рассказывали, что англичане вышли из форта с оружием в руках и стяги и вымпелы развевались над их головами. Но вид самих людей вызывал жалость, ибо состояние их было ужасное: измождённые и осунувшиеся, многие из них еле держались на ногах и опирались на плечи своих товарищей; самые крепкие несли носилки с раненными и больными; при них не было ни лошади, ни мула, ни одного вьючного животного – всё давно было съедено. Впереди всех с высокоподнятой головой шёл их командир, он передал ключи от крепостных ворот шотландскому офицеру, встал рядом с ним и смотрел, как мимо бредёт его изнурённое тяготами многомесячной осады войско. Когда все английские солдаты миновали его, их командир повернулся к молча созерцавшим этот исход шотландским отрядам, отдал им салют и присоединился к своим воинам. Это был сэр Хью Уилаби.
– Так значит, он не погиб! – радостно воскликнул Ронан.
– Выжил… хотя, впрочем, и англичанин, – улыбнулся Бакьюхейд, передразнивая сына. – Вот под его покровительство ты и отправишься.
– Неужели мне предстоит встретиться с этим доблестным рыцарем?.. Но как мне разыскать его в огромной Англии, отец?
– Упомнил я, когда Уилаби мне про свою семью рассказывал, что его леди и сын его проживали в то время в имении Рисли, что в Дербишире. Верно, там-то тебе и нужно его искать.
И отец с сыном стали обдумывать, как Ронану выбраться незамеченным из обложенного регентскими кордонами и постами замка, дабы отправиться в путь в далёкое английское графство Дербишир.
Глава XVI
Дичь ускользнула
Наступивший день в замке прошёл как обычно. Ничто не выдавало обеспокоенности его обитателей последними событиями. Расставленные Фулартоном посты вокруг замка присылали ему доклады, что ничего необычного не замечено. Сам же ординарец регента велел поставить себе шатёр на опушке, рядом с дорогой ведущей из замка.
Прошла ещё одна ночь и наступило воскресенье. День выдался пасмурным и дождливым, осенний лес был сумрачный и неприветливый. По дороге в сторону Крейдока тянулась вереница людей из Хилгай с целью посетить обедню в замковой церкви и послушать сакральные речи отца Филиппа. Казалось, ничто не могло потревожить апатичность и сонность сельского пейзажа, и Фулартон, взглянув на смачно поднимавшийся дымок над замком, взял одного из своих солдат и отправился в харчевню в Хилгай.
– Глядите в оба, – гаркнул капитан прятавшимся под ветками большого тиса около дороги постовым.
– Да мы уж стараемся, ваша милость, – ответил один из них, в котором можно было бы узнать ратника Джона, того самого, который давеча помогал Фулартону обыскивать замок.
Ординарец регента со своим спутником поскакал в сторону деревни вдоль идущих в замок прихожан.
– И что они здесь разъездились, соседка? Прямо как хозяева себя ведут, – проворчала одна из женщин.
– Говорят, ищут они мастера Ронана, – ответила её приятельница, которая обычно носила куриные яйца в Крейдок и потому была в курсе некоторых событий, там происходивших.
– Бог ты мой! Да зачем же им молодой Бакьюхейд понадобился-то? Он же, я слыхала, на днях только и вернулся.
– Вернуться-то вернулся, только, похоже, снова соколок улетел куда-то. Иначе б не искали его.
– Видать, здорово он набедокурить успел, раз за ним целое войско шлют.
– Верно толкуешь, кума, армия настоящая. У нашего барона и раньше-то никогда такого большого отряда не бывало. А после Пинки так вообще ни одного ратника-то не осталось. Почти все с той битвы не вернулись, а новые покамест не народились.
– А вон там под деревом двое стоят. У одного усы ух какие длиннющие. Смотри, как высматривает-то.
– Да они, говорят, со всех сторон дозоры расставили, чтобы сынка нашего лэрда словить, ежели он вдруг объявится. Ходят слухи, будто никуда он даже и не уехал, а прячется где-то поблизости.
– Помоги ему господи. Сколько уж бед на барона-то выпало. Теперь ещё и за единственным наследником как за олешком охотятся.
Вздыхая и охая закутанные в шерстяные платки кумушки миновали солдат и направились в ворота Крейдока, которые в этот день были приветливо открыты для всех добрых католиков.
Однако же не все стремились попасть в замковую часовню, дабы послушать обедню да обменяться новостями, поскольку некоторые имели ровно противоположное намерение, а именно покинуть замок, потому как вскоре из ворот выехал всадник на вороном коне, которого под уздцы вёл другой человек. Они неспешно направились по дороге к деревне. Их появление вызвало явную тревогу на постах, которые враз оживились: Джон со своим напарником ощетинились пиками и встали поперёк дороги, преграждая путь; на посту со стороны пустоши дозорные вскочили на лошадей, готовые ринуться на подмогу своим товарищам.
Все внимательно следили за всадником, закутанным, вероятно, по случаю непогоды с ног до головы и пригнувшемуся к шее коня. Неужели это тот, кого они ищут? Возможно, по юности и безрассудству своему он решил прорваться сквозь кордон. Так думали солдаты Фулартона в то время как пара приближалась к дозору. Те ратники, что были на посту на пустоши, не смогли удержать себя на месте и поскакали к своим сотоварищам на помощь. А всадник и его провожатый уже приблизились к кордону. Привлечённые этой сценой, шедшие в часовню люди сошли на обочину, остановись и с любопытством глазели на происходящее.
– Стойте! – рявкнул стражник Джон, угрожающе направляя пику на всадника. Не менее угрожающе топорщились и его длинные рыжеватые усы. – Кто такие?
Тут кто-то из кучки любопытных сельчан выкрикнул:
– Да это же Питер, ловчий нашего барона Бакьюхейда!
Действительно, коня под уздцы вёл ни кто иной, как наш знакомец Питер, преданный слуга и добродушный малый. Он остановился, уставился на стражников, похлопал глазами, погладил свою бородку и ответил с важным видом:
– Мы-то? Хм. Мы есть слуги его милости барона Бакьюхейда, дай бог ему доброго здравия и долгих лет, и находимся на его земле. А вот вы-то сами кто будете, воители? Хотя твои усы, дружище, мне что-то уж больно знакомы. Не ты ли давеча со своим командиром по замку рыскал?
– Тебя это не должно касаться, смерд. Скажи-ка лучше, кто это там, на коне у тебя восседает?
– Да это молодой грум барона, – как ни в чём ни бывало ответствовал Питер.
– Грум, говоришь. А почему он закутан до головы и шапка по самый подбородок напялена? – подозрительно спросил стражник.
– Так погода нынче какая ж? То дождь мелет, то ветер кроет. А парнишка он молодой, неокрепший, к суровостям бытия ещё не привыкший. Не приведи господь, захворает, сляжет да отдаст богу душу. А нашему господину нужны хорошие работники, а не добрые покойники.
– Ты много болтаешь, каналья. С каких это пор лэрды так о своей челяди пекутся?
В это время подъехали конники с поста на пустоши. Они окружили Питера и таинственного всадника со всех сторон, дабы те не могли вырваться из круга, вознамерься они это сделать. У бравого Джона уже не оставалось сомнений, что это был сын барона, Ронан Бакьюхейд. Солдат уже предвкушал, как сэр капитан вручит ему крону, обещанную тому, кто задержит юношу. Увидев прибывшее подкрепление и поняв, что всаднику никуда не деться, Джон скомандовал:
– А ну, чёртов молодчик, слазь с коня, да покажи нам свою физиономию.
Седок молчал и не двигался. А ловчий возопил:
– Эй, люди, только посмотрите, как это солдатьё над простыми слугами вашего барона изгаляется!
Стоявшие на обочине сельчане зароптали и засетовали. А некоторые особенно бойкие на язычок прихожанки вместо того, чтобы благоговейно смирять свои души перед обедней, осыпали гвардейцев непристойными проклятиями.
Всё это ещё больше разозлило Джона. Под ободряющие выкрики своих товарищей он подошёл к всаднику, схватил его за ногу, вытащил её из стремени и со всей силой потянул вниз. Но тут наездник резко дернул ногой, брыкнул ей, и получилось так, что угодил прямо по физиономии Джона, который потеряв равновесие и получив такую затрещину, не устоял на ногах и свалился на землю. Все солдаты тут же схватились за оружие.
А всадник тем временем как ни в чём ни бывало спрыгнул с жеребца и встал рядом с Питером. Он оказался совсем невысокого роста и был по плечо ловчему барона. Накидка упала и открыла его весёлое веснушчатое лицо.
– Эндри, сынок мой, – вскрикнула одна из селянок и поспешила обнять своего отпрыска. – Да что же это делается-то? Здоровые солдаты над детьми издеваются и гнева господня не бояться.
Все враз заулыбались: кто-то смеялся над бедным Джоном, попавшим впросак; кто-то радовался тому, что это был и в самом деле слуга их лэрда, а не его сын; даже гвардейцы из отряда Фулартона не могли скрыть усмешки над своим незадачливым товарищем.
Джон тем временем поднялся на ноги и встал с грозным видом перед Питером и Эндрю.
– А отчего ты сразу, юнец, по моему приказу с коня не спустился, а брыкаться начал, как необъезженный жеребец?
– Ей-ей, а ради чего жаворонок должен ворону слушаться?
– Что! – взревел Джон и ринулся на мальчишку. – Сейчас ворона из жаворонка жаркое сделает.
Сельчане охнули, а мать Эндри запричитала. Все их опасения, однако ж, были напрасны, ибо не успел ратник сделать и пару шагов, как пострел был уже в дюжине ярдов от него, а ещё через пару мгновений он достиг края леса и там остановился, дразня вояку неприличными жестами. Джон побагровел от ярости и хотел было ринуться вслед за мальчишкой. Но более хладнокровные товарищи удержали его, не дав гвардейцу регента окончательно стать посмешищем местных поселян, которые к этому времени успели уже позабыть про мессу, а весело глядели на разыгрывающее представление. Джон чуть поостыл и насел на Питера:
– А тебя я теперь припоминаю, мужлан. Это ведь ты давеча всё вокруг нас с капитаном крутился, пока мы ваш вонючий замок проверяли.
– Не ведомо мне, какой вонючий замок вы проверяли, – ответил Питер, – а в доме моего господина может пахнуть лишь аппетитными ароматами от яств Гилберта, да благоуханиями в нашем садике от роз и камелий. А впрочем, ты прав, воитель, потому как иногда у нас от непрошенных гостей случаются неприятные зловония.
– Да что б весь ваш замок к дьяволу провалился! Скажи мне только куда вы с этим юнцом направлялись и с какой целью. Да можешь проваливать.
– Так бы сразу и спрашивал, солдат, заместо того, чтоб парнишку с коня стаскивать, – отвечал Питер. – А идём мы в Хилгай к ковалю Николасу, дабы Идальго подковать. Хоть и воскресный день нынче, а все равно скакун всегда хорош должен быть. И коли не задержали бы нас, мы уж давно бы там были… Ну пошли, Идальго, пошли. – Питер помахал рукой сельчанам и побрёл дальше по дороге, ведя за собой коня.
Когда дозорные скрылись из виду, к ловчему присоединился и мальчишка.
– Эге-ге, Эндри, как полагаешь, справились мы с поручением его милости?
– Питер, дружище, дела пошли к лучшему, как говаривал один лекарь, когда число его пациентов стало резко расти по причине мора.
– Вот ты всё балагуришь, парень, а мастеру Ронану сейчас, наверно, не до смеху. Любопытно, где ж он скрывается-то. А мы, как его милость просил, так и сделали: ты в плащ укатался и к шее коня пригнулся, чтоб рост твой нельзя было со стороны определить, а потом ещё мы представление им устроили, так что регентские гвардейцы все сбежались. Только не уразумею я, для чего ж это всё надобно было нашему господину.
– Ей-ей, какой ты бестолковый, Питер. Его милости нужно было, чтобы мы внимание дозорных на себя отвлекли.
– Ну-ну, ты малой, старших не дразни, – обиделся ловчий. – Скажи-ка лучше, для чего же ему понадобилось-то внимание солдат отвлекать?
– Для чего, да для чего! Так я тебе и скажу! Как говорит отец Филипп, праздное и бесцельное любопытство есть согрешение перед лицом божьим. Хоть и мудрёная фраза, но мне запомнилась.
Болтая таким образом, добрели они втроём – ибо третьим был Идальго – до Хилгай.
Деревня эта мало чем отличалась от поселений равнинной Шотландии того времени: одна улица, если её можно так назвать, в пять сотен ярдов длиной, вдоль одной стороны которой беспорядочно расположились сложенные из камней и торфа приземистые хижины с покрытыми соломой крышами, грязная с огромными лужами. Около каждого домика был огород, отделённый от соседей или изгородью из ивняка или маленьким заборчиком из сложенных друг на друга камней песчаника. Никакого порядка или геометрии в расположении этих ограждений не было. Основной достопримечательностью на таких клочках земли были насаждения огромной капусты, между которыми кое-где высились колючие стебли чертополоха с венчавшими их фиолетовыми соцветиями размером с куриное яйцо. Там и здесь между хибарами сновали колли, то в одиночку, то целыми сворами. На пустоши позади домов можно было видеть пасущихся косматых рыжих коров, глаза которых скрывали пряди длиной шерсти. По другую сторону улицы простиралось большое поле, разделённое межами на наделы. Длинные полоски ржи, овса, ячменя и гороха располагались хотя и правильно геометрически, но абсолютно беспорядочно по выращиваемым на них растениям…
Кузнец Николас был здоровенный детина, как и большинство его собратьев по ремеслу – с широкими плечами и мускулистыми руками. Слуги барона передали ему жеребца и велели проверить все ли подковы хорошо держатся, а Эндри ещё что-то шепнул ему на ухо. После этого приятели направились в деревенскую харчевню пропустить по кружке эля.
Заведению этому было далеко до процветания, ибо Хилгай лежал в стороне от больших дорог, и лишь редкие путники останавливались здесь чтобы отдохнуть и утолить голод, да сельчане собирались иногда по большим праздникам. Тем не менее, последние денёчки выдались жаркими для семьи трактирщика, ибо регентские гвардейцы, ставшие дозором вокруг замка, за неимением лучшего повадились сюда харчевничать. И трактирщик был, пожалуй, единственным человеком в селении, коего можно было назвать довольным прибытием в окрестности отряда Фулартона.
Стряхивая капли дождя с одежды, довольные выполненным поручением улыбающиеся Питер с Эндри вошли в харчевню. Но при первом же взгляде на посетителей им пришлось умерить свою весёлость, ибо за ближайшем к очагу столом сидел сам Фулартон из Дрегхорна, наслаждаясь теплом от огня и хотя и простой, но вкусной едой. За другим длинным столом поглощали обед несколько из его солдат, сменившиеся с дежурства час-другой назад. Других столов в харчевне не было и нашим приятелям пришлось примоститься за дальним краем длинного стола. Хозяин принёс им кружки с элем и развёл руками. Питер понимающе улыбнулся, а Эндри весело подмигнул трактирщику.
Поначалу стражники подозрительно поглядывали на них, затем спросив у хозяина о личности тех двоих и получив ответ, казалось, забыли об их существовании и продолжили свою трапезу. Около получаса приятели наслаждались теплом и элем, вполголоса разговаривая о том о сём и готовясь двинуться обратно в Крейдок.
Вдруг во дворе раздался топот копыт и в харчевню ввалился усатый Джон. Под глазом у него уже красовался здоровенный синяк. Сразу увидев Эндри, поскольку тот сидел ближе всех к двери, он зловеще воскликнул:
– Ага, ты здесь, чёртов зверёныш! Ну, теперь тебе от меня никуда не деться, – и вояка, расставляя руки в разные стороны, двинулся на паренька, намереваясь схватить его и отомстить за все свои унижения. Как бы вторя рукам, растопырились и его усы.
Эндри быстро соображал, придумывая как бы ускользнуть от рассвирепевшего солдата, но после двух пинт эля ничего путного в его молодую голову не приходило. Впрочем, помощь пришла оттуда, откуда её можно было менее всего ожидать.
– Джон! Что ты здесь делаешь, чёрт возьми? – резко окрикнул Фулартон. – Разве я не велел тебе усилить бдительность?
Только тут разгорячённый гневом гвардеец заметил своего капитана. На лице Джона отобразилось смущение. Усы его тут же малость поникли, а руки опустились вдоль тела.
– Сэр капитан, я прибыл с докладом. Согласно вашему приказу в случае каких-либо особых событий о сём необходимо вам докладывать.
– И что же у вас произошло за время моего отсутствия, лентяи? Надеюсь, вы поймали молодчика?.. Впрочем, по твоей физиономии этого не скажешь, – сказал Фулартон, разглядывая побитое лицо солдата.
– Это всё он, каналья! – воскликнул Джон, тряся кулаком в сторону мальчишки и снова делая движение в его сторону.
– Ты можешь спокойно поведать, что у тебя произошло? – спросил капитан.
– Я затем и приехал, сэр. А всё дело в том, что вскорости после вашего отъезда из ворот замка вышли вот эти двое, причём мальчишка сидел на коне, весь закутанный. На мои приказы спуститься и показать, кто он такой есть, этот юнец никак не реагировал. Я попытался силой заставить его спуститься со скакуна. А поскольку чертёнок был в более выгодной позиции, то он нанёс мне предательский удар и тут же удрал так, что его бы и ветер не догнал.
– Так-так! И ты прибыл, чтобы сообщить мне, что тебя безнаказанно побил какой-то мальчишка? Признаться, я был лучшего мнения о твоей доблести, Джон.
Солдат смущённо потупил взор, рыжеватые усы его свисали уже почти отвесно. А ординарец Шательро продолжил:
– И ты, наверное, даже не поинтересовался у этих смердов, куда и по какой надобности они направляются?
– Как же не спросил, ваша милость? Спросил…
– Ну и что ты замолк, солдат, чёрт тебя побери? – раздражённо спросил Фулартон. – Что тебе ответили эти двое?
– Клянусь моими усами, что это такой пустяк, который не заслуживает вашего внимания, сэр, – неохотно ответил Джон и продолжил: – Вот этот маленький ублюдок издалека нам скабрезные жесты показывал…
– Ты сам ублюдок, Джон вояка! – вдруг выкрикнул Эндри, который до того сидел молча, думая как бы улизнуть. – Мой отец доблестно сражался под командованием сэра Бакьюхейда и геройски пал в битве при Пинки, а вот ты только с детьми и можешь воевать!
Ратник ринулся было в сторону дерзкого мальчишки, но его остановил окрик Фулартона.
– Стой-ка, Джон. А парень, похоже, и прав… Подойди сюда, юнец, я желаю перекинуться с тобой парой слов… а впрочем, нет, обойдёмся.
У Фулартона возникла было идея подкупить мальчишку и сделать своим соглядатаем, но вспомнив про давешнюю неудачную попытку с сидевшим здесь же Питером, он отказался от этой мысли и снова стал расспрашивать своего незадачливого гвардейца:
– Так что же выходит, Джон, ты от них ничего не добился кроме лиловой отметины под глазом и неприличных жестов?
– Да нет же, ваша милость. Ещё вон тот малый, который, ежели вы помните, нас сопровождал, покуда мы замок обыскивали, сказал, что они ведут то ли Николаса к Идальго, то ли Идальго к Николасу, чтобы кого-то из них подковать.
– Ты совершенный болван, Джон! Николас это мужское имя, а hidalgo по-испански означает благородного человека. Скорее всего, так звался тот скакун, коего Николасу надо было подковать.
– Ваша правда, сэр. Точно так, вспомнил! Они вели жеребца Идальго к кузнецу по имени Николас… Уу, мерзавцы! – Джон потряс кулаком в сторону тихо сидевших слуг барона Бакьюхейда.
– Погоди-ка, погоди, – Фулартон неожиданно замолк, как будто копаясь в своей памяти, и через минуту ликующе вскрикнул: – Ага! Так и есть! Вспомнил, где я недавно слышал это имя – Идальго. Давеча кто-то из замковых лакеев при мне обмолвился, что этот самый Ронан уехал на Идальго.
При этих словах Эндри стало не по себе и он беспокойно заёрзал на скамейке. Эта его нервозность не ускользнула от хищного взгляда Фулартона, который кивнул своим гвардейцам и двое из них тут же встали около дверей, преграждая выход. Только Питер продолжал попивать свой эль как ни в чём не бывало.
– Эй ты, юнец, как так получается, – грозно спросил Фулартон,– что Ронан уехал на Идальго два дня назад, а сегодня вы ведёте этого коня к кузнецу. Знаешь ли, что за обман управителя королевства бывает? – кливрет регента красноречиво возвёл очи горе.
Эндри поглядел простодушными невинными очами на регентского ординарца, потом повернулся к своему товарищу и сказал тому сострадательным голосом:
– Эх, бедняга Питер, что теперь с тобой станется за то, что ты регентским гвардейцам наврал-то?
– Как наврал! Я? – непритворно изумился Питер, чуть не поперхнувшись элем, и ещё более ловчий удивился и ничего не понял, когда почувствовал, как под столом мальчишеская нога наступает на его ногу.
– Ей-ей, как ты смог-то старого мула именем благородно жеребца назвать, дурья твоя голова?
– Не могу, право, смекнуть, как такое со мной случилось, – ловчий, у которого при чрезвычайных обстоятельствах случались вспышки сообразительности, интуитивно почувствовал, что надо подыграть парнишке. – Верно, от вида грозных вояк помутнение на меня какое-то нашло. Вот я и обмолвился… А ты снова, Эндри, меня плохими словами называешь? Я ведь тебе в отцы гожусь.
– Как же тебя не обзывать, дружище Питер, коли ты гвардейцев самого регента обманул!
Фулартон пристально смотрел то на одного, то на другого. У него снова появилось давешнее ощущение, что над ним издеваются. Да и кто? Какие-то простолюдины! Он почувствовал, как негодование опять начинает закипать в нём, но затем вспомнил про своего патрона герцога Шательро, про то, что так и не смог избавить его от паршивца Ронана, и это вмиг отрезвило его мысли и заставило соображать более спокойно. И таковое остужание рассудка вскоре принесло его хозяину свои плоды. Ибо по натуре Фулартон был человеком умным и хитрым, умевшим добиваться своих целей, и тут его как молния осенила внезапная мысль, которая, казалось, всё объясняла. Капитан гвардейцев прокричал:
– По коням, чёрт возьми! Джон, хватай мальчишку, сажай на свою кобылу, да пусть он дорогу к кузнецу Николасу указывает. А будет противиться, ты знаешь, как его вразумить. Да смотри, не упусти юнца, чересчур он прыткий. И вперёд!
– А с этим как же? – спросил Джон, показывая на Питера.
– Оставь дьяволу этого безмозглого и упрямого мужлана. Скорей к кузнецу!
Эндри вмиг очутился переброшенным поперёк кобылы Джона, удерживаемый его жёсткой хваткой, и мальчишке ничего не оставалось, как указать путь до кузницы Николаса, докуда было всего-то пара сотен шагов. Но сорванец, разумея, что каждая выигранная минута может решить судьбу его молодого хозяина – ибо Бакьюхейд частично посвятил его в план побега Ронана, – сумел-таки удлинить этот путь аж в несколько раз!
Когда они доехали по грязной улице безмала до самого конца селения, солдат ещё сильнее сжал плечо лежавшего вниз лицом мальчишки и вопросил:
– Ну, змеёныш, где эта чёртова кузница? Мы уже всю деревню проехали!
Эндри встрепенулся:
– Да как же я могу по лужам-то определить, где мы находимся? Вот ты меня посади вверх головой, а не ягодицами, тогда я скажу.
Джон выругался и посадил мальчишку перед собой:
– Ну, где твой Николас?
– Ей-ей, Джон-вояка, да ты же не туда повернул! Я тебе молвил налево поворачивать, как мы от харчевни выехали. А ты куда лошадь поворотил?
– Так я и повернул налево!
