Страница 3 из 4
– При помощи этого можно сделать из людей зомби, – пошутил он, но Марк почему-то не засмеялся.
– Ты очень быстро осваиваешься, – сказал куратор.
– Это реально возможно?
– Есть теория, как сделать то, что ты говоришь, но для этого нужно использовать джинна…
– Это ещё что?
– На этот счёт нет ясности, – уклончиво отвечал Марк. – Но можешь поверить мне на слово – все функции сети полностью подчинены твоим центрам принятия решений. На данный момент нет известного способа обойти эту защиту. Первый раз мы подключим тебя вручную, но в дальнейшем все запросы сети на изменение твоего восприятия пойдут через твою прихожую, где у тебя будет полный контроль.
– Что такое "прихожая"? – спросил Стас. Он давно гадал над этим словом. В его номере не было никакой прихожей, и он решил, что речь о чём-то из фантомного мира.
– Это конструкт, в который ты сейчас отправишься, – сказал Марк. – Ложись. Закрой глаза.
Стас лёг. Вскоре он понял, что обездвижен, как будто очнулся в сонном параличе. Сначала он испугался и начал бороться с этим состоянием, но откуда-то издалека до него донёсся голос Марка: "Не сопротивляйся".
И он отпустил.
Его чувствования преображаются коренным образом. То, что было Стасом, сочится сквозь сеть и ощущает мягкое давление на разные части "тела"; кажется, он слышит все запахи сразу, отчего они превращаются в нераспознаваемый розовый шум. Сам он трансформируется в сплошной сенсор, на время потерявший способность толковать действительность.
Всё ЭТО!
Оно сбивает с толку и завораживает. Какое же мы месиво чувств и чаяний! Обычно это не столь очевидно.
Пока его психея реорганизуется, алгоритмы сети ищут точки соприкосновения с деятельностью мозга. Только синтетически доработанные нервы жителя полиса способны на такое. Стас видит пятна разных оттенков, в ушах стоит приятный звон на средних частотах – каким-то образом он вызывает размазанные вкусовые ощущения.
Дыня?..
К этому моменту Стас понимает, что от него требуется, и вкапывается в сеть как хорошо адаптированный паразит. Он ползёт наименее энергозатратным путём. Постепенно синестезия пропадает: обоняние, вкус и осязание снова становятся отдельными чувствами. Здесь они часть интерфейса. Чувства – это рычаги для управления сетью. Это так естественно. Его мозг привыкает к необычной форме входящих сигналов. Световые пятна обретают форму; становятся отчётливо слышны причудливые нереальные звуки.
Наконец, вся эта кроссмодальная какофония утихла, и Стас обнаружил себя посреди ничто. Он чувствовал себя голым, но не видел своего тела, поскольку, вокруг царила абсолютная непроглядная тьма.
– Добро пожаловать! – услышал он дружелюбный мужской голос, исходивший сразу отовсюду.
– Здрасьте, – сказал Стас и был удивлён. Он звучал по-другому, как будто это был тот самый голос в его голове, предшествовавший обычно словам, сказанным вслух. Он был чище, полнее и одновременно глуше, чем обычно. На слышимости, как таковой, это не сказывалось. Стас чувствовал, что может прошептать сколь угодно громко, и сколь угодно тихо крикнуть.
– Сеть Квалиа приветствует нового кандидата и желает ему преуспеть во всех его начинаниях. Кандидат может обустроить свою Прихожую согласно своему собственному ви́дению.
– Что я должен делать, чтобы обустроить Прихожую? – спросил Стас всё тем же странным голосом.
– Кандидат может создать место своей мечты, просто произнося слова, – ответил голос. – Они вызовут образы, доступные для редактирования. Любые образы можно деконструировать, чтобы собирать из их частей новые образы. Всё это достижимо при помощи операций со словами или контекстных мысленных конструкций, закреплённых и выраженных каким-либо жестом. Попробуем?
– Ты говоришь очень сложно, – пожаловался Стас.
– Квалиа пользуется собственным пассивным словарём кандидата для общения с кандидатом, – сказала сеть. – Всё указывает на то, что кандидат способен понять сказанное.
– С кем я разговариваю? – спросил Стас.
– Сеть Квалиа приветствует нового кандидата и желает ему преуспеть во всех его начинаниях. Кандидат может обустроить свою прихожую согласно своему собственному видению.
Ясно. Это не человек.
– С чего мне лучше всего начать?
– Сеть может предложить кандидату назначить управляющие параметры системы, – ответил голос.
Сокращённо – "УПС". Стас слышал этот термин от мамы, когда она рассказывала ему про параметристику.
Всем вокруг, говорила она, движут закономерности, проистекающие из свойств объектов и пространства, в котором они взаимодействуют. Стоит изменить свойство вещи, как изменится и её поведение. Свойства, направляющие систему в ту, а не иную сторону, и назывались её управляющими параметрами. Любая вещь, ситуация, феномен, человек, его мысль или действие несли в себе свои УПС. Главная задача параметристики – искать и точно указывать эти свойства, чтобы компьютер предельной мощности мог безошибочно моделировать поведение систем.
Пока Стас учился понимать сеть, та училась понимать его. Благодаря знаниям, полученным от матери в детстве, обучение работе в Квалиа шло довольно быстро, хотя и вызывало некоторые сложности. Оказалось, создать что-то устойчивое в своём уме не так-то и просто. Но уже через несколько дней Прихожая Стаса всё-таки приобрела свои первые характерные черты. Он не любил закрытых пространств, поэтому и создал бескрайнее поле летним погожим днём. На горизонте виднелся смешанный лес всех оттенков зелёного, из которого текла небольшая речка, рассекавшая бесконечную плоскость под ногами ровно пополам.
Марк объяснил Стасу, что отсюда он сможет ходить в иные миры, которые сами по себе были такими же прихожими других пользователей. Некоторые из таких вселенных были настолько глубоко проработаны, что обеспечивали одновременным досугом и развлечениями сотни тысяч пóстов. При желании можно было назначить модераторов с разной степенью допуска, помогающих в создании бесконечных деталей. Самые крупные фантомные вселенные насчитывали тысячи скоординировано трудящихся модеров.
Однако пока Стас не мог приглашать людей в свой мир, поскольку он всё ещё не был гражданином. По указанию Марка он создал выходы в правительственные прихожие. Визуализировать их не составило труда. Однажды они с мамой набрели на заброшенное бомбоубежище, законсервированное наверное ещё со времён Событий. Это была большая удача, и они прожили там довольно долго, пока их не обнаружили мародёры, и им не пришлось бежать. В одном из помещений был проектор. Мама сказала, что это "домашний кинотеатр". Среди записей на аналоговых носителях нашлись музыкальные видео старой эпохи – когда миром ещё правили национальные государства. Стас смотрел кино и раньше, но в этом случае в центре была именно музыка, а видеоряд изображал, а иногда и менял смысл песен, для которых был снят. Стас навсегда запомнил картину парадоксальной одинокой двери, установленной посреди пляжа. Певец открывал её, а в дверном проёме зиял совершенно иной мир – ночное небо и фантастические пурпурные оттенки манили героя прочь от моря и безмятежности. Точно такие двери соорудил он и у себя в прихожей, снабдив их информационными табличками.
Его регистрация прошла успешно. Стас получил гражданство первым из группы предместников. Он сразу же оформил заявку на воссоединение семьи, а во вторую очередь записался в рекруты корпуса фуражиров. Оба прошения были рассмотрены в кратчайшие сроки. Он почти не интересовался культурной жизнью пóстов, а вместо этого сразу же стал посещать занятия, чтобы спрятаться от тревоги в ожидании результатов заявки. Физическая подготовка входила в обязательную программу, и Стас с невиданной доселе удалью бегал, прыгал, бил мешки с наполнителем и участвовал в спарингах.
Он безудержно крутил педали на велотренажёре, когда его вызвал по внутренней связи Марк.
– Привет, – сказал голос куратора прямо у него в голове.
Такой способ общаться до сих пор казался ему диким. Настоящая телепатия! Что-то в голосе куратора, однако, смутило его.
– Привет, – ответил Стас беззвучно, бросая педали и вытирая пот с лица полотенцем.
– У меня две новости, – помолчав мгновение, сказал Марк.
– Давай хорошую.
– Твоя мама жива и здорова.
Камень размером с полис рухнул с его души и разбился вдребезги вместе с напряжением, в котором он пребывал последние три месяца. Стас спрыгнул с тренажёра и закричал:
– Я знал! Знал!
Другие рекруты мельком посмотрели на него и вернулись к работе над собой. Стас их не замечал. Он был счастлив впервые за всё время с тех пор, как оказался в Москве.
– Есть и вторая новость, – осторожно напомнил ему Марк.
Стас унял дрожь во всём теле и спросил мысленно:
– Плохая?
– Твоя мама предпочла остаться в Борисовке.
– Как?! Не может этого быть! Враньё!
– Используй регулятор и успокойся, – потребовал Марк.
Регулятор – это имплант, который вживили ему прямо в мозг. Этот биомеханический прибор, выращенный на подложке из его собственных стволовых клеток, позволял управлять работой внутренних и внешних желез при помощи сознательного усилия. Пользу этой вещи было трудно переоценить – если бы не она, то перевоспитание предместников занимало бы гораздо больше времени.
Стас подчинился и приказал себе успокоиться. Тут же волна тепла разошлась из живота и распространилась на всё тело. Стало полегче. Он по-прежнему знал, что ему нужно, но больше не страдал от отсутствия желаемого. Ничего! Он всё ещё может стать фуражиром и лично всё проверить!
– Я спокоен.
– Ты молодец, – сказал Марк.
«Природа никогда не скажет нам, что хорошо, а что плохо. Напротив, её отличает особая нравственная слепота, которую иногда по ошибке принимают за высшую справедливость. Все морально-этические концепции делают одну и ту же ошибку – они тщетно ищут в устройстве мира оправдания своим устремлениям в будущее, забывая при этом, что так называемое «устройство мира» – это не более, чем символическая система, порождение того же ума. Природа не может диктовать нам свою волю за исключением естественных ограничений, которые она на нас накладывает».
(директор Косов)
###
Родион сидел рядом с ней за стойкой гаштета и разглядывал полупустой стакан. Рабочий день только кончился, но в забегаловку уже набивались посетители.
– А я ведь сразу понял, кто ты, – сказал он.
– Да? – откликнулась Лена. – И кто же я?
– Ты дочь Петрова.
– Это распространённая фамилия, – отшутилась она.
– Ты знаешь, какого Петрова я имею ввиду.
– Даже если это так, то что с того?
– Наверное, у тебя плохие отношения с отцом, раз ты очутилась здесь.
– Отвратительные, – сказала Лена. – А как поживает твой отец? А жена? Детишки?
– Да пошла ты! – крикнул Родион, вскочив.
Люди озабочено смотрели в их сторону. Никто не хотел проблем. Лена и бровью не повела. У нижнего не было и шанса против пóста, пусть даже и перевёртыша. Родион постоял рядом с ней набычившись и раздувая ноздри, но в итоге взял себя в руки. Или это была выученная беспомощность?
– Что тебе от меня нужно? – спросил он.
– Вот это я понимаю, разговор! – похвалила его Лена. – Отведи меня куда-нибудь, где не так много ушей.
– Забыла, где ты? Весь город – одно большое ухо!
– Против такого уха у меня есть средство, – заговорщически прошептала Лена. – Перестань выкобениваться и найди нам тихое место. Для тебя, между прочим, стараюсь.
Родион посмотрел на неё, нахмурившись. Он схватил стакан с пивом, допил его залпом и кивком пригласил её на выход из гаштета.
Нижний город был выстроен внутри древней транспортной системы, которую почему-то называли странным несклоняемым словечком "метро". Лена до сих пор не могла поверить, что эти гигантские помещения были предназначены исключительно для того, чтобы люди могли ездить из одного конца города в другой. Пространство в современной Москве использовалось гораздо рациональнее. Подвесные конструкции с жилыми номерами занимали значительную часть вестибюлей бывших станций. За порядком тут следили набедокурившие снаружи фуражиры и местная милиция, которую учредили после восстания нижнего города сто лет назад. Оказалось, что люди ведут себя спокойнее, когда думают, что контролируют ситуацию своими силами.
Вопреки ожиданиям Лены, нижний город был хорошо освещён, правда, в отличие от соседей сверху, местным приходилось довольствоваться светодиодами.
– Это для красоты или просто запущено? – спросила Лена, указывая на серо-коричневый плющ, вьющийся по стенам тоннеля.
– А хуй его знает, – пожав плечами, ответил Родион.
– Ну а, в целом, как дела?
Нижние – по меньшей мере сто тысяч человек – в основном занимались формированием и обработкой грузов, а также обслуживанием машин, функции которых для многих из них оставались загадкой. Здесь же, уровнем ниже, роботизированные системы культивировали насекомых, производящих белок, фарму и любые другие необходимые городу вещества.
"Ну конечно", – подумала Лена. "Посты не захотят видеть, как выглядит основа их потенциального бессмертия. Тараканы…"
Как правило жители верхнего города сюда не совались, хотя и имели полное право. Нижним тоже было позволено бывать наверху, но существовала квота. В каждый момент времени в верхней Москве не должно было находиться более двух тысяч исходников, а время пребывания в сияющем граде на холмах было ограничено двумя неделями раз в полгода. Те, кто был не слишком расторопен в бюрократической возне, ждали своей очереди по несколько лет.
Родион был как раз одним из таких людей.
– Я так и не поговорил с Яриком и Пашей с тех пор, как попал сюда, – сетовал он. – Пойди туда, сдай это, подтверди то, распишись там, заручись сям… Пиздец. У меня уже просто крыша едет!
Лена слушала его и кивала. Именно этого она и ждала. Если помочь Родиону, или хотя бы посулить ему помощь, возможно, получится вовлечь его в авантюру. Когда Лена узнала, что тот трудится в отделе поставок, она поблагодарила судьбу. Свой человек в этой структуре позволит ей обнаружить течь в броне полиса. Вода везде найдёт лазейку. Недавно она соблазнила одного глупенького полевого инспектора, который как миленький выложил ей наименования продукции, поставляемой постами в день грузов; всё указывало на дыру в системе снабжения, и она заключила, что в этом должны быть замешаны люди, координирующие разгрузку. Не может быть, что не существует какого-либо подполья, чёрного рынка и способа, которым люди из ОКП обмениваются посылками с предместниками. Слишком много раз она видела в доме отца вещи, которые по всей логике никак не могли там оказаться (одна из таких штук сейчас лежала в её сумке).
Посты ни в чём себе не отказывали. А вот бывшие предместники как раз имели резоны нет-нет, а что-нибудь, да скрысить, чтоб потом продать или обменять. Что нужно предместнику, попавшему в западню нижнего города? Тут наверняка всё, как обычно – вкусная еда и иные удовольствия. Лена была убеждена, что при желании сможет приобрести здесь самую различную запрещёнку. В идеале – незарегистрированное оружие, невидимое для сети. А если этого дерьма ещё не изобрели, она, чёрт побери, сделает это сама!
Родион увёл её подальше от станции в технический тоннель. Зайдя достаточно далеко для того, чтобы не встретить праздно шатающегося работягу, они встали возле допотопной трансформаторной будки.
– Чего тебе? – насупившись, спросил Родион.
– Погоди, – сказала Лена.
Она села прямо на пол, откинувшись на дверь трансформатора, достала из рюкзака тонкую чёрную вуаль и приподняла один её конец.
– Помоги развернуть.
– Чё это?
– Мантия-невидимка, – хихикнув, ответила Лена. – Не всем нравится быть под постоянным наблюдением.
Родион посмотрел на неё так, будто она предлагала ему разорить барсучью нору, но всё же помог ей и присел рядом. Лена накрыла себя и своего спутника, и они целиком оказались под мантией, испускавшей теперь с внутренней стороны лёгкое синее свечение.
– Чего тебе? – повторил Родион.
– Я могу помочь тебе с пропуском наверх.
– И за это ты хочешь…
– Ничего особенного, – сказала Лена. – Я хочу знать, как в предместья попадает контрабанда. То же самое касается и обратных поставок. А ещё, я купила бы что-то особенное. Например, какое-нибудь хитрожопое оружие.
– Пфф, – фыркнул Родион. – Ты не по адресу. Ни хрена я не знаю.
– Так уж ни хрена и не знаешь?
– А почему я должен знать?
– Потому что, насколько я помню, ты ушлый хитрый засранец, вот почему, – ответила Лена.
Родион молчал, но не подавал признаков того, что хочет уйти. Девушка расценила это как сомнение в качестве их маскировки.
– Послушай, я ненавижу этот город, – сказала она, понимая, что если Родион не тот, кем ей кажется, то, скорее всего, придётся убить его прямо здесь. – Я ненавижу его всей душой и хочу, чтобы он рухнул, был взорван, уничтожен до самого своего сраного основания – разобран до последнего винтика! Я ненавижу пóстов и их стерильный фашистский мирок! Я ненавижу то, чем стала! Я просто, сука, ненавижу их высокомерие и всезнайство. Они убили мою мать и оправдались случайностью! Никчёмные ебанутые твари, по праву рождения получающие все грёбаные блага этого мира! Сколько можно это терпеть? Мы должны открыть врата полисов для всех и каждого! Чтобы таким как ты не приходилось по два года ждать своей очереди, дабы просто встретиться со своей семьёй. Чтобы предместники перестали питаться чем попало! Чтобы технологии были доступны каждому разумному человеку. Ещё ребёнком я решила, что изучу этих мразей и уничтожу этот сраный город изнутри!
Выдав этот чувственный монолог, Лена сразу же использовала регулятор, чтобы прямо сейчас не пойти и не зарезать какого-нибудь заблудшего в нижнем городе пóста. Она молчала и копила эти чувства в себе два года, но всё это время верила в то, что сказала теперь. На всей Земле не было такого человека, который слыша и видя её, смог бы уличить её во лжи.
Родион изумлённо смотрел на неё, не находя слов.
– Что? – спросила Лена.
– Я думаю, что смогу помочь тебе, – прочистив горло, выдавил из себя он. – Но не раньше, чем ты принесёшь мне разрешение на визит наверх. И я должен знать, что моя семья будет в безопасности!
– Если я стану твоим союзником, то тебе ничего не угрожает, – сказала Лена. – Я могла бы шантажировать тебя, но вместо этого, в знак своей дружбы, я оставлю тебе эту мантию. Она подавляет все виды излучения, кроме радиационного. Если особо не шевелиться, то буквально становишься невидимым. Думаю, твоим соратникам не повредит возможность общаться, не боясь быть услышанными.
Родион, коснувшись рукой слабо светящейся ткани, сказал:
– Да, вещь в хозяйстве, прямо скажем, незаменимая…
– Но ты должен сказать или дать мне хоть что-то, чтобы я понимала, что не трачу своё время и ресурсы впустую,
– Пэ. Пэ-пэ-пэ. Пэ-пэ. Пэ...., – пропел, размышляя, Родион. – Чёрт с тобой, шельма, есть у нас тут один интересный прибор…
«А вдруг реальность запрещает истину? Задав этот вопрос, мы оказались подвешены в пустоте, произрастающей из нашей природной неспособности отделить должное от фактического».
(из "Манифеста Механистических Релятивистов")
###
– Смотри, она на тебя сердится! – сказала малютка Лиза, протягивая Наде куклу с оторванной рукой.
– За что?
– А ты не хочешь её чинить!
– Я не могу её починить, потому что ты потеряла её руку!
– Я не теряла!
– А куда она делась?
– Это Быстрик её сгрыз!
– Быстрик?
– Да, собака. Почини, – сказала Лиза и снова настойчивым жестом предложила Наде взять куклу.
Она подчинилась.
– Хорошо. Я что-нибудь придумаю.
– Спаси-иба! – протянула в ответ девочка и, моргнув своими глазами-васильками, убежала.
– Понимаешь, о чём я? – спросил её Петров, закрывая дверь за внучкой.
Он всё ещё не позволял Лизе бывать с Надей наедине, но часто приводил её с собой.
– Спасибо за этот спектакль. В тебе, Борис Михалыч, умер драматург.
Петров воспринял подкол стоически.
– Согласен, – сказал он.
Надя не смогла сдержать улыбку. Это её смутило. Сукин сын играл с ней в открытую, и она словно видела его карты, но всё равно проигрывала. В харизме ему не откажешь.
С ней обращались как с человеком, находящимся на карантине. Жёстко, но не жестоко. Когда Надя истерила, её лишали еды и общения. Когда она объявила голодовку, сукины дети жарили свинину прямо у неё под дверью. Она сдалась на шестой день. В какой-то момент Надя устала от борьбы и однообразия и решила быть поспокойнее. В течение месяца единственным развлечением для нее было общество её похитителя и его младшей внучки. Потихоньку Надя стала привыкать к ним.
Мать Лизы умерла при родах, а её тётка – младшая дочь Петрова – пропала без вести несколько месяцев назад. Барин по возможности воспитывал внучку сам, а в остальное время за девочкой присматривала Марьяна. В последние дни Петров приносил еду лично и ненавязчиво пытался разузнать что-нибудь о прошлом Нади, попутно рассказывая различные истории из своей жизни.
– Ты когда-нибудь слышала про Гуань Инь? – спросил однажды Борис Михалыч.
– Что-то слышала, – сказала Надя, жуя булку. – Мне тогда было десять лет. Меня тут ещё не было.
– Мне было тридцать три. Я знал её лично, – Петров сказал это с уважением. – Она перешла на сторону предместников. Предала свой народ ради нас. Ты никогда не задумывалась, почему она это сделала?
– А разве твой отец в итоге не предал Гуань Инь?
– Ой, я тебя умоляю! – отмахнулся Петров. – Мой отец поступил в интересах народа. Сейчас бы здесь была выжженная земля, если бы не мой отец.
– Чего же ты тогда так восхищаешься союзником своих врагов?
– Так точно, – сказал барин. – Она не была врагом. Она была именно союзником врага. И логика её поступка была совершенно иная, не такая, как у зажравшихся до полной потери связи с реальностью Кулибиных, и не такая, как у Смирнова и его попрошаек. Первые всерьёз думали, что у пóстов есть какая-то "этика", которая не позволит им вырезать нас под ноль. Переоценили они собственную полезность, так сказать. Вторые же просто считали, что им все вокруг должны. Гуань Инь – она была не за них, понимаешь? Она была за весь наш народ!
– Ваш – это чей? – спросила Надя.
Петров не стал отвечать на этот вопрос.
– В общем, я хочу сказать, что она была за обычных людей, за справедливость.
Надя пожала плечами.
– Все вы за справедливость…, – бросила она.
– Отнюдь, – сказал Петров и сразу же повторил. – Отнюдь…
Какое-то время они посидели молча, каждый думая о своём. Петров прервал молчание первым:
– Сегодня я хочу взять тебя с собой. Поедем на северо-запад. Недавно мы присоединили несколько диких общин к Борисовской губернии. Я должен буду судить там человека. По пути мы собираемся осмотреться на руинах. Взгляд опытного инженера нам не повредит. Что работает, что безнадёжно сломано, что можно починить, а что груда хлама – ты вроде как должна разбираться в таких вещах.
Надя молчала. Она хотела вырваться из этой клетки, но принцип мешал ей принять такое предложение от своего тюремщика.
– Я никуда с вами не поеду, – сказала она. – Лучше состариться в компании твоего родственничка.
Надя кивнула на портрет Петрова Первого.
– Что ж, – сказал Борис Михалыч. – Кажется, я сделал всё, что мог.
И он вышел из комнаты, впервые не заперев за собой дверь. Надя боролась с собой. Куда она пойдёт? Начинается зима. В этом домашнем сарафанчике она мигом замёрзнет. Но что её ждёт здесь? Светские беседы при свечах до конца жизни?
Выйдя из комнаты, она очутилась в небольшом коридорчике, заканчивавшимся винтовой лестницей. Её комната была на чердаке. Она спустилась на второй этаж и оказалась в просторной гостиной. Лиза играла с куклами, сидя на разноцветных ковриках около сквозной печной трубы. Завидя Надю, девочка сказала:
– А я уж думала, ты никогда не спустишься к нам!
В ответ Надя сковано улыбнулась.
– А где твой дедушка?
– Внизу, сказал, чтоб я тебя поторопила.
– Ну конечно…
– Так что, поторопись! – сказала Лиза, неуклюже вскочила на ноги и начала дурачиться. – Быстрее, быстрее! Он жи тебя жди-о-от!
– Ладно, ладно! – подняв обе руки, ответила Надя. – Я иду.
"Я иду", – повторила она про себя и пересекла комнату, шагнув к лестнице, ведущей на первый этаж.
Внизу её ждал Петров.
– Спасибо, – сказал он и указал на сумки. – Выбери себе подходящую одежду. Там есть всё, что нужно, тёплые носки, свитера, джемперы, подштанники, дутая куртка, шапка, перчатки. Вон, зимние ботинки – размер вроде твой. Я подожду снаружи.
Петров вышел в сени и снова не закрыл за собой. Надя услышала, как входную дверь он всё-таки захлопнул – холодно. Она оделась по погоде и вышла вслед за ним. На улице был минус, но снег ещё не выпал. Ещё вчера шёл дождь. Надя прошла по дорожке в сторону калитки, тоже открытой, и наконец оказалась за пределами своей тюрьмы.
Петров стоял около двухместного вездехода, расписанного краской и увешанного всяческим хламом, и курил. Вот уж точно – богатый клан!
– Ты можешь бежать, – сказал он. – Я правда не знаю, куда ты побежишь и зачем, но я разрешаю тебе уйти.
Надя молча развернулась к нему боком и пошла вдоль ограды.
– То, что случилось там в лесу было ошибкой! – крикнул ей вслед Борис Михалыч. – Если ты останешься, я дам тебе всё. Ресурсы, свободу передвижения, охрану, подмастерья, всё, что угодно. И ты сможешь уйти в полис в следующее окно. Если же ты уйдёшь сейчас, то я не стану тебя защищать. И пускай тогда родственники Шкобаря сами решают, что с тобой делать.
Надя остановилась. Это пат. Безнадёжная ситуация. Если она уйдёт сейчас, то проиграет… Идти-то и некуда. Но как остаться? Как можно вот так предать память о Стасе и Вите?
– Пожалуйста, не уходи! – услышала она вдруг тоненький голос Лизы.
Она повернулась. Девочка стояла у калитки, утонув в тулупе, который был ей страшно велик. На ногах – дедовские незашнурованные ботинки.
– Ты чего выскочила? – ахнул Петров. – Почему без шапки? А ну-ка, бегом в дом! Бегом, я сказал!
Девочка не слушалась.
– Ты обещала починить мою куклу! – закричала она и расплакалась, прижав свои миниатюрные кулачки к глазам.
– Я скоро вернусь, – сказал Петров и подхватив внучку под руки, унёс её обратно.
Надя стояла, не в силах сдвинуться с места. Когда барин вышел за ограду, она вперила в него свои глаза и спросила:
– Почему так жестоко? Почему послал за мной этих отморозков? Почему не переговоры, как сейчас? Где было твоё змеиное дружелюбие? Что ты вообще, блядь, за человек такой?!
– Ну вот мы и дошли до самой сердцевины этой истории, да? – спросил вдруг Петров уже не так дружелюбно. – Разве ты не знаешь, что твой деверь проиграл в карты членам БЧП гораздо больше, чем у него было? Даже после того, как они забрали его землю и дом, он всё равно остался должен.
– И что? – неуверенно спросила Надя.
– Ладно бы только это, так он ещё и нанёс оскорбление моему младшему брату, между прочим, папе нашего Славика. Помнишь такого? Его ещё Чехманом называют.
– Мразь…
– Да! – согласился Петров. – Отважная мразь, совершению тупоголовая, но целеустремлённая и сдуру способная на настоящий подвиг! Тут сошлись два фактора. Во-первых, вы, к вашему несчастью, попались отряду Славика, а не другим моим ребятам. Во-вторых, ко всеобщему уже сожалению, когда я давал указания относительно вас, я не подозревал о столь тонких нюансах во взаимоотношениях Виталь Степаныча и моего племянника. В общем-то, можно сказать, что твой деверь был в розыске, и вы автоматически поставили себя под удар, связавшись с ним. Я ничего этого не хотел! – он резким движением выкинул окурок. – Эти ебанаты голову же себе сломают, лишь бы угодить старшему! Понимаешь? Ну?! Что мне теперь, сука, обосраться что ли, чтобы ты осталась?!
Повисло молчание. Они смотрели друг другу в глаза пару секунд и вдруг рассмеялись. Надя прыснула первая, Петров неуверенно подхватил, и вот они оба стоят и хохочут, как парочка сумасшедших. Когда приступ смеха прошёл, Надя утерев выступившие слёзы, сказала:
– Я ненавижу тебя, Петров. Не могу не ненавидеть…
– Мне твоя любовь даром не далась, Наденька, – ответил Борис Михалыч. – Мне нужны твои мозги.
Надя сделала несколько неуверенных шагов в сторону вездехода и, проходя мимо Петрова, сказала:
– Поехали…
Петров кивнул и сел за руль.
– Значит, на выезде из Борисовки к нам присоединятся две машины сопровождения и грузовик, – деловито сказал он. – Ребята все хорошие у меня, бойцы. Эти места давно вычищены подчистую мародёрами, но вдруг мы что-то пропустили? Заодно навестим парочку общин, соберём дань, свершим суд и посмотрим, что там к чему. У нас тут есть старая карта с обозначениями стратегических объектов и заводов. Бункеры, плотины, электростанции. Там по пути немало было населённых пунктов, так-то. Кое-где даже дома дособытийные стоят. Ну как, дома. Остовы. Ты там бывала?
– Нет.
– М-м. Ну всё равно, если будут идеи, где можно поживиться на благо общины, милости прошу, делись, не держи в себе. А то, может нам туда и не надо, а надо куда-нибудь ещё, в более козы́рное место, м?
– Не знаю, – сказала Надя. – Не галди.
– Угу-угу, – промычал Петров и кивнул, глядя перед собой.
За пределами своей крепости и в окружении вассалов Борис Михалыч несколько преобразился. Грудь колесом, взгляд сосредоточенный, голос повелительный. Он был из тех, кого слушались. Что-то в его повадке, в позе, в том, как уверенно он двигался, заставляло людей хотеть подчиняться ему по собственной доброй воле, хотя он, в общем-то, был не очень крупный мужчина.
