– Такие тоже есть с нами, – кивнула девушка и улыбнулась мне. В тусклом, голубовато-белом свете это смотрелось нереально. Будто бы мир превратился в мультипликацию с высочайшим расширением… словно само существо в миг стало фальшивым.
– Есть с нами! – практически в один голос произнесли мужчины.
– Ты, идти с нами! – один из сопровождающих сделал шаг вперёд и обратился ко мне, как старший к младшему. – Еда, пить, спать, есть у нас. Ты, идти с нами!
Его рваная манера речи говорила о происхождении.
«Человека из деревни можно… да… а деревню из человека, к сожалению, нет…», – подумал я, вежливо кивнув одному из диггеров.
– Что это за место? – спросил я, обращаясь к девушке. Я знал, что она сможет дать мне вразумительный ответ.
– Это место для изгнанных из города диггеров и женщин. Сюда попадают по разным причинам… но не все изгнанники… думаю, ты видел и поле, и последующую пустыню с кладбищем велосипедов, где покоятся и диггеры, и женщины из города… добираются сюда только самые стойкие, – сказала она с грустью в голосе. – Вот… когда-то давно, такими же, как и мы, было основано это место… Впрочем, скоро ты сам увидишь наш маленький рай.
– Рай? – с недоверием спросил я, почему-то заранее зная о том, что ад – единственное, чем может быть удостоен человек.
– Ты все поймёшь…
Она подмигнула мне, но грусть в её глазах была на самой поверхности зеркал, и я уже понимал, что это место познакомит меня с новыми видами апатии.
День сто шестой.
Мы шли в редко прерываемой тишиной беседе. Она рассказывала мне о городе Женщин, но ничего нового я не узнал. Единственное, над чем она смеялась, так это над тем, что тот трансгендер – это не случайная ирония – это повседневность города. Это осознанный выбор, в котором раз в определенный временной интервал из общего инкубатора выбирается один из диггеров. Его обучают, ему дают сознание, подобно тому, как змей первым людям… мальчика сажают на жесткие гормоны, ему меняют пол и ставят во главе города Женщин. Что самое парадоксальное: и диггер остаётся простым диггером, и женщинам нужен правящий мужчина, даже если это нечто среднее… Это странно, это непонятно, но это факт. Такой же, как и наличие инкубатора. Об этом, кстати, я тоже не знал, и это стало для меня откровением. Ведь за проведённое время я не задумывался о сексе, о размножении… хоть и оказался в подобии пластикового рая.
– То есть подавляющее число населения – выходцы инкубатора? – спросил я и посмотрел на диггеров и на девушку.
– Да, – сказала она и подвернула рукав своей кофты. – Вот, смотри, – на её руке было клеймо в форме зеркала Венеры. – Покажите, – она обратилась к мужчинам, и те, последовав её примеру, подвернули рукава и показали символы копья Марса.
Город Диггеров
День сто седьмой.
Мой рот открылся от удивления. Такого я никогда раньше не видел. Это огромный пластиковый пузырь, который каким-то образом не только надут под водой, но еще и поддерживался кислородом снаружи. Мало того, цвета, которыми наполнена полость, предназначенная для жизни женщин и диггеров, играла лучами света, пробивающимися сквозь водные толщи. Такое впечатление, будто бы меня поместили в дорогую декорацию, посвященную научно-фантастическому приключению в подводный мир.
– Откуда и как все… это… – я развёл руками.
– Мы. Работать. Диггин. Есть руда, – рвано сказал диггер.
– Что за руда? – спросил я, обращаясь к девушке, ответ которой должен был быть чуть более развернутым.
– Бриллианты… плюс редкие металлы… в общем, это не так важно, – сказала она, пожав плечами и отмахнувшись от меня.
– Но как?! – спросил я – Откуда вы все это!
Я вновь развел руками, указывая на пускай небольшой, но все-таки подводный город.
– Торговля, – девушка улыбнулась и беззаботно подмигнула мне. – Здесь неподалеку есть промышленные населенные пункты. Туда мы все и продаем и оттуда у нас средства на создание нашего небольшого рая.
До этого веселая девушка внезапно стала грустной, и я вновь подумал о том, что в скором времени я ознакомлюсь с новыми типами, с новыми вариациями тоски. Это вызвало прострел в сердце.
«Будь осторожен в своих желаниях», – подумал я, вспоминая о том, как страстно желал вновь начать чувствовать хоть что-нибудь.
День сто восьмой.
– Вы все из города Женщин? – спросил я.
– Большинство из нас оттуда, – ответила девушка, медленно кивнув. – Но есть и такие, как ты. Те, кто попадал в проблемы в городе, населенном дамами. Есть и приезжие из близлежащих населённых пунктов.
– А что это за «близлежащие»? – спросил я, интонационно выделяя зацепившее меня слово.
– Есть тут несколько… – она туманно махнула рукой. – В основном, это разные торговые представители, которые приезжают сюда для торговли. Так было и так есть по сей день. Но рано или поздно отсюда уезжают…
«Вот оно как! – подумал я – Вновь я вижу эту тоску в её глазах! Я вновь чувствую меланхолию в голосе!»
– А так нам везет! – сказала она. – Благодаря жизни в воздушном подводном пузыре мы всегда обеспечены рыбой! – и пожала плечами, переводя тему в другое русло.
– Еда! Еда! – кивнул диггер. – Нам тут хорошо. Мы работать. Они помогать работать! – он стукнул себя кулаком в грудь. – Мы диггин. Они продавать! – другие мужчины, сопровождающие нас, весело загалдели. – Мы вместе!
– Да! Вместе! – девушка, словно повинуясь общему импульсу единения, подняла руку, сжатую в кулак, над головой, и тут же эскорт поддержал этот жест. В этом чувствовалась колоссальная сила. – Мы все были изгоями, мы были мусором нашего мира! – девушка продолжила говорить, а от её голоса исходила аура печали. – Теперь мы строим свой собственный мир!
Я слышал её попытки сказать что-то красивое, но… почему-то слышал следующее: «Мы были мусором!.. а теперь мы мусор другого типа».
День сто девятый.
Меня привели в место под названием «Центр временного пристанища». Это было небольшое здание, своим видом напоминающее огромный нарост плесени или мха. Не было ни таблички, ни указателя, лишь только слова. Вообще, мой психоз уже давно подметил отсутствие письменности в этом городе, а над этим местом была надпись… Видимо, отсутствие табличек было необходимой условностью, связанной с неграмотностью диггеров.
– Вы намерены остаться или скоро уедете? – спросила девушка-администратор.
– Я в скором времени уеду, – учтиво ответил я.
«Ты глянь!»
«Обрати внимание!»
«Ты точно это заметил?!»
Мой психоз громко смеялся и вопрошал. Спрашивал меня без единой остановки о том, обратил ли я внимание на штамп на заполняемом ей документе. А я обратил. Из-под моей руки они поступали сюда множество лет подряд.
«А как называется это место?» – спросил я и получил ожидаемый ответ.
«Сколько лет ты гадал, кому нужны эти буклеты, тем более в таком чудовищном количестве?! – смеялся психоз. – Давай! Скажи им, что ты тот оператор, с которым они связывались!»
Я предпочёл промолчать. Хотя бы потому, что заказчиком было частное лицо из другого места. Из-за всех этих несвязанных фактами цепочек в моей голове царил хаос, но я знал, в этом случае мне лучше молчать и не задавать лишних вопросов.
День сто десятый.
– Мы здесь только добываем и ничего не производим. Здесь невозможно производить, и по этой причине мы вынуждены закупать, закупать и закупать. Здесь есть электрическая железная дорога, чтобы обеспечивать поставки, – рассказывала девушка, провожая меня к месту ночлега в нескольких кварталах от министерства «Центра временного пристанища». – Дорога беззвучная, что позволяет избежать обвалов…
– А как вообще возникло это место в целлофановом воздушном пузыре? – неожиданно даже для себя выпалил я.
– О… – девушка выдохнула. – Есть только старые байки об этом, – она задумалась. – Якобы, раньше здесь было племя копателей. Они специально пришли сюда в поисках минералов и руд, и они не прогадали. Пустыня оказалась крайне плодородной на ресурсы, и они копали и добывали. Копали и добывали. И вывозили все, что только можно. Однажды часть этих копателей решила уйти в сторону, и…
– Так возник город Женщин? – я перебил своего проводника, но мне было слишком любопытно.
– Что-то типа того… – ответила девушка, немного помолчала, а после продолжила: – Те, что ушли, тоже нашли хорошее место, а здесь, поскольку тоннели были сплошным лабиринтом, люди сразу решили спуститься в подземелье. В какой-то момент они уперлись в озеро, что теперь над нами. И тогда одному из старейших пришла идея уйти вниз и под центр водоема, а после надуть большой… эм… пакет… потом тонкую стену между целлофаном и озером аккуратно разрушили, ныряя в озеро, и таким образом сделали скрытый под водой город.
День сто одиннадцатый.
– А что насчёт электрички? Откуда и куда она ведёт? – спросил я, чувствуя давление толщ воды и тусклого бледно-голубого цвета.
– Ближайший к нам город… его сложно назвать городом… но это город, – путано начала говорить девушка.
– Ближе к теме, – холодно сказал я, чувствуя лишь голод и усталость… я сгрыз все подошвы, которые только смог отыскать.
– Это металлургический завод, – сказала спутница. – Но и заводом это место нельзя назвать, так как это целый город, – сказала она.
– А что дальше? – спросил я, стараясь выяснить своё дальнейшее движение и понимая невозможность возвращения домой по собственным следам.
– Дальше фермы, – сказала она, и в этот миг огонёк тоски мелькнул в её глазах. – Там так красиво! А воздух!…
Она закрыла глаза, на секунду окунув лицо в мечту, как в воду в раковине, и вдохнула. В следующий миг лицо девушки исказилось отвращением и тоской.
– Как туда попасть? – спросил я, уже планируя свой побег из города диггеров и сильных женщин.
– Надо купить билет и уехать, – она пожала плечами. – Самое главное, чтобы была возможность… – Вновь тоска в её глазах заставила меня задуматься, а мой психоз спровоцировала на размышления.
«Она прикована к этому месту».
«Как заложница».
«Рапунцель?»
«Золушка?!»
«Не спрашивай! Не лезь в чужую жизнь», – крикнул психоз, но было поздно.
День сто двенадцатый.
– Раз тебе здесь так не нравится… раз тебе здесь так плохо… почему ты все ещё здесь?! – выпалил я, отчего моя нерешительность в испуге и удивлении подпрыгнула на месте. Она не ожидала от меня такого выпада… ни она, ни девушка, сопровождавшая меня.
– Потому что… я не могу, – сказала она, замявшись.
– Но ведь я же смог покинуть свой город Грусти! – сказал я, примеряя её жизнь поверх своей. Точнее, отдельный факт её жизни поверх жизни моей.
– Молодец, – сказала она, склонив голову. – Но это говорит лишь об отсутствии обязательств. Легко бросить все то, что является ничем… ведь так?
Её взгляд прошил меня насквозь, и холод пополз вдоль моего позвоночника.
– А какие у тебя обязательства? – спросил я, уже догадываясь о том, каким будет её ответ.
– Это неважно, – ответила она, не опровергнув, но и не подтвердив моей теории. – Просто поверь… я не могу покинуть это место. Не сейчас… возможно, никогда, – сказала она, и в глазах её я увидел отражение воспоминания о тех бескрайних, невероятно светлых полях ремесленников.
– В какой стороне вокзал? – спросил я. – Если есть возможность, сегодня же я покину вас.
– Электричка уже ушла. Следующий рейс будет только послезавтра, – сказала девушка. – Один день в одну сторону, один день – в другую. Таков распорядок.
– Ну… что ж…
– Да… У тебя есть уникальная возможность проникнуться этим городом, – сказала она и натянуто улыбнулась.
– Есть возможность прочувствовать жизнь под водой, – так же натянуто ответил я.
«Тебе не избежать изучения местной тоски», – сказал голос моего рассудка, пробившись сквозь недовольный гомон психоза.
День сто тринадцатый.
Ночь в подводном городе была поистине чёрной. Скитаясь по наполненным улочкам, я будто бы смотрел в пустые глазницы смерти, подсвеченные тускло блеклыми, бледно-голубыми искрами фонарей. Люди, которые с рождения жили здесь, явно не нуждаются в свете. Они перемещались по звуку, по интуиции, по памяти… или же вышли на новый виток эволюции и теперь обладали способностью чётко видеть в темноте…
«Благо деньги во всем мире – всего лишь деньги», – подумал я, покупая стейк рыбы в забегаловке. Откусив кусочек, я удивился, словно впервые в жизни пробуя жареную рыбу; я чувствовал вкус таким, каким никогда раньше не ощущал.
«Странно… ведь вода тоже вкусная, – подумал я, вспоминая то, как впервые напился водой, свалившись в подземелье. – Такое впечатление, будто бы лишившись способности полноценно видеть, я обрёл чуть более восприимчивое чувство обоняния и более острое чувство вкуса, – подумал я и тут же вспомнил о девушке, что провела со мной почти весь день. – Наверное, те бескрайние поля и тот воздух для неё такие же невероятные, как пища и питье для меня здесь, – подумав об этом, я с досадой ухмыльнулся. – Паршивое… самое паршивое в том, что ко всему можно быстро привыкнуть, а после привыкания, через время, наступает мука… всегда надо быть осторожным в своих желаниях…»
Я шёл по улице в сторону ночлега и взвешивал свою жизнь офисного планктона, когда я сначала хотел, мечтал прекратить жить, потом желал потерять чувства, затем вновь нуждался в ощущениях… и невероятное сейчас, в котором я просто хочу жить.
«Надеюсь, это желание не войдёт в привычку», – подумал я, когда уже вернулся в своё временное прибежище, опуская голову на некое подобие подушки.
День сто четырнадцатый.
Ночь, прожитая под водой, показалась мне вечностью. Вязкой, тугой, расширяющейся вечностью. Чем больше я желал наступления утра, тем дальше, как мне казалось, оно было. Но есть одно «но», которое вносит свои поправки. Оно связано с тем, что я не видел ни заката, ни рассвета в этом месте. Рассвет я просто не застал, а закат пропустил, так как в этот миг был в ночлежке и оформлял разрешение на временное проживание в подобии гостинницы.
Рассвет под водой, преломленный тонкой пластиковой пленкой, оказался настолько красивым, что ради этого зрелища стоило пережить все то, что со мной случилось. Это зрелище стоило того, чтобы после него отправиться на небеса и там, сидя в кругу родственников и друзей, будучи в компании ангелов, рассказывать о том, насколько великолепен рассвет под водой. Я мог бы поделиться тем, как глубина принимает алые краски, рассекает их на спектр и приобретает разные цвета. О том, как вода играет светом и пульсирует холодным синим, изменяясь до тёплого красного. Я мог бы рассказать всем им о том, что такое тонкая экосистема подводного города диггеров и женщин с её кромешной тьмой и тусклыми фонариками, с её духотой и вялой дневной суетой, с её ежедневными моментами зарождения и угасания звезды по имени Солнце.
«А ведь она не видит в этом ничего особенного, – думал я, пока ждал заката. – Она настолько привыкла к этому, что не замечает этой Красоты!»
«Да…»
«Это плохо…»
«Это печально…»
«Нет ничего хуже, чем привыкнуть и не замечать красоты перед собой.»
Даже мой психоз поймал волну апатии и процедил часть моих мыслей сквозь зубы.
День сто пятнадцатый.
Я купил билет и теперь стоял на перроне вокзала. Раннее утро было подсвечено теми самыми, самыми яркими, самыми мягкими цветами из всех, что я когда бы то ни было видел. Впереди меня ждала длинная кишка тоннеля из-под воды в мир над землёй. Меня это и радовало, и разочаровывало одновременно. Я даже купил магнитик в сувенирной лавке, чтобы сохранить вечную память об этом городе. Ещё я сделал всё, что было в моих силах, чтобы не вникать во внутренние проблемы этого места. В какой-то миг я понял, что не хочу знакомиться с новыми видами морально-душевной сердечной недостаточности. Я понял, что мне хватит того, что я узнал от девушки, которая вечно будет гнаться за персональным раем, а тот вечно будет ускользать от неё просто потому, что она не относится к людям, охарактеризовать которых можно словосочетанием «человек-привычка». Ей всегда нужны новые, яркие, светлые впечатления… обыденность и привычки вгоняют её в апатию.
Я сел в электричку, и мы тронулись с места. В сторону города-завода. В центр производства всякой всячины. Мы тронулись с места, и я провалился в тяжёлый сон, сквозь который увидел бледно-голубые огоньки ламп и вспомнил о том, как встретил диггеров в этом подземелье. А потом эти источники света приняли очертание и словно начали приближаться. Они становились больше, чем просто точка где-то впереди. Затем, в самом центре, я смог рассмотреть маленькие чёрные точки. Они тоже становились больше и приближались ко мне. После я будто бы моргнул и потерял из поля зрения бледно-голубые огоньки, а когда нашёл, мне стало натурально больно. Я подавился собственными легкими… сердце поломало несколько рёбер, что защищают его… Перед собой, во сне, я увидел ту самую, что посылала мне шифры на языке цветов.
День сто шестнадцатый.
Стук колёс не прекращался очень долгое время. Сквозь кромешную тьму, подсвеченную глазами её цвета, меня несло вперёд. После крепкого сна я был наполнен мыслями, от которых хотелось избавиться. Не потому, что они были неприятными, а для того, чтобы не думать. Я хотел было заговорить с кем-нибудь из тех, кто вместе со мной сидел в одном вагоне, но так и не решился. Мне не хотелось заводить очередное краткое знакомство, не хотелось впускать в зону своего комфорта незнакомца, не хотелось общаться… а потом мы выехали с арены кромешного мрака.
Это была невероятно длинная прозрачная… труба… под водой. Я поднялся с места и начал ходить с одной стороны вагона в другую в попытках увидеть, впитать в свой мозг всю ту невероятную красоту, о которой я и помыслить не мог в пыльных районах города Грусти.
Мы двигались по рельсам, находясь в самом центре плотного цилиндра, а вокруг нас была вода. Космическое пространство на земной поверхности. Такое же невесомое, такое же плотное, такое же завораживающее, как само небо.
«Гравитация исчезла из моей жизни, – подумал я. – Словно покинул свой мир и проник в потайной… о котором жители города Грусти не догадываются.»
День сто семнадцатый.
«Запомни… заруби на носу… возьми на карандаш… и никогда не забывай о том, что любой космос имеет границу, за которой скрывается лишь пустота… подсвеченная огоньками цвета её глаз», – прошептало сознание после того, как плотный прозрачный цилиндр трубы вновь нырнул под землю, окунув в ту чёрную часть, где у бывших находится их сердце.
Электричка вновь очень долго преодолевала пространственно-временной интервал, приближая меня к новому городу, о котором я никогда раньше не слышал. Благодаря свободному времени в пути я смог нафантазировать себе высокотехнологичную базу, в которой работают и люди, и машины, и, может быть, даже киборги. Я представлял серо-голубые своды невероятно высоких потолков, под которыми перемещаются кран-балки и перемещают разнообразные грузы. Представлял небольшие грузовые автомобили, которые нужны только для того, чтобы работать. Я представлял, и мне страсть как хотелось увидеть свою фантазию наяву. Но всё рухнуло в тот миг, когда кишка тоннеля высвободила электричку в жёлто-красное, пылающее жерло, похожее на вулкан.
«Никогда… слышишь?… никогда не верь тому, о чем ты мечтаешь… – прозвучал мой рассудок. – Потому что тебя ждёт разочарование в девяти с половиной случаях из десяти».
День сто восемнадцатый.
«Ты помнишь ту шубу на «лухари ви-ай-пи мадам», от которой воняло уксусом? А помнишь аммиачный запах своего подъезда?… Ты помнишь крики соседей сверху? А о том, как громко стучит кирка, разбивая породу? Ты помнишь, как закладывает уши звон кромешной тоски в тесных квадратных метрах?!» – рассудок измывался надо мной и моим психозом… даже рассудок теперь смеётся надо мной.
«Ты помнишь приглушённый свет и тяжёлое дыхание от попыток обрести чувства?! А боль от столкновения лица с плотным полотном асфальта?! Ты помнишь того самовлюблённого засранца во главе скучного кружка зануд, наркоманов из высшего социального слоя и откровенных психов?… А тот дядька с тяжёлым взглядом понимания, что смазан анестезией многолетней депрессии?! Ты помнишь это?! – рассудок решил ездить мне по мозгам до победного. – А теперь взгляни на это место!»
Точка вокзала образовала собой огромную пентаграмму во славу бога Дорог. На выходе из электрички девушка в красивом тёмно-алом пиджаке и мини-мини-юбке выдала мне респиратор, беруши и облитые перчатки. Пластмассово улыбнулась и пожелала удачи.
Я сделал первый шаг из вагона и попал на усыпанный пылью, металлической крошкой, пеплом и сажей перрон города Завода.
«Стерильная чистота?» – хмыкнул рассудок и повернулся ко мне спиной.
Город Завод
День сто девятнадцатый.
Едкий, серно-стальной запах пробирался даже через мембрану фильтра. Пепел, пыль и масло, смешанные в скользкий слой, тёмными островками пролегали на всей протяженности моего пути к билетным кассам.
«Ты же так сюда хотел! – смеялся рассудок. – Что случилось? Больше не хочешь?!» – он стервозно звучал в моем задыхающемся сознании.
– Куда идёт бли…
Меня перебил мужчина с густыми бровями, который восседал на своём рабочем троне, спрятавшись за пуленепробиваемым толстым стеклом.
– Станция закрыта на техническое обслуживание. Возвращайтесь через два наших рабочих дня, – сказал он так, будто бы я остатки дерьма, что упорно не хотят смываться.
– Но билет-то я могу купить?! – отчаяние взяло бразды правления над голосовыми связками.
– Куда? – и не было предела отвращению сотрудника вокзала ко мне, и моего отвращения к сотруднику вокзала.
– Как можно дальше отсюда, – злой шепот вырвался из моих лёгких.
В течение минуты я заплатил треть оставшихся после города Женщин денег, взял билет и пошёл прочь с вокзала. Я надеялся, что первое впечатление может быть связанным только с местом прибытия, но, как только двери открылись и я увидел сам город…
– Не. Могу. Дышать, – кое-как выдавил я из себя и закашлялся. Ещё через минуту моя ладонь окрасилась в размыто-алый цвет.
День сто двадцатый.
Никак не могу адаптироваться к этому месту. Меня пугает ритм, меня страшат звуки, меня напрягают цвета, мне все время приходится уворачиваться от циркулирующих крюков кран-балок, от пульсирующих кар и людей, управляющих гидравлическими рохлями. И всё это на улицах города, с оживлённым движением, обычным автомобильным транспортом и людьми.
Кстати, жители города открыли мне один из подвидов человека разумного. Про себя я назвал их «шестерёнки». Они заставляют этот город существовать, механически приводя друг друга в упорядоченное движение. Связи между ними я увидел в форме цепей. Хорошо промасленных звеньев, приводящих узлы в движение… и всё это выполняли грязные, плохо пахнущие пóтом, алкоголем, серой и сажей люди. С засаленными лицами и волосами, чёрными от угольной пыли.
«Ты хотел увидеть ад?! – засмеялся рассудок, оттесняя психоз в самый дальний угол себя. – Вот его воплощение на земле! – мой внутренний голос жутко засмеялся. – При этом ты ещё ничего не знаешь о местной бюрократический системе!» – услышав это, я почувствовал холод и мурашки, что заполонили мое тело.
День сто двадцать первый.
«Здесь даже солнца не видно… из-за стального купола крыши», – заключил я, посмотрев наверх и не найдя кристалликами глаз ни голубого, ни серого, ни какого бы то ни было неба. Лишь чёрное, плотное ничто, с которого падали вниз лучи прожекторов.
«Это невероятно! – подумал я, сдерживая тяжелый кашель. – Как люди могут жить в этом месте?!» – эта мысль, порождённая очередным спазмом мышц дыхательных путей, засела в моей голове до того момента, пока я не нашёл место, в котором смог бросить своё уставшее от дороги, от непродолжительного, но тяжёлого перехода по городу тело.
– Можете снять маску,– сказал молодой мужчина, стоявший на рецепции. – В нашем отеле работает вентиляционная система с включенной фильтрацией воздуха.
Он был бодр, выбрит и смотрел на меня жадными глазами, представляя меня в виде кошелька с ножками и ручками.
Я снял маску и впервые за последние несколько часов вдохнул полной грудью. От этого я не закашлялся, не почувствовал боли в груди… лишь необходимый мне кислород.
– Как вы можете жить здесь?! – поинтересовался я, расплачиваясь из стремительно пустеющего кармана, на что получил взгляд непонимания.
– Вы о чем?! Это же земной рай!
Халдей смотрел на меня таким взглядом, что я практически поверил этому, но потом я вспомнил, что в этом городе нет неба, и одумался.
День сто двадцать второй.
Я поймал себя на мысли о том, что сутки здесь исчисляются иначе – неделями во внешнем мире. Потом, мои опасение подтвердились. Это произошло тогда, когда я гулял по супермаркету и, в тщетной попытке сэкономить, выбирал лапшу быстрого приготовления, консервированные бобы и несколько бутылок воды.
Здешние цены привели меня в шок. То, что в городе Грусти или в городе Женщин стоило копейки, здесь имело ценник, который невозможно перекрыть зарплатой обычного клерка. Здесь необходимо впахивать в течении рабочих суток этого места, каждый день.
– …Мы работаем в четыре смены, из которых складывается рабочий день. Одна смена равна двадцати четырём часам, – приглушённый голос из противогаза ответил мне тонкими нотками девичьего голоса. Я посмотрел в окуляры резиновой маски, чтобы увидеть большие, искренние глаза кассирши.
– …Эм… спасибо… наверное… – произнёс я, сомневаясь в каждом сказанном слове, после чего сильно закашлялся. Во рту, в очередной раз, появился соленый, слегка стальной привкус крови, говоривший мне о том, что пора покидать центр заваленных пылью товарных полок.
Я вышел на улицу и посмотрел наверх в надежде увидеть небо, которого не было в этом городе. Через секунду в моей груди защемило от подпрыгнувшего и побежавшего сердца. Это случилось из-за внезапного, громкого, жуткого гудка, напоминавшего сирену. Производство, жизнь в городе тут же остановилась. Даже люди замерли на местах… как роботы… Это длилось не дольше полминуты, после чего жители двинулись с мест, обсуждая конец третьей смены.
День сто двадцать третий.
Обычно сон помогает убить время. Обычно сон спасает от длительного ожидания. Обычно сон уберегает от губительного влияния собственных мыслей. Но тут я не могу уснуть. Я слышу, как бьётся сердце города, проталкивая кран-балки, людей, пыль и запах серы по своим тонким сосудам.
«Жди…»
«Скоро…»
«Осталось чуть-чуть…»
«Совсем чуть-чуть…»
Мой психоз тоже ждёт того, когда мы сможем вырваться с завода. Рассудок – единственный, кто громко смеётся, поддерживая громкую музыку городской жизнедеятельности. Он же не позволяет мне уснуть, каждый раз выдергивая меня из состояния дрёмы и представая передо мной в облике меня.
«Ну что, ты всё ещё хочешь найти идеальный город? Ты всё ещё хочешь увидеть то место, которое про себя окрестил «город тотальной Тоски»?.. А теперь вот над чем подумай… Вдруг то место, куда ты так хочешь прийти, будет ещё хуже этого?! И там ты будешь сдыхать ещё быстрее?! Ведь ты и здесь не можешь нормально дышать…»
– Заткнись! – взрываюсь я, сидя на стуле в своей небольшой съёмной гостиничной комнате. – Заткнись! Заткнись! Заткнись!
Я стучу кулаками по кровати, и тут же раздается жёсткий стук в стену.
– Сам заткнись, кретин! – кричит мой сосед, и я чувствую прилив ностальгии по отношению к своим соседям сверху, которые так часто обсуждали место, в котором стоит оставлять носки, и невыполненные обязательства по мытью полов.
День сто двадцать четвёртый.
«Зачем ты здесь? – спрашиваю я свой материализовавшийся рассудок. – Не «зачем?», а «почему?» – ядовито замечаю я, обращаясь к самому себе.
– Почему я здесь?
В голосе моём недоверие даже в обращении к самому себе, и это правильно, ведь рассудок жестоко шутит с моим просевшим восприятием.
«Потому что ты ищешь идеал!» – «Я» откровенно ржёт надо мной…
– Но почему я вижу себя… то есть, тебя?! – мой голос срывается на крик шёпотом… я вынужден удерживать в мыслях своих вечно выясняющих отношения соседей сверху, дабы не забывать, что я здесь, в гостинице, не один.
«Потому что ты не можешь НЕ видеть меня!» – вновь жуткий смех меня, обращённого ко мне.
– Почему ты не даёшь мне уснуть? – спрашиваю я, обращаясь к себе.
«Потому, что не хочу спать», – отвечает рассудок и разваливается на стуле.
– Но я хочу! – вновь срываюсь на крик шёпотом, после чего озираюсь по сторонам.
«Какой ты зашуганный… маленький мальчик!..» – рассудок насмехается. Уже даже психоз отказывается терпеть столь наглое вмешательство в личное пространство.
«Всеки…»
«Ударь».
«Порви на части!»
Психоз пробивается сквозь рассудок, через мои собственные мысли, и призывает меня убить меня самого.
– Заткнитесь! – взрываюсь я, всё же срываясь на крик.
Ещё через минуту стук в дверь прерывает состояние персонального помешательства.
– На вас поступило несколько жалоб. Согласно политике нашего заведения, мы вынуждены отказать вам в дальнейшем оказании услуг. Просим самостоятельно покинуть гостиницу, – прилизанный, улыбчивый, совершенно отвратительный своей радужностью халдей вызывает у меня рвотный позыв. Ещё через минуту меня выбрасывают на улицу.
«Второй раз в жизни ты побывал в невесомости!» – смеются психоз и рассудок.
День сто двадцать пятый.
Я кашляю кровью уже две смены. Осталось совсем чуть-чуть – и я покину этот пепельный и пыльный Хельхейм… этот пышущий сероводородом и пламенем Тартар… этот украшенный стучащими и грохочущими сталактитами-станками, гудящий и скрипящий тормозами сталагмитов-кран-балок Миктлан. Ещё чуть-чуть – и на встречу со мной придёт великий поэт Вергилий и поведёт меня навстречу тем, кто был до меня, и тем, кто ещё будет… Ещё немного – и моё нутро разорвётся в клочья от донимающего меня кашля!
«Да зайди ты уже хоть куда-нибудь!» – в последнее время объединившиеся психоз и рассудок пытаются уговорить меня потратить тот небольшой остаток денег на то, чтобы заехать в максимальный бомжатник или притон, лишь бы там была нормальная фильтрация воздуха. Если две смены назад они ржали и донимали меня, то теперь следуют за мной, стирая свои колени… настолько сильно они не хотят кануть в Лету.
– Нет… – спокойно декламирую я, отхаркивая очередной сгусток слюны и алой жидкости, и ломаясь пополам от раздирающей грудную клетку боли. – Всё это – благодаря вам… – я уже не стесняюсь говорить в полный голос… окружающим откровенно насрать. – И если мы встретимся с… то это будет на вашей совести.
