Все.
Дрожащими пальцами Капитан разорвал конверт. Оттуда выпала небольшая записка. И прядь волос.
Руки задрожали еще сильней. Он поднял сначала сплетенные в нелепую косицу темные волосы, а потом и бумагу.
Это всего лишь прядь волос. Ничего страшного.
Пока – ничего страшного.
Но прочитав записку, Капитан понял, что погорячился.
Чувства куда-то исчезли, а последней связной мыслью было: «Хорошо, что Джека здесь нет».
А потом наступила тишина.
Он глушил все то, что поднималось из глубин души, будто боялся: подслушают. Поймут.
Кто поймет? Он в кабинете один.
Надо уйти отсюда. Сейчас же, пока не вернулся Джек.
Уйти.
Не помня себя, Капитан сунул записку и прядь волос Киры в карман, накинул плащ и вышел из кабинета.
Его кто-то окликнул, но он не обратил внимания. Да и не смог бы. Не до того.
Но этот кто-то оказался настойчив. Уже на крыльце его схватили за рукав и развернули.
– Куда вы? – Лайт выглядел встревоженным. – Что с вами? Вы бледны, как снег!
– Все нормально, – бросил Капитан. – Я беру дело о массовом убийстве в Обители под личный контроль. Остальные на тебе.
– Но…
– Убери руку. Мне надо уйти.
– Что произошло?
– Убери. Руку.
Лайт подчинился. Не удостоив больше заместителя и взглядом, Капитан спустился по ступенькам и пошел вперед.
Сам не зная, куда.
Сдерживать мысли. Не поддаваться чувствам. Его не должны услышать. Его не должны раскрыть.
Он думал, что сделает все ради спасения Киры. Но эти люди… нелюди, выродки, похитившие ее, нашли то, что он совершить не сможет.
Или сможет?
Что ему делать?
Очнулся он возле «Золотой Цапли». Сойдет. В кабаре есть уединенные кабинки, где его никто не услышит. Ему надо выпить.
Успокоиться.
Собраться.
И подумать.
«Завтра вечером приведешь малолетнюю певичку к черному ходу Оперы. Оставишь там и уйдешь. Твою шлюху вернут той же ночью. Не сделаешь этого – получишь Киру Нордив в нескольких посылках. По частям».
Ника. Им нужна Ника.
А это значит, что похищение Киры никак не связано с убийством Нинель Эйзенберт или делом танцующей.
Они выследили ее. Попытались убить. Не получилось. И они нашли способ заполучить несчастную девчонку себе.
Девчонку, которая слишком много знает.
Завтрашним вечером он должен привести ее к Опере. И отдать. Отдать тем, для кого нет морали. Кто благороден только по крови.
По сути – убить доверившуюся ему птичку ради спасения Киры.
… Кира никогда его не простит, если он выберет ее.
Но он должен выбрать. Хоть кого-нибудь.
Или не должен?
Выпив коньяка, Капитан перечитал записку еще раз.
И еще раз.
И еще.
В голове начинал зреть совершенно безумный план.
***
На Рурк опустились вечерние сумерки, и прохожих на улицах стало намного меньше. Простые горожане, те, кто предпочитал вечернюю прогулку, выбирали Спираль, Лагуну или Горшечный Квартал. Те места, где с наступлением темноты, зажигались газовые или масляные фонари.
В Верхнем Городе на некоторых улицах уже проводили электричество, но даже там это было скорее роскошью.
Но человек в темно-сером плаще с надвинутой на глаза шляпой, старался идти там, где света не было вовсе. И вряд ли все это было для того, чтобы его никто не узнал.
Пожалуй, даже самые близкие друзья сейчас не опознали бы в этом неприметном мужчине Джека. Сегодня в нем не было ни капли цвета, даже шарф был безупречно-серым.
Не глядя по сторонам, Джек пробирался по улицам Термитника, ступая совершенно бесшумно, как заправский вор.
Он не скрывался, но никто его не замечал, будто он был пустым местом.
Невидимкой.
К вечеру пошел мелкий снег, и грязное месиво под ногами Джека было припорошено белой крошкой. Но несмотря на это, детектив почти не оставлял следов.
Словно действительно был невесомым невидимкой.
Узкие коридоры безымянных улиц Термитника (большинство из них просто имели номер) были наполнены привычным гулом. Там, за закрытыми дверями, кипела жизнь.
Здесь на каждой улице есть свой бордель, мастерская или подпольное кабаре.
И в каждом доме найдется Тварь.
Почти все Твари Рурка живут в Термитнике.
Джек шел быстро, уверенно ориентируясь в одинаковых улочках. Он зашел в один из высоких облупленных домов, поморщился от скверного запаха чьей-то рвоты в общем коридоре, поднялся на четвертый этаж и резко постучал в первую от лестницы дверь.
Сначала никто не открывал, и это, кажется, встревожило Джека.
Он заколотил с такой силой, что чуть не выбил петли.
– Марла, открой, это я, – позвал он.
Кошка, представшая его взору, выглядела ужасно: глаза опухли, волосы растрепались, и вместо яркого платья на ней был куцый халатик, больше похожий на лохмотья.
– Чего надо? – нелюбезно поинтересовалась она.
Джек вздохнул.
– Можно войти?– спросил он, заглядывая ей через плечо. – А где Ника? И твоя сестра?
Марла посторонилась, впуская его, а потом закрыла дверь.
– Сестра у соседки. А птичку Фрост забрал, – ответила кошка.
Джек нахмурился.
– Капитан? Когда?
– Около часа назад. Пришел весь из себя загадочный, сказал, что забирает девчонку обратно, дождался, когда она вещи соберет, и они ушли. Ты бы видел, как она пищала от радости. Убила бы…
– Он с ума сошел?! – на лице Джека застыло выражение ужаса.
– На сумасшедшего был не похож. Скорее, на одержимого, – Марла сделала вид, что зевает. – Мне было все равно. За два дня эта птаха мне надоела, как заноза в заднице.
– Он не объяснил, почему решил забрать ее?
– Я же сказала: мне было все равно! – кошка топнула ногой, а потом развернулась и подошла к окну.
Джек помолчал, рассматривая ее спину. Его взгляд стал сочувствующим.
– Томас выкрикнул это в сердцах. Не подумав. Я уверен, он уже раскаивается.
– Мне плевать, – буркнула кошка. Ее голос был тонким.
– Не ври.
– Тебе поговорить не с кем, Роквелл? Вали отсюда!
Джек помолчал, продолжая буравить ее спину взглядом.
– Тебе больно. И это нормально. Но Томас не понимал, что говорит. Он…
–… он просто шакал, который жрет гнилье, – резко перебила Джека Марла. – И он будет продолжать жрать гнилье, пока сам не протухнет.
– Марла…
Кошка резко обернулась. Ее глаза горели животным огнем и с трудом сдерживаемым гневом.
– Я грязная шлюха, Джек. Я этого и не отрицаю. Я этим даже горжусь. Так что твой любимый шакал меня не обидел. На правду не обижаются. И закончим уже. Тебе Ника нужна? Она у Капитана. Убирайся отсюда. Мне надо привести себя в порядок и идти на работу. На ту работу, где мне платят. И сегодня я буду трудиться особенно усердно.
Джек покачал головой
– Не надо. Не усугубляй, – попросил он.
– Да пошел ты. Я уже сказала: прочь из моего дома. Той, кого ты ищешь, здесь нет.
Джек вздохнул, но больше ничего не сказал. Открыв дверь, он медленно спустился по лестнице, вышел на улицу и неторопливо побрел по узким проулкам Термитника к Лагуне.
Никто не видел, что на его лице написаны смятение и злость.
Никто не слышал его бесшумных шагов.
Никто его не заметил.
Ведь он был невидимкой…
Мэри
Мэри стоит у окна и меланхолично рисует пальцами по стеклу. Она представляет себе бесконечную спираль, уходящую в небо. Почему-то так ей становится легче. Проще отрешиться от всего, что произошло.
И продолжает происходить.
Кира исчезла вчера утром. А к сегодняшнему вечеру от Теней ничего не осталось. Как будто именно она была главным кирпичиком, фундаментом, крепкой нитью, соединяющей их всех.
Они так ни до чего и не договорились.
Марла ушла первой, заявив, что ей нужно домой. Кошка была обижена. А еще ей действительно было больно.
Стоило двери за ней закрыться, как Мэри услышала в эмоциях Томаса сожаление. Кажется, он и сам не понимал, что ему нужно в тот момент.
Разговор не клеился, никто не хотел думать о деле ткачей. Да и не могли они.
Мэри и не знала, что стало с теми папками, которые принес Джек. Остались ли они лежать на столе Томаса, или он забрал их с собой?
Джек ушел вслед за Марлой, и Мэри не решилась попросить его проводить ее до дома. Пока он был тьмой без единой искорки эмоций, она чувствовала рядом с ним тревогу.
Она нашла себя в том, что «видит» людей даром рисующей. Но сейчас Джек был для нее невидим.
Будто его и не было.
Мэри оставила Томаса в совершенно растрепанных чувствах, но, к сожалению, ничем не могла помочь другу-шакалу.
Наоборот, она слышала, что он хочет остаться один. Она понимала его.
Ни о каком деле речи не пойдет, пока они не вернут Киру.
Если бы еще знать, как это сделать…
А ведь она, Мэри, может помочь! Она может нарисовать Киру.
Думать о подруге и применить свой дар.
Почему это не пришло ей в голову раньше? Она могла сделать это еще вчера!
Время. Время идет. И сейчас, когда Мэри осознала всю степень своей глупости, оно больше не кажется вязкой субстанцией, обволакивающей все вокруг.
Нет.
Теперь оно летит с бешеной скоростью, и Мэри кожей чувствует: что-то происходит. Прямо сейчас.
И она не в силах это предотвратить.
Она опоздала.
Хлопок двери заставляет ее сердце заколотиться от ужаса. Задумавшись, она не почувствовала чьего-то приближения!
Раскрыв свои слепые глаза, Мэри пятится от окна, пытаясь нащупать руками хоть что-то похожее на оружие.
Дыхание. Она слышит дыхание!
Что с ней? Почему она ничего не «видит»? Неужели дар решил покинуть ее именно сейчас, когда он так нужен?
– Что с тобой? – слышит она тихий голос Джека.
Облегчение накрывает ее штормовым шквалом, ноги подкашиваются, и Мэри, всхлипнув, опускается на пол.
Руки Джека подхватывают ее, не дают упасть, и она носом утыкается ему в плечо, наконец, начиная чувствовать запахи.
Пыли и влажной шерсти, будто Джек надел новый плащ, который еще не успел пропахнуть его одеколоном, вишневым табаком Киры и совершенно непередаваемым букетом ароматов полицейского участка.
Она слегка ведет головой, задевает щекой его подбородок и понимает, что сегодня утром он пренебрег бритьем. В голову приходит совершенно нелепая и неуместная сейчас мысль: пока ее глаза не ослепли, она никогда не видела его с щетиной на лице.
Ей становится стыдно.
– Я тебя не слышала, – тихо говорит она. – И испугалась… немного.
Ей хочется провалиться сквозь землю из-за того, что ей приятно стоять вот так, в кольце его рук.
Она никогда не позволяла себе мечтать о Джеке.
Никогда.
Потому что он – человек.
Потому что она – Тварь.
– Прости, – его дыхание шевелит ее отросшие волосы, и она чувствует, как щекам становится горячо.
Надо отстраниться.
Твари не место рядом с человеком. Даже если эта Тварь – слепая полукровка.
– Все нормально, – неловко отвечает Мэри. И невероятным усилием воли выпутывается из рук Джека. – Зачем ты пришел?
Он будто бы отступает на шаг. Так странно: она едва его слышит!
И только шелест его дыхания подсказывает Мэри, что Джек все-таки есть. Что он существует. Это необычно…
– Я хочу, чтобы ты нарисовала Киру, – говорит Джек. – Ты ведь сможешь?
– Я… я только что об этом думала, – говорит Мэри. – Странно, что мне не пришло это в голову раньше…
– Мне тоже, – бросает Джек. – Ты можешь сделать это прямо сейчас?
Мэри не хочет говорить, что ей кажется, будто они опоздали.
Она может ошибаться.
Нет, не так.
Она точно ошибается. Они должны вернуть Киру!
– Мы должны вернуть Киру, – эхом ее мыслей произносит Джек. – Она нужна мне.
Сквозь тьму, в которую он превратился, пробивается луч эмоции. Серый луч непроглядной тоски.
Мэри кажется, что Джек весь состоит из этой серой тоски. Возможно, так было всегда, просто в отражении напарницы, с которой он был неразлучен, Мэри этого не замечала?
Он не должен быть таким. Он должен излучать саму жизнь и согревать всех вокруг своим озорством и шутливым подначиванием.
Но он – серый.
Мэри внезапно даже для себя самой спрашивает:
– Ты тоже ее любишь? Ты любишь Киру?
Джек молчит. Серая тоска сменяется голубоватым оттенком нежности.
– Мы все ее любим, разве нет? – в его голосе слышится тепло.
Мэри хочет уточнить, что она имеет в виду совсем не такую любовь, но он продолжает:
– Ты не понимаешь, Мэри. Она мне не просто подруга. Она мне, как сестра. Она знает обо мне все. И она всегда принимала меня таким, какой я есть, без условий. Когда я осел в Рурке и устроился работать в полиции, именно Кира первой разглядела во мне человека.
Мэри стыдно от того, что она чувствует облегчение.
– Ты и есть человек, – говорит она, надеясь, что это совершенно неуместное, ненужное, неправильное облегчение не отразилось на ее лице.
Джек глубоко и шумно вздыхает. Он как будто вернулся. Он все еще серый, но теперь Мэри его хотя бы «видит».
– Утром ты была не такая разноцветная… – бормочет он. – Давай я тебя подстригу.
Мэри не находится с ответом.
Она позволяет ему отвести себя в ванную. Там он немного неуклюже смачивает ее волосы, и они идут обратно в комнату.
Джек вешает чистый холст, находит ножницы и, предупредив, что раньше никогда такого не делал, начинает ровнять ей кончики.
Мэри так и не дожидается шутки про то, что он боится отстричь ей уши.
Джек тоскливо-серый. А еще у него нежные руки и горячее дыхание.
Мэри закрывает глаза и пытается думать о Кире.
Она задремывает в кресле, представляя их всех вместе. Даже Ника есть в ее видении.
Они – Призрачные Тени.
Они должны быть вместе.
…она просыпается утром на своей кровати. Джека рядом нет.
Холста – тоже.
Она не знает, что сильнее ее расстраивает: то, что Джека больше нет рядом или то, что она не знает, что именно нарисовала.
Но ей почему-то кажется: он ушел совсем недавно.
И он не был тьмой. Он был всклокоченным клубком самых разных эмоций, и Мэри чувствует их все.
Их настолько много, что она не может ничего разобрать…
Капитан
С самого утра на него навалились дела, и сегодня он был только благодарен этому. Так было легче ждать.
Визит к новому куратору Призрачных Теней, во время которого пришлось сочинять о том, как он ведет расследование, целая кипа отчетов, ждущих отправки в архив, занудные рассуждения Ниарко о полномочиях, новые дела – тоже важные, но рядом с массовым убийством в Обители казавшиеся пустяком…
Поэтому он заметил отсутствие Джека только после полудня. Но не дал тревоге завладеть им. Скорее всего, Джек занялся этими несчастными тридцатью восьмью кистями в мешке. Кто-то же должен думать о деле…
Через три часа после полудня, Капитан с чистой совестью свалил текучку на Лайта и отправился домой. Нужно было подготовиться.
Ника встретила его у порога. Сегодня девчонка не пыталась порадовать его очередными кулинарными изысками. Дверь на кухню была плотно закрыта, а сама птичка довольно неуклюже пыталась увести его в гостиную.
Бедняжка. Наверняка хотела отвлечься, но все валилось из рук. На самом деле, чем ближе был вечер, тем больше его заедала совесть. Нет, он не стал обманывать Нику, наоборот, описывая свой план, несколько раз подчеркнул опасность, которая ждет золотую птицу, если все пойдет не так.
Но Ника согласилась. Заявила, что ей плевать на последствия.
– Ее похитили, а дом сожгли, – сказала она. – И все из-за меня. Ник умер из-за меня. Йеша убили из-за меня. Моих друзей из ансамбля убили тоже из-за меня. Хватит.
Капитан пытался напомнить, что ее учителя убили совсем не поэтому, но Ника не хотела ничего слушать.
Ну что же, возможно, он все делает правильно, привлекая девчонку. Нике тоже нужно это дело. Хотя бы для того, чтобы избавиться от чувства вины.
Чтобы не смущать несчастную, Капитан покорно отправился в гостиную и устроился на диванчике возле рояля. Здесь пахло кровью и вишневым табаком. Впрочем, этот запах теперь мерещился Капитану везде.
– Я… я убралась в своей спальне, – тихо сказала Ника, подойдя к окну.
– Что? – нахмурился Капитан. Забрав Нику у кошки, он разместил ее во второй гостевой, потому что комната, где птичка спала раньше, до сих пор напоминала поле боя. – Зачем?
Девчонка вздохнула.
