«Король Иаков может быть королём Шотландии, – небрежно ответил отец, – но зато я есть король Киппена!»
Королевских слуг освободили от их ноши, коя оказалась чересчур тяжела для провоза через Арнприор, и они вынуждены были вернуться в Стёрлинг налегке, с пустыми руками. Как они объяснили королю случившиеся, мне, однако, не ведомо…
– Зато про то знаю я! – прозвучал зычный голос Роберта Бакьюхейда. – Один из присутствующих при той сцене дворян – будто бы, это был кто-то из Ситонов, – поведал мне, как было дело, когда слуги вернулись к Иакову не солоно хлебавши…
Старший из них с опущенной головой и растерянным выражением на лице подошёл к королю, восседавшему за богатым пиршественным столом. Увидев его, Иаков сказал:
«О! Вернулся наш придворный ловчий и, надо полагать, с богатой добычей, которую на кухне уже превращают в прекрасное жаркое».
«Ваше величество, – пробормотал неудачливый охотник, – нам действительно удалось подстрелить большого жирного самца оленя в гартморских холмах, но…»
«Но? – удивился король. – Что но?»
«Однако, нас поджидала неудача на обратном пути».
«Как так! О чём ты говоришь, сэр ловчий?»
«Этот олень был у нас злодейски похищен», – удрученно вздохнул слуга.
«Как похищен?! – вскричал король. – Неужели в окрестностях Стёрлинга есть такие наглецы, кои осмеливаются похищать дичь, предназначенную для королевского стола? Клянусь душой Брюса, нет такого смертного, способного на сию дерзость! В конце концов, не нечистая же сила его утащила!»
«Нет-нет, ваше величество, то был вполне осязаемый человек», – ответил слуга.
«Человек! Интересно, и кто же оный смельчак, не боящийся ни плахи ни виселицы, ни топора ни верёвки?» – спросил король, которого эта история, похоже, уже начинала веселить.
«То был король Киппена, ваше величество», – смущенно ответил ловчий.
«Что? Король!.. Послушайте, мои лорды, – обратился Иаков к гостям. – Оказывается, недалеко от Стёрлинга имеет место быть ещё один король! Ну не забавно ли сие?.. И как же по имени зовут этого короля? – полюбопытствовал Иаков у слуги.
«По всей вероятности, это владелец Арнприора, ваше величество, ибо мимо ворот этого замка мы держали свой путь».
«Кто из вас, мои лорды, скажет мне, кто владеет замком Арнприор?» – вопросил Иаков Пятый у придворных.
«Джон Бьюкэнан!» – ответили сразу несколько голосов.
«Бьюкэнан? – с удивлением воскликнул король. – Но я знаю, что сей клан верой и правдой служил моему отцу. Мне также нечем упрекнуть их и ныне. Джордж Бьюкэнан! Король!.. Как ты говоришь, сэр ловчий, зовётся его королевство?.. Киппен? Впервые слышу!»
«Ваше величество, так местные жители называют пустошь в десяти милях от Стёрлинга, аккурат неподалёку от Арнприора», – ответил слуга.
«Ха-ха-ха, – звонкий смех Иакова огласил залу. – Король торфяного болота! Отличное же королевство себе выбрал барон Бьюкэнан из Арнприора. Надобно на днях наведаться к его величеству, провести переговоры и заключить великий альянс против моего дядюшки короля Генриха. Объединив наши армии, мы сможем наконец-то отобрать у английской короны и Нотумбрию, и Кумбрию. Как вы думаете, мои лорды? А?»
Шутливый тон Иакова снял напряжение, вызванное происшествием, и вслед за королём в зале раздался дружный смех. И пиршество продолжилось дальше. За общим весельем, музыкой, танцами и приятными разговорами все скоро забыли про новоиспечённого короля Киппена…
На этом месте барон закончил повествование о том, как незадачливые охотники вернулись в Стёрлинг после знакомства с королём Киппена. Довольный тем, как у него получилось красочно описать ту сцену, старый рыцарь осушил очередной кубок с вином и посмотрел на Эдварда Бьюкэнана, взглядом призывая того продолжить рассказ.
– Благодарствую, сэр Роберт, за то, что вы восполнили пробел в моём повествовании, – сказал Бьюкэнан. – Не помню, сколько минуло дней с оного случая, про который почти уже все и забыли, только однажды, когда мой отец возвратился с охоты в компании своих кузенов – в которой я, кстати, тоже уже принимал участие, – и мы обедали в большом зале дворца, вошёл один из свирепого вида караульных с секирой на плече. Надо сказать, что все стражи в замке были дюжими малыми, выросшими среди гор и привыкших с детства держать в руках оружие. И порой один их вид мог испугать прибывающих в Арнприор. Я почти слово в слово запомнил, что говорилось в те несколько часов, ибо такие незабываемые события случаются не каждый день.
«В чём дело, Иан? – сердито спросил мой отец. – Какое такое происшествие побудило тебя прервать наш обед?»
Вошедший караульный доложил, что у ворот замка стоит группа всадников и самый старший из них требует пропустить их к лорду Джону Бьюкэнану из Арнприора.
«Хм, кто бы это мог быть? Как вы думаете, сродники? – удивился отец. – А скажи, Иан, не разглядел ли ты, какие у них гербы и эмблемы на одеждах?»
«Нет, мой господин, – ответствовал караульный. – Все до головы закутаны в плащи, но судя по плюмажу на шапках, это знатные люди».
«Ха, да мало ли что знатные! Белое перо на берете ещё не делает джентльмена, – воскликнул хозяин Арнприора. – Клянусь небом, ни у кого нет права тревожить Джона Бьюкэнана во время обеда. Так пойди и скажи этим гостям незваным, что барон трапезничает».
Мы продолжили прерванный обед. Но через некоторое время стражник снова вошёл в залу со смущённым лицом.
«Ваша милость, я сказал незнакомцам, как вы и велели, чтобы они подождали окончания трапезы, и даже сделал страшное выражение лица. Но меня попросили передать вам одну лишь короткую фразу, сказав, что речь о жизни и смерти».
«Возможно, эти господа имели в виду свою скорую погибель, коли они не перестанут беспокоить меня во время обеда! А зверское выражение на своей физиономии ты изображать даже и не пытайся, Иан, ибо оно и так страшнее, чем у самого дьявола. Ха-ха! Ну, да ладно, так что же это за фраза такая фатальная?» – поинтересовался отец, вальяжно откинувшись на спинку резного кресла.
«Мне было сказано лишь, что хозяин Балленгейха приехал отобедать с королём Киппена».
При этих словах мой отец побледнел, а от бравурной усмешки ни осталось и следа…
– А теперь, – с улыбкой прервал свой рассказ лэрд Арнприора, – я хочу попросить сэра Роберта как хорошего друга Иакова Пятого поведать нам, что же так испугало моего отца в той фразе.
– Ну, уж ни таким я был и другом Его величества, клянусь мессой! – сказал барон Бакьюхейда. – Оказал ему лишь несколько незначительных услуг. Так то есть обязанность каждого верноподданного вассала короля.
– Мы ценим вашу скромность, уважаемый сэр, – сказал Бьюкэнан, – но именно вы как никто другой можете рассказать про тайну хозяина Балленгейха. Ибо когда это имя прозвучало тогда под сводами Арнприора, никто из присутствующих не знал, кто это такой. И лишь мой отец, похоже, догадался, что было видно по его лицу.
– Что ж, извольте, друзья, – начал говорить барон. – Возможно, вы слышали про странную причуду нашего короля переодеваться в простую одежду и в таком виде ходить и разъезжать по городам и селениям своего государства. Могу предположить, что тяга к переодеванию у Иакова появилась при воспоминаниях о его побеге из Фолклендского замка, чему я был свидетелем.
– Но ещё и активным участником этого события, сколь мне известно! – воскликнул молодой Напьер.
– А вы, лорд Мерчистон, извольте не перебивать речь старших, чёрт возьми! – притворно нахмурившись, сказал сэр Роберт. – Итак, как-то раз, бродя инкогнито по улицам Эдинбурга в сопровождении пары слуг, короля привлекла собравшаяся на площади толпа. Это наказывали какого-то законопреступника. Иаков подошёл поближе, чтобы посмотреть на экзекуцию. И в это время, один из слуг, желая предупредить короля то ли о глубокой грязной луже, то ли ещё о чём-то, обратился к нему со словами: «Ваше величество,…» Какой-то чересчур ушастый горожанин расслышал эти слова, и по толпе быстро разнеслось: «Король! Здесь король!» В результате Иакову Пятому пришлось совершить манёвр и быстро оттуда скрыться, дабы избежать излишнего внимания толпы. С тех пор он и придумал себе имя «хозяин Балленгейха», с которым к нему стали обращаться слуги во время его странствий инкогнито. А название это относится к крутой дорожке, спускающейся по холму от замка в Стёрлинге. Так что, верно Джон Бьюкэнан догадывался тогда, кто к нему пожаловал и у него был повод испугаться, памятуя, как нелюбезно он обошёлся с королевскими ловчими… Ну, Эдвард, рассказывай теперь ты, что же последовало дальше.
Снова слово взял лэрд Арнприора:
– Итак, вы, должно быть, уже поняли, что перед воротами нашего замка стоял сам король Иаков в ожидании, когда же хозяин Арнприора соблаговолит впустить его. Как только мой отец услышал фразу, переданную караульным, он ринулся вниз, самолично распахнул ворота и упал ниц перед королём, который с минуту внимательно смотрел с высоты своего коня и своей власти на распростёртого перед ним вассала, а затем с лёгкой улыбкой сказал:
«Ну-ну, вставайте мой собрат. Не подобает нам, монархам падать оземь перед кем бы то ни было, разве что перед святым распятием».
Лэрд Арнприора поднялся и с опущенной головой встал перед королём.
«Ваше величество, не гневитесь на преданного вассала. Я завтра же отошлю к вашему двору двух молодых бычков заместо того старого тощего оленя, которого подстрелили ваши слуги».
«Как старого и тощего! А мне, помнится, старший ловчий говорил о большом и жирном рогаче», – удивился Иаков.
«Клянусь святым распятием, ваше величество! А также честью моей и всего клана Бьюкэнанов! – ответил отец. – Более жалкого оленя я в жизни своей не видел, кожа да кости! Его мясо оказалось таким жёстким, что один из моих кузенов сломал зуб в попытке его разжевать. Здесь стоят гости, присутствовавшие на той пирушке, и они могут засвидетельствовать правдивость моих слов».
«О! У меня нет оснований сомневаться, когда приносят такие клятвы. Но в этом случае, лорд Арнприор, – сказал шутливым тоном король, – ты будешь в убытке, ежели вместо тощего оленя пришлёшь мне двух молодых бычков. Я не могу позволить свершиться такой ужасной несправедливости в моём государстве».
«Но ваше величество! Должен же я искупить чем-то свой проступок!» – ободрённый весёлыми нотками в голосе короля, сказал отец.
«Разумеется, сэр! – сказал король. – Потому ведь мы к вам и пожаловали, чтобы отобедать во дворце Арнприора со славным королём Киппена. Hospitium insolentia recupera {Гостеприимство искупает дерзость – (лат.)}»
Пока в воротах замка шли такие разговоры, леди Арнприора, моя ныне покойная матушка уже отдавала распоряжения. Поднялась невообразимая суматоха, слуги забегали как сумасшедшие, дым из кухонной трубы шёл столбом. Так что, когда Иаков Пятый поднялся в парадный зал нашего дворца, он смог по достоинству оценить усердие обитателей замка в желании попотчевать своего монарха… Король оставил Арнприор в отличном расположении духа. Ему так пришлось по душе развлечение, полученное им в замке, и понравился неунывающий и весёлый хозяин, что на прощание он пригласил короля Киппена навестить собрата короля шотландского в замке Стёрлинга, а также даровал моему отцу привилегию «облегчать» проезжающих мимо замка охотников так часто, как ему вздумается…
Когда Эдвард Бьюкэнан завершил живописное повествование этой забавной истории, неутомимый барон Бакьюхейда снова поднял свой кубок и провозгласил тост за великодушие королей и верность их поданных, и несмотря на то, что к нему мало кто присоединился, – ибо все ещё находились под впечатлением рассказа, – сэр Роберт почти в одиночку осушил полный кубок вина.
Тут подал голос любознательный лорд Напьер:
– Высокочтимый сэр Роберт, я осмелюсь попросить вас поведать нам, каким образом король Иаков совершил побег из Фолклендского замка. Мне давно уже хотелось услышать о той истории в подробностях, и, кажется, в этот вечер самая подходящая обстановка для того, – юноша хитро подмигнул другим гостям, – чтобы вы рассказали, как было дело на самом деле.
– Действительно, мой старинный друг, – поддержал молодого человека отец Филипп, – ваш рассказ будет ещё одним бриллиантом, обретённой мной в этот день.
Барон Бакьюхейда, как, впрочем, и все его предки, относился к числу тех редкостных людей, кои не любят выставлять напоказ свои заслуги, не ищут славы и почёта. А потому, хотя и ходили толки о его якобы важном, чуть ли не первостепенном участии в спасении короля от регента Ангуса, сам сэр Роберт об этом никогда не рассказывал. А если любопытные просили его раскрыть тайну побега короля Иакова, барон лишь отнекивался, говоря, что не такое уж и важное было его участие, как это ему приписывала молва.
Но в этот вечер, в меньшей степени поддавшись уговорам своих друзей, а в большей – благодаря лёгкому дурману от поглощённого вина и охватывающему обычно в таких обстоятельствах желанию вспомнить былые времена, хозяин Крейдока решился удовлетворить любопытство своих друзей.
– Справедливости ради надо сказать, что этот изощрённый план придумали кардинал Битон вместе с королевой-матерью. Сейчас-то он мне представляется немудрёным и простым как сыграть в шахматы со стариной Джаспером. Уж больно я пристрастился к этой игре нынче. Эх, кабы не моя нога! А то теперь вот вынужден воевать с костяными фигурками заместо настоящих рыцарей… Ах, да, не о том я, похоже, стал речь вести. Видать, бордо уже мой рассудок слегка расслабило. Ну, так вот. И согласно тому плану хитроумному должен был быть у короля сподручник, который помог бы ему выбраться из-под надзора охраны Дугласов. А молодой король в то время находился по большей части в эдинбургском замке, расположенном, как вы знаете, на высокой скале и охраняемом крепким гарнизоном, преданным графу Ангусу. Бежать оттуда незамеченным было немыслимо. Поэтому-то Её величество Маргарита Тюдор и кардинал Битон решили организовать побег из королевского замка Фолкленд, что в Файфе. Всем было известно, что временами молодой король приезжал туда, дабы повеселить свою душу славной охотой на оленей да вепрей в долинах меж ломондских холмов. Однако Иаков и шага не мог сделать без ведома заклятых Дугласов. Их стражники, охранники и соглядатаи не спускали с юноши глаз ни днём ни ночью… По замыслу сторонников Иакова кому-то надо было пробраться в Фолклендский замок и устроиться там стременным в королевские конюшни. То должен был быть сильный, отважный и решительный человек, преданный королю и готовый положить за него жизнь. Ибо риск был невероятно великий, и коли бы тот человек попался в руки Дугласов, то верной его страшной смерти предшествовали бы ещё более ужасающие истязания плоти. Признаться честно, я долго размышлял, прежде чем посмел потребовать у королевы-матери, чтобы ту опасную работёнку поручили именно мне. Я целиком и полностью разумел, коему риску я себя собирался подвергнуть. Ныне, по прошествии уж четверти века, когда позади множество ратных полей, где мне не раз приходилось быть на волосок от гибели, оный случай кажется просто ребячьей забавой, ей богу! Ну, так вот, я вызвался сыграть роль конюха и помочь побегу короля. Её величество пыталась было меня отговорить, ссылаясь на моё благородное происхождение: что, дескать, не дело дворянину переодеваться конюхом, и что можно найти человека менее знатного, посулив ему хорошее вознаграждение. Я усмехнулся, понимая, что королева-мать кривит душой, и, помню, ответил, что согласно нашему плану Иаков также должен был облачиться в одежду грума, а значит и его вассалу незазорно некоторое время поносить одежду конюшего. Путём подкупа нам удалось сманить из Фолклендского замка трёх конюхов. А стало быть, мастер королевского двора, коим тогда был брат Ангуса, Джордж Дуглас вынужден был искать им на замену новых стремянных для королевских конюшен.
Другим тайным участником нашего заговора был, как я уже упомянул, не кто иной, как кардинал Битон. Именно он пригласил к себе в Сент-Эндрюс короля Иакова и регента графа Ангуса, всячески ублажал и развлекал их, особенно регента и его приспешников, пытаясь создать у них благодушное настроение и усыпить бдительность. По тайному совету кардинала молодой король изъявил желание ехать в свои владения в Файфе, где любимым его развлечением в то время была охота, о чём я уже упоминал. Весть эта быстро дошла до Фолкленда, ибо от него до Сент-Эндрюса всего-то полдня пути.
Узнав о скором приезде короля в Фолкленд, Джордж Дуглас велел искать новых стременных. А я, к тому времени уже пребывал в селении, что находится рядом с замком. И вот в одежде грума я пришёл к замковым воротам и спросил, не требуется ли им конюший. С лошадьми то я уже с детства умел обращаться и знал все тонкости стремянного дела. Меня тут же взяли в замок. Ради спасения короля я не чурался никакой грязной работы. Так что, когда Иаков в сопровождении Дугласов и их клевретов прибыл в Фолкленд, я разбрасывал солому по конюшне, сыпал зерно в ясли, поправлял развешанную по стенам сбрую и, извините, убирал за лошадьми. Дугласы зорко следили за молодым королём и старались никого из посторонних к нему не подпускать. Но мне было несложно подкупить некоторых слуг из челяди замка, и скоро король уже знал о нашем плане, а в его покоях в потайном месте была спрятана верёвочная лестница и одежда грума. Иаков ждал лишь условного сигнала от меня, чтобы начать выполнение задуманного. Всё было спокойно в Фолклендском замке. Граф Ангус уехал в Лотиан по каким-то делам, связанным с его тамошними владениями. Тем временем за Джорджем Дугласом, его братом прискакал гонец из Сент-Эндрюса с просьбой кардинала срочно приехать к нему по некоему важному делу. Так было задумано заранее. Король весело проводил время в компании молодых дворян: кузенов Арчибальда и Джеймса Дугласов, бастарда графа Аррана Джеймса Гамильтона и Роберта Лесли. Причём молодой человек по имени Джеймс Дуглас из Паркхеда, бывший одного с королём возраста, исполнял при нём роль пажа. Хотя в действительности – и это все понимали, включая и самого Иакова, – он был соглядатаем графа Ангуса и его братца Джорджа Дугласа.
Надо сказать, что в ту пору характер у меня был весёлый и простой. За те несколько дней, что я служил в замке, я постарался подружиться с большинством слуг. Но более всего, признаюсь, меня тянуло к детям, простым и непосредственным созданиям, ибо своих у меня тогда не было. Особенно я сдружился с одним поварёнком по имени Томас – такое я, наверное, внушал доверие своим простосердечием. Я сажал его на лошадь, когда он захаживал ко мне на конюшню. А Том клал мне самые лакомые куски, когда я приходил на кухню за едой.
Однажды с утра поварёнок подошёл ко мне с испуганным видом и сказал, что случайно подслушал накануне вечером в парке, как четыре джентльмена обсуждали, кто первый из них заколет короля. Том очень испугался и решил рассказать мне. Признаюсь, я не придал словам мальчугана тогда большого значения. Но что-то мне подсказывало, что тянуть с побегом нельзя и пора действовать. В тот же день я воткнул пурпурно-чёрное петушиное перо в мой берет – это был условленный сигнал – и постарался сделать так, чтобы попасть на глаза молодому королю.
Согласно нашему плану за обедом Иаков заявил, что хотел бы созвать назавтра рано утром большую охоту, на которой он велел собрать самых лучших гончих и затребовал присутствия многих именитых дворян Файфа. Словом, король всё делал так, как будто собирался отлично развлечься. Он велел подать ужин в свои покои в четыре часа пополудни и сказал, что рано ляжет спать. Поужинав в своей комнате, Иаков забрался в постель и велел своему двуличному пажу тоже идти спать, дабы тот мог утром присоединиться к охоте. Жизнь в замке в этот день замерла рано, так как все полагали, что король уснул, и не хотели тревожить его сон.
Были уже сумерки, когда окно королевской комнаты отворилось и оттуда вниз была сброшена верёвочная лестница. На счастье ночь была ветреная, и за шумом листвы в дворцовом парке трудно было различить звуки открывающегося окна. Ветер кидал лёгкую лесенку из стороны в сторону, и мне пришлось придержать её нижний конец, пока юный король спускался. Я быстро оглядел Иакова, упрятал его роскошные волосы под шапку, нахлобучил её пониже и натёр грязью нежные щёки юноши. Надо сказать, он смирено выносил такое глумление над своей внешностью. После этого мы прокрались в конюшню, вывели под уздцы двух лошадей и направились к воротам замка, которые были давно уж закрыты. Наступил самый важный и опасный момент нашего плана. На удивлённый окрик стражников, я спокойным голосом отвечал, что назавтра утром назначена большая королевская охота, а у этих двух лошадок болтаются подковы, и вот мы их и ведём к деревенскому кузнецу. Стража поначалу отказывалась нас выпускать, ссылаясь на строжайший приказ никого не впускать и не выпускать после захода солнца. Тогда я пригрозил, что если по этой причине назавтра сорвётся королевская охота, то господам привратникам будет несдобровать. В общем, угрозами и увещеваниями мне удалось добиться того, чтобы нас выпустили. Минуя портал замковых ворот, я крикнул стражникам, что мы не хотим их более беспокоить этой ночью, а потому заночуем на сеновале у кузнеца. Дабы не вызывать подозрений мы спокойно направились в селение, но как только миновали последний дом, я достал припрятанные шпоры, мы вскочили на коней и, когда уже стук копыт был не слышен замковым стражам, Иаков пустил коня галопом. Свежий ночной ветер обдувал нас. Невообразимая радость обуяла юношу, вырвавшегося на свободу, он смеялся, кричал как безумный… Под утро мы уже были около ворот Стёрлинга. Что было после, вы все прекрасно знаете… Конечно, в некотором смысле нам повезло или, вернее, на то была воля божья. Ибо позже мы узнали, что покидая с королём Фолклендский замок, мы едва разминулись с братом Ангуса, возвращавшимся из Сент-Эндрюса. Когда он спросил о короле, ему ответили, что Иаков давно уже мирно почивает в своей спальне. И Джордж Дуглас спокойно пошёл спать. Можно только представить, какой переполох творился утром в Фолклендском замке! О-хо-хо!
Воспоминания, казалось, выгнали из головы барона весь хмель и сэр Роберт, закончив рассказ, снова освежил пересохшее горло добрым вином.
– А не приводилось ли вам бывать после в Фолкленде, сэр Роберт? – полюбопытствовал Напьер. – Как никак, это ведь место ваших геройских свершений!
– Как же, довелось мне побывать там ещё разок. За год или два до своей безвременной кончины пригласил меня король посетить его в этом замке. Он устраивал там большое празднество, на котором хотел собрать лучших своих друзей. Помнится, он предложил мне сыграть с ним в кайх {caigh – так в те времена в Шотландии назывался теннис}. Не видал я более странного и нелепого развлечения. Около замка построили огороженный дворик, где через середину на верёвке висела сеть наподобие рыбачьей, а двое игроков с помощью так называемых ракеток перекидывают мячик через эту сеть. Я, конечно, любезно отказался и просил извинения у короля, рассудив, что мне привычней размахивать стальным мечом, нежели деревянной лопаткой, а на этом кайхпуйле, как они дворик для игры звали, я буду выглядеть смешно и неловко.
– Интересно, а что же стало с тем поварёнком Томасом, а, сэр Роберт? – снова спросил дотошный Напьер, который ещё долго находился под впечатлением фееричной истории побега.
– Увы, более его я никогда не видел, – ответил барон. – Но знаешь, как-то раз много лет спустя, как рассказывают, по пути из Эдинбурга в Фолклендский замок к Иакову Пятому подошёл некий молодой человек и попросил дать ему возможность сказать что-то очень важное, касающееся жизни суверена. Король милостиво выслушал поведанную ему историю, снял с пальца перстень и передал юноше, велев ему идти к управляющему королевским двором и рассказать тому ещё раз эту историю. Вскоре после этого случая Джеймс Гамильтон, один из тех четырёх, злоумышлявших против молодого короля, был схвачен и брошен в темницу. Остальные же трое были в изгнании, как и все Дугласы. А иначе их бы ждала та же участь, что и Гамильтона. А его, как только королевский суд нашёл, что он вместе с пособниками замышлял убиение соверена в Фолклендском замке, немедленно казнили. Говорят, что перед судьями свидетельствовал родственник этого самого Джеймса Гамильтона, некий шериф из Линлитгоу, жаждавший отомстить своему коварному родственничку за одно из многочисленных его злодеяний, а именно за то, что он отправил на костёр брата этого шерифа, вменяя ему в вину, что тот был якобы протестантом, а сам захватил его земли. Ну, а кто был тот юноша, подошедший к королю и рассказавший ему эту старую историю, которая-то и легла в основу обвинения шерифа, мне не ведомо. Возможно, это и был мой старинный знакомец Том, а может быть и кто другой: столько врагов себе нажил этот арранский бастард своими злодействами.
На этом самая интересная часть пиршества закончилась. Отец Филипп ушёл в свою опочивальню, где он до рассвета записывал услышанные им этим вечером истории. Молодые люди, договорившись устроить рано утром охоту, пошли спать. А барон со своими старыми соратниками ещё долго продолжали отдавать почести великому богу Бахусу.
Глава XIII
Снова Фулартон
Утро после пиршества было пасмурным и серым, лёгкая пелена измороси окутывала воздух. Это, впрочем, не нарушило планов молодых людей, которые с удовольствием погонялись за дичью в окрестных лесах. После сытного обеда, который уже не отличался тем разнообразием блюд как накануне, гости сердечно попрощались с хозяином замка и его сыном и довольные проведённым временем разъехались по домам.
Напьер и Бьюкэнан пригласили Ронана посетить свои именья и при этом едва было не поссорились между собой по поводу того, чей черёд будет первым принимать молодого Бакьюхейда. Любознательный Напьер хотел непременно узнать, как Ронан издали определит высоту его дома, а коли повезёт с погодой, то и расстояние до вершины Бен-Ломонда. А бравый лэрд Арнприора обещал пригласить тех из своих соседей, коих могли бы сопровождать молоденькие незамужние дочки, понимая как его новый друг должно быть истосковался по женскому обществу.
Вечером за ужином барон Бакьюхейда расспрашивал сына, как тому пришлись гости и оправдались ли его ожидания от знакомства с Напьером и Бьюкэнаном.
– Эти молодые джентльмены – как вы их и описывали, отец. Напьер – умён и любознателен, но обременён заботами, налагаемыми на него его владениями. А лэрд Арнприора чем-то напоминает его отца, судя по тому забавному рассказу о короле Киппена…
Неожиданно в зал, где отец с сыном принимали вечернюю трапезу, прервав мирную беседу, подобно пуле из аркебузы влетел вездесущий Эндри.
– Тревога! Тревога! – пронзительно вопил мальчишка, и весь его вид как будто подтверждал это беспокойство: округлённые глаза на вытянувшейся физиономии, призывающее протянутые вперёд руки и неспособные устоять на одном месте ноги.
Отец с сыном переглянулись, и взгляд их, казалось, говорил: «Опять сорванец захотел нас какой-то шуткой позабавить».
Бакьюхейд усмехнулся и сказал:
– Я бы хотел знать, как ты, сэр шут, заголосишь, когда я велю Гилберту не давать тебе сегодня ужина в наказание за то, что ты помешал нашей мирной трапезе.
– Ей-ей, как моя матушка говорит: и шут может умному человеку хороший совет дать, – бесцеремонно заявил юный грум. – Да мне и не до шуток, мой господин! Вы разве не слышите шум у ворот? Недаром у меня пятка давеча чесалась, а это, ей-ей, всегда к беде.
Все притихли, прислушиваясь. Действительно, со двора доносились невнятные крики. Барон и Ронан вопросительно посмотрели на слугу.
– Какие-то всадники стоят у ворот и требуют впустить их в замок, – пояснил тот.
– А это случаем не наши недавние гости, – спросил барон, – вздумавшие вернуться и продлить весёлое празднество?
– Не, ей-ей. Сверху-то я разглядел, хоть и темно уже: их там не меньше дюжины, и все в кирасах, шишаках и с копьями да алебардами. У наших-то гостей обличие не такое воинственное было. А эти кричат, что ежели их тут же не впустят, они наш дом возьмут приступом, – выпалил Эндри.
Бакьюхейд нахмурился и тут же по-военному стал отдавать приказы:
– Ронан, дорогой, беги и вели всем слугам живо собраться во дворе, да пусть прихватят оружие, у кого какое есть, а ежели никакого нет, пусть в этом зале со стены снимут. А ты, Эндри, поможешь мне облачиться в приличествующие случаю одеяния. Клянусь пречистой, никому ещё не удавалось замок Бакьюхейдов взять штурмом!
А тем временем перед въездом в замок некоторые всадники уже спешились и пробовали ворота на прочность тяжёлыми секирами. Но крепкий дуб, из которого были сделаны ворота в Крейдоке, заставил бы их работать так всю ночь. Среди осаждавших раздавались крики:
– Поджечь, да и дело с концом!
– Не спеши, Джон, может, сами откроют.
– А может через стену перелезть?
– Как же ты перелезешь? Она, поди, в три человеческих роста!
– А, и то верно… А по лестнице если?
– Где же ты ночью, дурья башка, лестницу раздобудешь?
– Отставьте ворота в покое, безмозглые болваны! – надо всеми раздался властный оклик, по-видимому, их командира. – Клянусь небом и землёй, вы так будете осаждать их до второго пришествия.
Ворча и чертыхаясь, ратники отступили от ворот и собрались вокруг своего центуриона, который им сказал негромко:
– Вы чересчур рьяно взялись за дело, мои воители. Так можно и пташку вспугнуть. Без моей команды – ни одного движения!
А с другой стороны ворот обитатели замка, уже собравшиеся во дворе, понимали, что, кто бы то ни были эти воины, цели у них не были похожи на дружеские.
Через некоторое время в амбразуре башенки над воротами показался сам барон. В нём трудно было узнать того гостеприимного добродушного хозяина, которого мы видели накануне за столом в пиршественном зале. Стальной шлем без забрала закрывал от света факелов черты лица рыцаря и придавал фигуре ещё больше суровой величественности. На стальной воротник падала чёрная с проседью борода, полностью прятавшая нижнюю часть лица. Остальную часть его одеяния составлял плащ из буйволиной кожи, когда-то расшитый шёлком, а ныне покрытый паутиной трещин и порезов, полученных в боях. Он приоткрывал кое-где стальные отполированные латы, когда-то красиво отделанные позолотой, а сейчас покрытые налётом ржавчины. Огромный двуручный меч устаревшего образца висел на перевязи на могучей шее; он был настолько длинным, что пересекал всё тело – его большая рукоятка высилась из-за левого плеча, а конец спрятанного в ножны лезвия, опускался к правому сапогу и стучал при каждом шаге по непонятно зачем пристегнутым шпорам. У Ронана, увидавшего отца в таком бравом виде, на губах проскользнула лёгкая улыбка.
– Почтенные странники, по какому праву вы нарушаете покой этого мирного дома в столь неподходящий час, когда многие добрые шотландцы видят уже не первый сон? – с высоты башни прозвучал грозный бас старого рыцаря.
В ответ он услышал беззастенчивое заявление:
– Именем управителя шотландского королевства лорда Джеймса Гамильтона я требую, чтобы мой отряд был впущен в замок, а иначе мы возьмём его силой.
– И кто же смеет так дерзостно со мной говорить, прикрываясь именем регента? – барона Бакьюхейда не смутили ни упоминание Гамильтона ни угрозы приступа.
– Я, капитан этого отряда, сэр Фулартон из Дрегхорна! – напрягая голосовые связки прокричал наш старый знакомец.
– О-хо-хо! – нарочито рассмеялся барон. – Признаюсь честно, сэр капитан, похоже, что я не очень силён в современной генеалогии, ибо, клянусь мессой, не могу припомнить оного имени среди благородных шотландских фамилий, по крайней мере, среди тех, с коими мне доводилось воевать бок о бок.
О! Такого удара по своему честолюбию приспешник регента никогда ещё не получал за всю свою жизнь. Он буквально задохнулся от гнева. И если бы не ночная темнота, его перекошенное лицо, пунцовое от злости стало бы прекрасным образчиком для изучения физиономиста.
– Как! Вам не ведома эта древнейшая и благороднейшая фамилия? – с гневным изумлением воскликнул Фулартон. – Да сам Роберт Первый назначил нас потомственными королевскими ловчими в Ангусшире.
– Ну, может Фулартоны и ловили тетеревов да куропаток в Ангусшире, но на моей памяти ни один человек с такой фамилией никогда не участвовал в охоте за более крупной дичью – за английскими стервятниками.
– Проклятые паписты, ну я тебе покажу, Бакьюхейд, – прошипел Фулартон себе под нос, скрежеща зубами, а затем, чуть поостыв, надменно крикнул хозяину замка: – Я так разумею, что разговариваю с сэром Робертом Бакьюхейдом?
– Возможно, сэр Фулартон, ежели вы таковой, за кого себя выдаёте, – ответил барон.
– Сэр Фулартон из Дрегхорна, к вашим услугам! Так вот, сэр Бакьюхейд! У меня письменное повеления управителя государства, скреплённое личной печатью шотландского регента, доставить к нему в Стёрлинг некоего Ронана, именуемого себя Лангдэйлом, хотя он есть Бакьюхейд, ваш родной сын.
– Что! Ронана к регенту! – удивлёно воскликнул барон, а тем временем правая рука рыцаря потянулась к левому плечу, над которым поднимался длинный эфес. – Право слово, сэр капитан, к чему такая честь моему мальчишке?
– Мне это не ведомо, мой лорд. Но полагаю, намерения у герцога Шательро самые что ни наесть благие, и клянусь честью, вам нечего опасаться за судьбу вашего сына.
Позади барона на ступеньку ниже его стоял пострел Эндри, который не отходил от своего хозяина ни на шаг, готовый быстро выполнить любой его приказ. Он слышал весь разговор. А после последних слов Фулартона, в которых детская интуиция уловила ту фальшь и неискренность, коя как правило бывает недоступна слуху взрослого, мальчишка стал дергать барона за подол плаща. Старый рыцарь раздражённо оглянулся и увидел Эндри, со всей силы мотавшего головой из стороны в сторону. Он снова повернулся к ратникам и произнёс:
– Прошу простить нашу неприветливость, сэр капитан. Мой гарнизон очень мал, а по дорогам нынче шастает много лихих людей, для которых такая тёмная ночь как эта – удобное время творить свои разбойничьи дела. К сожалению, я не могу в целях предосторожности приказать слугам открыть немедля ворота – уж слишком подозрительно вы выглядите. Я бы советовал вам отправиться в деревню Хилгай, что находится совсем рядом, вон за тем леском. Там вы почти сможете найти кров на ночь и хорошо подкрепиться на постоялом дворе. А назавтра при свете дня вы вернетесь и, ежели вы действительно посланцы регента, как утверждаете, то предъявите бумаги, подтверждающие ваши полномочия, и тогда – клянусь святым причастием! – я впущу вас в замок.
– Но сэр Бакьюхейд! Это дело государственной важности и не терпит отлагательства. Регент желает приватной беседы с вашим сыном.
– Ага! – вскричал барон. – А вы, сэр, утверждали, что не знаете, зачем регент желает видеть моего сына!
– Но поверьте мне, сэр Роберт, юноше действительно ничто не угрожает!
В этот момент Бакьюхейд почувствовал, как Эндри снова дёргает его за плащ.
– Сэр Фулартон, мне не остаётся ничего другого как пожелать вам спокойной ночи и вашему отряду благополучно добраться до Хилгай.
Барон Бакьюхейда продолжал стоять на стене до тех пор, пока всадники, посовещавшись между собой, не развернули лошадей и не исчезли в темноте на уходящей в лес дороге, ведшей в селение.
Затем хозяин Крейдока спустился во двор, оглядел всех собравшихся там, как будто подсчитывая силы защитников замка, и стал держать совет с Ронаном, отведя его в сторону.
– Знаешь ли ты, сын мой, что это регентское охвостье приехало по твою душу. Я их покуда отослал в Хилгай, но назавтра при свете дня они вернутся, ежели ещё ночью не дерзнут атаку предпринять. А командует ими некий Фулартон, который утверждает, что регент немедля желает приватной беседы с тобой. Меня это безмерно удивляет, но ещё боле настораживает. Откуда вообще Джеймс Гамильтон знает о твоём существовании? Клянусь святым Андреем, не нравится мне всё это!
– Отец, я нахожусь в таком же недоумении, что и вы… А впрочем, есть у меня некие догадки, но всё надо бы тщательно обдумать.
– Ну, вот и ступай покуда поразмышляй, а я здесь распоряжусь о защите замка на случай неожиданного нападения. Эти прихвостни регента ничем не лучше обыкновенных разбойников.
Барон подозвал Эндри.
– Ты что, проказник, меня дёргал на стене, покуда я важную речь держал со странниками?
– Ваша милость, так ведь врал он всё, этот Фулартон. Ей богу, брехал, как коробейник на ярмарке, который что угодно скажет, лишь бы товар распродать, и бога не побоится. А знатно, ей-ей, вы их прочь отослали. На постоялый двор в Хилгай! Вот умора-то! Да там не то что постоялого двора, а даже таверны-то справной нету! Ей-ей, ведь верно говорят, что словечки «совсем рядом» и «почти» есть великие лгуны, ха-ха.
– Однако же не уверен я, что в Хилгай они уехали. А посему придётся тебе этой ночью на страже постоять. Укройся в этой башне, погаси факел и следи за подступами к стене – у тебя глаза молодые и зоркие. В случае тревоги труби в горн. Часа через четыре тебя Питер сменит. А покуда пойди и укрепи зажжённые факелы в угловых башенках, дабы снаружи казалось, будто замок надёжно охраняется. Тогда никому и в голову не придёт, что в Крэйдоке осталось-то всего раз, два, … семь мужчин, не считая старого дворецкого Джаспера, который не то что меч, а ложку и то уже с трудом поднимает, да отца Филиппа, могущего врагов разить разве только словом божьим.
После этого Бакьюхейд как настоящий полководец назначил каждому из слуг его пост и время дежурства. Даже повару Гилберту поручено было вместо топора для разделки туш вооружиться алебардой и ходить по периметру стены с полуночи и до первых жаворонков.
Отдав такие распоряжения, сэр Роберт поспешил в залу, где в сосредоточенной задумчивости сидел Ронан.
– Какие думы у тебя, сын мой, о причине этого визита? Я так просто теряюсь в догадках, зачем ты мог понадобиться Джеймсу Гамильтону, этому перевёртышу, лисе хитрой. Да и откуда ему вообще ведомо, что на свете есть такой юнец как Ронан Лангдэйл?
– Мнится мне, здесь сокрыта какая-то тайна. И клянусь мессой, её мог бы объяснить не кто иной, как мой учитель отец Лазариус.
– Лазариус? Но причём здесь он? И что заставляет тебя так думать, Ронан?
– Я пытаюсь размышлять логически, как меня учил учёный старец… Вот смотрите, батюшка! Накануне моего отъезда из Пейсли туда прибыл сам архиепископ Сент-Эндрюс, брат регента. На следующее утро отец Лазариус был очень опечален и встревожен. Он поведал мне лишь, что слышал некий разговор, полный богопротивных слов и помыслов. Я хотел выведать у него более обстоятельные сведения, так его встревожившие. Но он наотрез отказывался упоминать какие-либо подробности. Упомянул лишь, что знания эти опасны, и хотел, чтобы я быстрей покинул аббатство. Ну, что вы об этом скажете, отец?
Бакьюхейд задумался. Но, похоже, никакие догадки не посетили головы бравого вояки, но никудышного мыслителя, ибо он лишь ответил:
– Чертовщина какая-то творится в монастыре оном, клянусь небесами!.. И в самом деле хорошо, что ты уже дома.
– А я вот что думаю, – продолжил Ронан. – Пойдём от обратного. Регент посылает людей за мной: верно, чтобы меня как-то изолировать или даже бросить в темницу. Значит он полагает, что я представляю какую-то опасность для него, иначе к чему такие хлопоты. Отец Лазариус также говорил, что ежели я узнаю то, что услышал он, то мне будет угрожать опасность. Связывая последние два факта, я прихожу к заключению, что регент полагает, что мне известно то, о чём никак не хотел мне рассказывать отец Лазариус. Вот я и говорю, что только этот святой отец может раскрыть тайну. Очень даже вероятно, что это связано с архиепископом Сент-Эндрюсом, а может и со всем кланом Гамильтонов во главе с Шательро.
– Ах вот оно что! – воскликнул барон. – Не зря я всё же тебя обучаться посылал. Вот ты мне и растолковал всё как есть.
– Я, правда, не в состоянии понять, почему регент считает, что мне ведома тайна, услышанная отцом Лазариусом. Я ведь так ничего от праведного старца и не узнал.
– Эх, Ронан! По юности лет не знаешь ты ещё людского коварства. Верно, кто-то внушил Джеймсу Гамильтону или шепнул ему на ушко, что ты якобы всё знаешь.
– Но зачем, отец?! Кто же может хотеть погубить меня?
– Хотел бы я это знать, Ронан! Долго его голова красовалась бы над нашими вратами! – вскричал в сердцах барон и вдруг запнулся, охваченный старинными воспоминаниями. Когда мрачное туча сошла с его лика, Бакьюхейд продолжил: – Одному богу только всё ведомо, сын мой! А мне ж, право слово, невдомёк, где и когда ты себе смертельных врагов нажить успел. Порыщи-ка в своей памяти, авось, что и вспомнишь.
– Что же нам делать, отец?
– А вот что. Поди-ка спустись в комнату Питера, вели ему сменить Эндри пораньше, а мальчишка пусть сюда придёт…
Паренёк, крайне удивлённый такой быстрой сменой с поста, через пару минут позевывая предстал перед бароном. Он ещё больше удивился, когда его надежды на сон не сбылись, а вместо этого он получил указание седлать коня.
– Эндри, сынок, хочу я тебе важное задание поручить. Бери Идальго, он дорогу хорошо знает, да скачи в монастырь Пейсли. Завтра днём тебе надобно быть у его ворот и спросить отца Лазариуса. Если он выйдет, то передай ему моё приглашение посетить нас с Ронаном в Крейдоке, когда ему будет удобно и как позволит отец-настоятель. Передай, что мы за ним можем даже носилки прислать. А ежели нет его в аббатстве, то поинтересуйся осторожно где его можно разыскать. И сразу назад, только лошадь до смерти не загони. И будь внимателен, нигде не останавливайся и ни с кем не разговаривай. А когда выедешь из Крейдока, возьми коня под уздцы, сверни с дороги и пробирайся зарослями и пустошью. Полагаю, тебе ведомы здесь все тропки. А то я подозреваю, что эти солдаты, или разбойники, могут стеречь дорогу из замка.
– Отец, – сказал Ронан, – думаю, будет лучше, коли мальчишка сперва вздремнёт чуть-чуть. Только представьте, какой путь ему за день с небольшим предстоит проделать!
А Эндри добавил:
– Ей-ей! А коли вы, господин, меня тотчас в путь отправите, то очень даже возможно, что я засну прямо на коне и не пробужусь даже, ежели свалюсь с него, как было когда один монах возвращался в камбускенетский монастырь после отпевания почившего купца в Стёрлинге. Этот августинец с таким усердием весь обряд выполнил, что у него не осталось сил противиться предложенной ему кружке вина. И с каждой последующей кружкой сил к сопротивлению у него всё убавлялось и убавлялось. Ему бы проспаться, но он был очень уж благочестивый и не хотел пропустить заутреню. А посему он упросил родственников и друзей почившего, чтоб его водрузили на мула, и поехал в монастырь. А по дороге уснул и свалился. Когда мул посреди ночи прибрёл в монастырь без хозяина, монахи переполошились и отправились на поиски брата и скоро обнаружили благого монаха. Тот мирно возлежал посреди моста через Форт и громко храпел Ave Maria под убаюкивающее журчание воды.
– Ну ты мастер басни рассказывать! – добродушно сказал барон.
– Ей богу! То в самом деле было! Мы когда ездили с Гилбертом на майскую ярмарку в Стёрлинг, я собственными ушами слышал эту историю.
– Ну что ж, ладно, два часа тебе на сон и в путь. Мастер Ронан расскажет тебе дорогу и снабдит всем необходимым. Ну, иди с богом!.. Эх, вы, молодняк! Помню, мы с Джоном Бьюкэнаном сутками могли с седла не слезать.
Бакьюхейд остался наедине с сыном.
– Ежели нынче на нас не нападут, – с хмурым видом молвил барон, – то ведомо, пожалуют утром гости непрошенные. Покажут грамотку с печатью регента, и у меня не будет причины не впустить их в замок. А тогда силы будут неравны, и они увезут тебя с собой… Клянусь мессой, не бывать тому!
– Да почему собственно я должен бояться этого Шательро? – горячо воскликнул юноша. – Ведь совесть моя чиста и мне нечего скрывать! Я отдамся в руки ратников регента и поеду с ними хоть в Стёрлинг, хоть в Кэдхоу или даже в Эдинбург, – простосердечно добавил он. – Поклянусь Гамильтону святым распятием и скажу прямо и честно, что ничего мне не ведомо, и что я всего-то простой школяр и хочу остаться в стороне от всех этих интриг.
– О-хо-хо! Какой же ты наивный, Ронан! Э-эх, не ведомо тебе ещё коварство людское. А уж этому-то арранскому отродью и подавно верить нельзя. Помнишь, я упоминал давеча про бастарда Джеймса Гамильтона, каковой вместе с Дугласами замышлял убить молодого короля Иакова в фолклендском замке, про того самого, который в конце концов понёс заслуженную кару на плахе? К его многим злодействам можно причесть и подлое убиение благородного Леннокса. После нашего поражения в битве у Линлитгоу граф Леннокс сдался Аррану, уверенный в его благородстве, бросил свой меч и безоружный был злодейски умерщвлён братцем Аррана Джеймсом Гамильтоном… Так вот, по крови-то наш теперешний регент Шательро приходится племянником тому нечестивому злодею, и тоже ведь Джеймс. Да тебя верная смерть ждёт, ежели ты им в руки отдашься! Нет, не допущу я сего!
– Но что же делать, отец?
– Мы сделаем хитрый манёвр и обведём регентского клеврета и его подручников вокруг пальца. Правда, тебе, Ронан, придётся испытать временные стеснения в удобствах. Это как в шахматах, когда мы с Джаспером играем. Я своего короля увожу в самый угол и окружаю плотно разными фигурами, и он как в крепкой цитадели пребывает, недосягаемый для врагов… А пока что пойди вздремни часок другой на мягкой постели. Кто знает, когда ты ещё сможешь понежиться на чистых простынях в своей опочивальне?..
Бакьюхейд помолчал ещё немного и сказал со злой искоркой в глазах:
– Ну что ж, добро пожаловать в Крейдок, «птицелов» Фулартон!
Глава XIV
Возвращение гвардейцев
Едва только небо окрасилось в светло-серые краски в преддверии наступающего дня, как у ворот Крейдока уже стоял отряд конников. Это были вчерашние ночные гости. Лица у ратников были неприветливые и даже злые, то ли из-за невесёлой погоды, то ли из-за плохо проведённой ночи, голодной и холодной.
Одетый как и ночью только без старомодного шлема и шпор, Роберт Бакьюхейд приказал приоткрыть ворота и впустить того всадника, который называл себя сэром Фулартоном. Внешний вид у него был бравый, но во взгляде сквозила надменность и недовольство. Приспешник регента вытащил из висевшей на перевязи сумки свиток и вручил хозяину замка.
Барон, развязал шёлковый шнурок, расправил грамоту и прочитал, что сей документ уполномочивает сэра Фулартона из Дрегхорна доставить к регенту герцогу Шательро дворянина по имени Ронан Лангдэйл, сына барона Бакьюхейда, для приватной беседы с регентом. Ниже была приписка, что в случае отказа добровольно сопровождать капитана гвардейцев, последний имел право использовать все имевшиеся в его распоряжении средства. Барон ещё раз перечитал свиток – да, внизу действительно стояла печать регента. Он спросил:
– Чем же заслужил мой сын такой чести: быть принятым самим регентом?
– К сожалению, мой барон, я не могу удовлетворить ваше любопытство.
– Ну, хотя бы намекните, сэр Фулартон!
– Фулартон из Дрегхорна, сэр!
– Да-да, конечно из Дрегхорна, сэр Фулартон!.. Вы же разумеете, что Ронан всего лишь школяр и мы все просто удивлены этим приглашением, написанном, ей богу, в тоне приказа на арест. И как родителя Ронана меня это не может не беспокоить.
– Боюсь, что даже если бы я и желал ответить на ваш вопрос, уважаемый барон Бакьюхейда, – надменно отвечал регентский клеврет, чувствуя за собой власть, – то не смог бы этого сделать. И даже не из-за вчерашней вашей «гостеприимности», оставившей моих людей холодными и голодными. Дело в том, что я стараюсь всего-навсего не совать свой нос в дела герцогов и графов, королей и регентов… Так где же молодой человек? Надеюсь, у него не много займёт время на сборы?
– Извините, сэр капитан, но теперь в свою очередь я должен огорчить посланника Джеймса Гамильтона, которого теперь зовут герцогом Шательро. Я бы мог сообщить об этом и давеча ночью, когда вы так нежданно предстали перед вратами моего замка, ежели бы я был уверен, что вы это вы. Однако наступательные действия вашего войска внушали моему гарнизону большие опасения, и мои советники и ординарцы призвали меня перейти к глухой обороне. Как полководец и военачальник вы должны признать наши действия вполне разумными и обоснованными с позиции военной стратегии. Вы согласны со мной, сэр Фулартон… из Дрегхорна?
– Хм. Мне кажется, вы надо мной издеваетесь, сэр Бакьюхейд! – начинал уже злиться приспешник регента, брезгливо оглядывая собравшийся вокруг «гарнизон» из нескольких слуг, девушки-прислужницы и двух-трёх любопытных поварят: из всей этой армии только три или четыре человека в состоянии были владеть оружием. – Я требую немедленного отъезда вашего сына к шотландскому регенту. Можете не сомневаться: я составлю ему отличную компанию в этой поездке.
– Эх, не люблю я разочаровывать своих гостей, – с ухмылкой вздохнул барон, а его челядинцы пытались безуспешно спрятать улыбки. – Однако, думается мне, что это известие расстроит вас, сэр Фулартон из… из Дрегхорна. Ежели вы и готовы составить отличную компанию Ронану, то он не совсем расположен к вашему обществу, ибо после весёлого пиршества запрошлой ночью, когда наш стол ломился от яств, таких как, хотя бы …, – и барон пустился перечислять все известные ему блюда, в то время, как оголодавший Фулартон исходил слюной. – Так вот, после того замечательного пира, выспавшись в мягкой и тёплой постели, – продолжал барон, дразня клеврета регента, – вслед за гостями ускакал и мой сын, задумавший проведать своего деда МакАлдониха, коему уже на восьмой десяток, а он крепок как самый старый дуб в нашем парке. Вот, челядинцы подтвердят искренность моих слов.
– Да-да, ускакал давеча мастер Ронан, – сказала кокетливо девушка-служанка и покраснела, смутившись своей смелости.
– Уехал он, сэр, взял у меня сыра головку да кусок окорока, сел на Идальго, да уехал, – угрюмо пробурчал невыспавшийся повар Гилберт.
Другие же слуги были никак не в состоянии подтвердить слов своего господина: всё, что они могли бы сделать в тот момент, так это упасть на землю и схватиться за животы, чтобы не лопнуть от смеха – так их позабавила насмешливая речь хозяина замка.
Конечно же, Фулартон был не такой дурак, чтобы не понять, что над ним насмехаются. Но вступать в препирательства со старым рыцарем не входило в его планы. Ему нужно было во что бы то ни стало заполучить Ронана и сделать так, чтобы по дороге в Стёрлинг с юношей случилось фатальное несчастье. Поэтому-то он, хотя и готов был взорваться от ярости, сделал вид, что не понял ехидных шуток Бакьюхейда и, желая проверить свои подозрения, надменно молвил:
– Сэр Роберт Бакьюхейд! Данными мне полномочиями я должен убедиться в искренности ваших утверждений.
– Каких именно, уважаемый сэр? Что на нашем пиршестве мы вкушали именно те яства, кои я перечислил, или что постели в нашем замке мягкие и тёплые? Скажите же, как мне доказать, что я не обманываю вас? – барон не мог отказать себе в удовольствии ещё немного покуражиться над несчастным Фулартоном, мстя тому за преследование сына.
Ординарцу Шательро стоило большого труда сдержать свой гнев. Он скрежетал зубами, а глаза метали молнии.
– Сэр, я хочу увериться, что молодой человек не скрывается в замке, – зло произнёс Фулартон.
– Вы что же, не верите моим заверениям? – с наигранным удивлением спросил барон.
– Нет, клянусь всем святым! – ответ прозвучал как вызов на бой.
– Ну, хорошо, мой лорд, – после некоторого раздумья рассудил Бакьюхейд. – Коли у вас хватает наглости считать, что я не есть хозяин в собственном доме, я вынужден отступить перед численным превосходством противника, пойти на переговоры и заключить перемирие, даже при условии досмотра моей цитадели. Что ж, я вам дозволяю взять одного из ваших спутников и обыскать моё скромное жилище. Прошу искренне меня простить, но всю вашу армию я впустить не могу – сейчас в замке мало слуг, чтоб мы могли защититься в случае чего… Хотя я вас честно предупреждаю, что вы зря потратите время.
