Анастасия Орлова
Фантомные боли железных грифонов
Пролог
19 июня, 67-ой год после Конца света
Сознание ко мне возвращалось очень медленно, будто всплывало откуда-то из кишечника. Однако оно вернулось раньше, чем способность шевелиться, и я успел сообразить, что разумнее будет сперва прислушаться к происходящему вокруг. Оценить, так скажем, ситуацию, а уж потом оживать.
Бьющий в лицо белый свет обжигал глаза даже сквозь закрытые веки, тело обжигал холод. Я промёрз, как завалявшийся в морозилке полуфабрикат.
Кто-то подошёл и склонился надо мной, частично заслонив слепящий свет. В нос ударил острый и стерильный запах чего-то медицинского, за которым прятался тихий шлейф цветочных духов. Женщина.
Писк каких-то приборов, резиновое клацанье кнопок над моей головой, затем – быстрое царапанье ручкой по бумаге.
Хлопнула дверь, впустив аромат крепкого горячего кофе. Сразу же чертовски захотелось пить.
– Добрый вечер! – мягко поздоровался мужской голос.
Я бы дал его обладателю лет пятьдесят. Если верить шагам, пришёл он не один.
– Какие новости о нашем госте, доктор Сталь?
О, Сталь! Тебя я знаю, про тебя мне рассказали. В памяти всплывает фото из личного дела: сухие острые черты, светлые, на скорую руку забранные волосы, строгая складка у тонких, плотно сжатых губ и стальной взгляд льдисто-голубых глаз поверх узких прямоугольных очков. Катриса Стельман, пятьдесят шесть лет, военный нейробиолог, специализировалась на разработке методов сканирования и оцифровки сознания. Была ведущим специалистом в составе одной из первых групп, прибывших в Творецк после произошедшей здесь катастрофы шесть лет назад.
– Любопытные, Профессор, – ответила она.
«Профессор» тоже, скорее всего, погоняло, как и «Сталь» – меня предупреждали, что именами здесь пользоваться небезопасно. Но его я не знаю.
– Получилось установить личность? Кто он?
– Мужчина около тридцати пяти лет в отличной физической форме… Да, выглядит моложе, но я склонна доверять анализам, а не внешности.
Да вы мне льстите, доктор! На самом деле мне чуть больше. Наверное. Я сам не знаю.
– Рост метр восемьдесят шесть, вес семьдесят девять с половиной килограммов; увечья, импланты, хронические заболевания отсутствуют, следы наркотических веществ в крови – тоже…
– Ну, это всё мы и так видим, – перебил Профессор. – Вы бы его, кстати, хоть прикрыли…
– Зачем? Он же не труп.
– Вот именно. Лежать голым на железном столе наверняка не слишком приятно.
– Он без сознания. Ему всё равно.
Ну отлично. Вы всех гостей так встречаете?
Зашуршала ткань, послышались шаги, и мои бёдра укрыло что-то лёгкое, нагретое теплом чужого тела. Наверное, медицинский халат. Сталь скептически хмыкнула, – значит, халат не её.
– Продолжайте, пожалуйста, – голос Профессора прозвучал совсем близко.
Ему, значит, обязан.
– Ах, можно, да? – нарочито вежливым тоном съязвила Сталь. – Спасибо. Что ж… Кхм… Ещё я обнаружила несколько старых, давно сросшихся переломов. Сейчас все показатели в норме, из повреждений только несерьёзные ссадины, но это последствия падения. И вот ещё… – Чувствую, как она приподняла моё запястье. – Видите? Несколько дней назад он подрался. Впрочем, несильно.
Кто-то ещё, до сих пор стоявший поодаль, подошёл ближе к столу.
– И драться он умеет. – Женщина лет тридцати, голос холодный, как ноябрьское море, и такой же глубокий, аж мурашки по коже. – Это видно по рукам. По оставшимся на них повреждениям.
Ого, да у нас тут знаток, определяющий по сбитым костяшкам, поставлен ли удар! Кто ты, детка? Под твой голос воображение рисует изящные запястья, высокие скулы, тонкие ноздри, презрительный взгляд… и чёрное кружевное бельё.
– Поверю вам на слово, – соглашается с ней Сталь. – В этом вы понимаете больше нас с Профессором. Что же касается его мозга, я не нашла никаких следов допрошивок, исправлений или удаления данных. Но интересно вовсе даже не это, а вот что: у него отсутствует индивидуальный чип личности.
– Удалён? – переспросила «эксперт по сбитым костяшкам».
– Нет. Его не было в принципе. Никаких следов чипирования.
– Как такое может быть? – удивился Профессор. – Без чипа личности не прожить и недели. К нему привязано абсолютно всё: паспорт, финансы, сотовая связь, медкарта, имущество, трудовой договор, налоговая отчётность, штрафы, коды доступа в собственное жильё, соцсети… Да водительские права на его мотоцикл, в конце концов! Не мне вам рассказывать.
– А с чего вы взяли, что у него есть права на этот мотоцикл? – холодно возразила «эксперт по костяшкам».
– Если он не был чипирован, то официально этого человека не существует. – Это снова Профессор. – Доктор Сталь, вы уверены, что здесь не может быть ошибки?
– Я изучила его тело – каждый миллиметр – на остаточные следы чипирования. На случай, если вдруг чип был вшит куда-то ещё, а не в сгиб локтя. И ничего не нашла. – Сталь сделала многозначительную паузу. – Он полностью чист. Как будто вообще не из этого мира. Ни чипа (и, соответственно, документов), ни остаточных меток чипирования, ни корректировок сознания, ни каких-либо особых примет – татуировок, например, или пирсинга. А уж этого добра сейчас у всех в избытке! – Сталь немного помолчала. – У него остались следы от проколов правой брови (в двух местах) и сосков, но весь пирсинг убран давно, несколько лет назад. Создаётся впечатление, что он старается не привлекать к себе внимания, чтобы его лишний раз не запоминали и не узнавали, – закончила доктор, изучившая каждый миллиметр моего тела.
Внимательная! Но с допрошивками она всё же ошиблась.
– Я бы предположила, – вмешалась «эксперт по костяшкам», – что он пользовался фейковой личностью с помощью пиратского невшивного чипа. Редкое явление. Редкое, опасное и технически сложное. Нужно разбираться в коде, не привлекать к себе внимание, не задерживаться на одном месте и быть всегда начеку, иначе быстро попадёшься. Вы обратили внимание, что у него за мотоцикл? Это эндуро – внедорожник для гонок по пересеченной местности. Такой байк выдерживает экстремальные условия и проедет практически везде. Идеальный вариант, чтобы смыться от погони.
О, детка, да ты прошарена, хоть и права не во всём! Однако в твоём голосе ни любопытства, ни увлечённости – сухая констатация фактов. Даже обидно! Как правило, у женщин я вызываю больше эмоций.
Все трое несколько секунд молчали. «Эксперт по костяшкам» (и, видимо, ещё по эндуро) подошла ближе к столу, и я кожей ощутил, как внимательно она меня разглядывает. Но взгляд её оказался не теплее голоса. Сложная – это я тоже почувствовал своей голой шкурой. Умная и злая. Такие мне по душе!
Эй, детка, если захочешь перепроверить коллегу и изучить моё тело, я не против. Только давай без зрителей, и я буду в сознании, идёт?
Она склонилась надо мной чуть ниже и… Волна одуряющего запаха дождя и бетонной пустоты заброшенных крытых парковок, металла и винного осадка захлестнула меня, заполнила нос, грудь, голову, отключила мозг, усилила кровоток…
Следующую её фразу я пропустил мимо ушей, не расслышал из-за грохота пульса в собственной голове. Мысленно возблагодарил Профессора за халат, оказавшийся сейчас очень кстати. Опомнился, только когда она отошла от меня, а Сталь озадачилась, велика ли вероятность того, что я преступник и могу быть для них опасен.
– Кем бы он ни был, – ответил ей Профессор, – Город точно знает, кто этот парень, раз он ему зачем-то понадобился. Нам остаётся лишь подождать, когда всё встанет на свои места. Не волнуйтесь, Город не допустит, чтобы кто-то (или что-то) угрожало нашему благополучию.
– Да, в этом вопросе Город конкурентов не терпит, – хмыкнула «эксперт».
– Вы несправедливы. Город заботится о тех, кто ему служит, и вы знаете это на собственном опыте, Сага.
Сага? Серьёзно? Детка, ты и есть та самая Сага?! Вот ведь нубий гайд!
Глава 1
14 июня, 67-ой год после Конца света
Он влетел на парковку «Логова» на своём эндуро, лихо перескочив «лежачего полицейского» на въезде. Резко вильнул вправо, пропуская выезжающий навстречу джип, и затормозил на свободном парковочном месте, юзом разворачивая байк, вычерчивая колёсами на пыльном асфальте тёмные петли.
– Йе-е-е, кр-р-расава! – раздался пьяный возглас из компании парней, куривших у заднего входа. – Чётенько зашёл, пацан!
Он их не знал, но всё же сдержанно, с ленцой, отсалютовал им, слезая с мотоцикла. Снял шлем, щурясь на закатное солнце, слепящее после тонированного визора[1]. Рукой зачесал назад упавшие на глаза тёмно-русые пряди, влажные от пота, и направился к главному входу под неоновой вывеской.
Здесь он бывал чаще, чем где-либо ещё, ведь для таких, как он, это одно из самых безопасных мест. Нормальные люди старались объезжать трассу, на которой стояло «Логово» (танцпол и бар на подземном уровне, гостиница на двух верхних этажах), потому что вела эта трасса к Творецку – закрытому научному городку с дурной славой.
Поговаривали, что в этом Творецке то ли какие-то суперсекретные опыты проводятся, то ли команда тамошних учёных сошла с ума и превратилась в тоталитарную секту, но город был закрытым настолько, что меж столбов, вкопанных по его границе, гудело силовое поле, в прямом смысле испепеляющее любого, кто попытается проникнуть на территорию без приглашения. Да, и обожжённые трупы находили, и люди в этих местах пропадали. А вот из Творецка, если верить слухам, никто не возвращался уже лет шесть – с того момента, когда в него долбануло метеоритом.
Поэтому в «Логово» приезжали те, кто не верит в мистические городские легенды, и те, у кого не слишком тёплые отношения с законом: до ближайшего жилья (не считая Творецка), а значит, и до ближайшего поста полиции не меньше пятидесяти километров. Фараоны сюда, даже если их специально вызвать, вряд ли поедут. Во всяком случае, одного звонка будет недостаточно. Конечно, в «Логове» есть своя охрана, но с ней всегда можно договориться, если не нарушать правил заведения, коих всего два. Первое: испортил собственность «Логова» – заплати или отработай. Второе: никакой мокрухи на территории. В остальном же – развлекайся, как тебе нравится: здесь не спрашивают документов, не регистрируют автомобильные номера на стоянках и не запоминают лиц.
Он вошёл внутрь и сразу свернул направо, в коридор, уходящий вниз.
Ночной клуб, пропитанный запахом алкоголя и сигаретным дымом, подсвеченный сине-сиреневым неоном, пульсировал ритмичным техно. На танцполе, словно загипнотизированные змеи, извивались в причудливых танцах нечёткие из-за дыма человеческие силуэты. То здесь, то там мелькали флюоресцентные татуировки, фосфоресцировали цветные пряди в волосах, линзы всех невозможных оттенков, лак на длинных ногтях и затейливый пирсинг, просвечивающий через одежду в самых неожиданных местах.
От входа до противоположной стены тянулась блестящая барная стойка с высокими табуретами. Бармены, по пояс голые, лишь с белоснежными воротничками и манжетами, смешивали коктейли, жонглируя бутылками. Народу сегодня было маловато.
Его внимательные тёмно-серые глаза окинули беглым взглядом сидящих за стойкой: какая-то молодёжь, потрёпанные парни, потасканные девчонки… Не разгуляешься.
Тут из бокового коридорчика, ведущего к туалетам, вывернул невысокий бритый качок лет за тридцать.
«О, а вот это уже интересно!» – подумал сероглазый.
Качок (явно большой поклонник синтола, а не спортсмен) многообещающе поблёскивал в неоновых отсветах бритым черепом, украшенным дорогой татуировкой «под золото», и обилием побрякушек ей в цвет. На каждом пальце по массивной печатке, на шее три цепи толщиной с якорные.
«Наш клиент, – мысленно усмехнулся сероглазый, провожая качка взглядом. – Хорошая ждёт охота!»
Тот уселся за стойку рядом с тонкой, сплошь татуированной брюнеткой с длинной косой на макушке. Что-то ей сказал. Не слишком ласковое, судя по реакции брюнетки.
Сероглазый двинулся в их сторону.
Качок схватил подругу за локоть, и она резко выдернула свою руку из его лапищи:
– Да пшёл ты, говнюк недоделанный! Я тебе не одна из твоих сучек, так что – либо давай со мной нормально, либо катись на своём сраном джипе!
– И чем ты от них отличаешься… – ответил качок и так щедро пересыпал продолжение фразы грязным матом, что сероглазый невольно поморщился.
– Да пшёл ты…
Договорить она не успела: лапища в перстнях схватила её за затылок и приложила бы лицом о барную стойку. Но лапищу перехватила рука в мотоперчатке с металлическими нашивками на костяшках.
– Закурить не найдётся, любезный? – холодно поинтересовался сероглазый.
Его пальцы стальной хваткой держали качка за запястье повыше его биороутера – центра доступа к индивидуальному чипу личности и пульта управления им.
«А ремешочек-то на битере выпендрёжный, не для простых юзеров», – мелькнуло в голове сероглазого в подтверждение, что с выбором жертвы он не ошибся.
– Иди на хрен, утырок! Не видишь, я со своей сучкой базарю!
– Не вижу здесь ни одной сучки, кроме тебя, – всё так же спокойно ответил сероглазый.
Качок рванул руку из захвата, но безрезультатно. Побагровел лицом, сильнее наливаясь беспомощной яростью: сероглазый парень, хоть по плечам и в двое его у́же, оказался сильнее.
– Что, туфтогон? – Губы сероглазого тронула язвительная ухмылка. – Не выручают синтоловые мышцы? Ай-яй-яй…
Он резко дёрнул качка за запястье, сорвав того с табурета, но упасть не дал: удержал на ногах, развернул спиной к себе, заламывая ему руку.
– Ай, падла! – неожиданно тоненько для такого корпуса взвизгнул качок. – Руку мне сломишь, руку сломишь, падла!
– Не сломаю, – раздалось над самым ухом качка. – Тебе предложили свалить, вот и давай, дебагни отсюда!
Сероглазый несильно толкнул его вперёд, к выходу. Чтобы не упасть, качок сделал несколько быстрых шажочков в заданном направлении, выпростал заломленную руку, остановился. А потом схватил свободный табурет и ломанулся с ним на сероглазого. Тот успел среагировать, отклонился. Железные ножки мелькнули перед самым его носом, табурет пролетел мимо, ударившись о барную стойку. Следом за мебелью на сероглазого с утробным рычанием полетел качок, сжав кулак до хруста золотых печаток.
– Ну ещё больше разбег возьми, долдон!
Сероглазый предплечьем блокировал его руку и впечатал ему в челюсть кулак, затянутый в мотоперчатку с железными нашивками. Махнув в воздухе ногами, словно на льду поскользнулся, качок смачно рухнул на пол всей своей тушей, бугристой от синтоловых мышц.
– Ещё? – спросил склонившийся над ним сероглазый.
Качок вяло трепыхнулся, пытаясь подбить его под колени, но тут же получил добавочный по морде. На пол брызнула чёрная в ультрафиолете кровь.
– Бэкапь свой таск, лузер! – усмехнулся сероглазый. – Эй, парни, я тут малость намусорил, – обратился он к стоящим недалеко от входа охранникам.
Те, равнодушно наблюдавшие за потасовкой, вяло отлепились от стены и подошли к распростёртому на полу качку, подхватили его за руки и поволокли на выход. За стойкой тут же возник бармен и с улыбкой в цвет своего белоснежного воротничка и манжет предложил сероглазому на маленьком подносе платёжный терминал – для чаевых потревоженным охранникам. Сероглазый набрал сумму и, поддёрнув рукав мотокуртки, приложил к терминалу свой биороутер.
– Тут не занято? – спросил он у подруги качка, указывая взглядом на освободившееся место.
Девушка смотрела на него с нескрываемым интересом.
– Лихо ты его!
– Ты ведь не в обиде?
– Не-а. – Она довольно улыбнулась и придвинулась поближе к сероглазому. – Я б ещё добавила! Марек – тот ещё больной ублюдок на самом-то деле.
– Что ж ты с ним связалась? – Сероглазый махнул бармену, жестом заказывая повторить напиток девушке и сделать такой же ему.
– Он купил мне бизнес. В смысле – дал денег в долг.
– У него их, видно, с избытком?
– До жопы! Того гляди чип треснет от количества нулей. Но я всё бабло ему вернула, и с процентами. А он быковать начал, в дела мои полез, будто я ему ещё что-то должна. Попутал с одной из своих шлюшек, скотина! Ну да чёрт с ним. Меня, кстати, Рита зовут. Я тату-мастер. Нравится? – Она вытянула татуированные руки, но ответа не ждала: в том, что её работа нравится всем, она не сомневалась.
– Эффектно. Это что-то кельтское? – сероглазый пригубил из появившегося перед ним бокала.
– Ага. Песни мертвецов.
– Почему так?
– Потому что любая такая завитушка что-то да значит. И если их сложить вместе, получится история. Но те, кто знал эти истории, уже тыщу лет как в могиле. Вот и выходит, что это песни мертвецов.
– Интересно. Сама не знаешь, о чём твои татухи?
– Не-а. Большинство символов настолько древние, что расшифровать их сейчас невозможно. Когда-то были всякие там исследования, но после того, как две трети мира схреначились под воду, мало что осталось. Считай – ничего.
– Не две трети мира схреначились, – поправил сероглазый, – а уровень мирового океана поднялся из-за смещения земной оси.
– Да мне по фигу. Результат один. Не нуди, – улыбнулась она ему, как старому приятелю.
– Зачем набивать символы, значения которых ты не знаешь?
– Должна же быть в девушке какая-то загадка! – хохотнула Рита, отпив из своего бокала. – В том числе и для неё самой. А вообще – просто рисунки клёвые, и сейчас мало кто такие делает, поэтому с ними выделяешься. Это ещё и моё портфолио, должна ж я в салон клиентов привлекать!
Она помолчала, окинув собеседника нескромным взглядом.
– А у тебя какие татухи?
– У меня их нет.
Напиток Риты, цедившей его через соломинку, шумно взбурлил, едва не выплеснувшись из стакана.
– Как так?
– Ну вот так.
– Вообще нет? Совсем? Ни одной?
Сероглазый покачал головой.
– Да ты гонишь!
Тот лишь плечами пожал, отпивая из своего бокала.
– Ну-ка, снимай куртку! Я серьёзно. Снимай!
Под мотокурткой оказалась чёрная футболка – и никаких татуировок. Рита спрыгнула с табурета и обошла сероглазого, задрала его футболку на спине и животе, одобряюще хмыкнула, задержав взгляд на рельефном прессе.
– Убедилась?
– Не-а! – Она игриво прищурилась. – Я ж ещё не видела, что спрятано под твоими джинсами.
Рита помедлила, зацепившись двумя пальцами за ремень сероглазого. Любой другой мужчина в такой ситуации предложил бы ей проверить, но этот просто молчал, глядя на неё с завлекательной хитринкой, притаившейся во взгляде и уголках губ.
– Хочешь, набью тебе что-нибудь? – предложила Рита. – Прямо сейчас, у меня инструменты с собой! Бесплатно.
– Давай лучше поужинаем.
Официант проводил их в одну из свободных кабинок по ту сторону танцпола. Рита уселась не напротив, а рядом с сероглазым, скрипнув кожаными штанами по дерматиновому дивану. Официант скрылся за тяжёлой шторой, пообещав принести заказанные блюда «в мгновение ока», и Рита, с ленцой потягивая свой коктейль через соломинку, положила острый подбородок на плечо сероглазому.
– Как тебя зовут? – вполголоса спросила она.
– Зови, как хочешь, – в тон ей ответил он.
Рита расценила ответ как шутку:
– Что, и имени у тебя тоже нет? Смешно.
Сероглазый ухмыльнулся, и что-то в этой ухмылке подсказало, что он не врёт.
– Да ладно! – Рита чуть отстранилась, чтобы лучше разглядеть его лицо. – Серьёзно?! – В её взгляде плескался жгучий интерес. – Погоди, но ты же только что расплатился, – насторожилась она. – Если есть битер, то есть и чип, а чипа без имени не бывает. И не вешай мне, что битер тиснутый, он же дальше пары метров от чипа не работает!
– Это не битер, – загадочно ответил сероглазый. – От битера тут только корпус и ремешок.
Он видел, что её распирало любопытство. И медлил с дальнейшими объяснениями, вынуждая её спросить. Надо отдать ей должное: сразу Рита не поддалась. Она держала паузу, но вопросы жгли язык так нестерпимо, что пришлось заливать пожар коктейлем из соломинки. Через несколько глотков бокал гулко хрюкнул: напиток закончился. Она поболтала соломинкой, на дне переливчато зазвенели подтаявшие кубики льда. Вошёл официант с заказанными блюдами и очередной порцией алкоголя, ловко составил всё на низкий столик и, дождавшись, когда битер сероглазого пискнул о предложенный терминал, бесшумно скрылся за тяжёлой шторой.
– И что же это тогда? – Рита кокетливо прищурилась, и её ладонь легла сероглазому на бедро, скользнула по жёсткой ткани мотоджинсов на внутреннюю его сторону.
Сероглазый помедлил ещё пару секунд, с наслаждением отпивая из своего бокала. Потом приобнял её за талию, и его пальцы, нырнув под тонкий край обтягивающего топа, медленно поползли вверх, оставляя за собой мурашечную дорожку на горячем бархате татуированной кожи. Рита, всё так же продолжая смотреть ему в глаза, придвинулась теснее.
– Я зову его «Муравьём». Девайс для удалённого взлома чужих битеров.
– Чего-о-о? Взломать битер невозможно!
Он ухмыльнулся себе под нос. Ещё лет двадцать назад ему требовалась быстрота и ловкость рук, чтобы увести чей-то кошелёк или банковскую карту. Сейчас достаточно близкого контакта «Муравья» с битером жертвы. За несколько секунд он взламывает хитроумную государственную защиту и получает доступ к чипу и всем его данным, позволяя своему хозяину (и разработчику) использовать чужую личность и тратить чужие деньги.
– Нет ничего невозможного, детка. Сейчас за выпивку и ужин платит твой богатенький качок.
– Да ты гонишь!
– Смотри. – Сероглазый активировал экран биороутера, на котором высветились входящие сообщения об оплате.
– Охренеть! – выдохнула Рита, увидев в строке плательщика имя своего Марека. – А ему эти сообщения не придут?
– Нет. Все ответы на операции, совершённые через «Муравья», «Муравьём» же и перехватятся.
– Кру-у-уть! И откуда у тебя такая фиговинка?
– Угадай.
– Погоди… Вот только не говори, что сам сделал!
В её глазах бенгальским огнём сверкнуло недоверие, но он её догадку опровергать не спешил.
– Серьёзно?!
Рита уставилась на него так, будто хотела выудить правду взглядом прямо из его мозга через чёрные туннели зрачков.
– Твою ж мать! – прошептала она. – Да твою ж… – Взяла очередной коктейль и в один глоток, без всякой трубочки, прикончила его. – Да ты чёртов гений!
Она выловила из бокала кубик льда, приложила его к виску и, бархатно глядя в глаза безымянного, пояснила:
– Кайфую от умных. А ты умён настолько, что мне даже жарко стало.
Она повела кубик льда вниз по щеке и шее, оставляя на коже влажно блестящую дорожку, медленно очертила острые ключицы, под которыми вились тонкие татуировки. Капли серебряными змейками соскальзывали в глубокое декольте, теряясь в ложбинке меж тугих грудей. Когда лёд наполовину растаял, Рита прикоснулась им к губам сероглазого, обвела их по контуру.
– Давай всю ночь гулять на Мареково бабло, – шепнула она.
– «Муравей» держит данные чипа часа два, не дольше.
– Вот ка-а-ак…
Барьер из истончившегося льда между её пальцами и его губами окончательно растаял, но Рита руку не убрала. Она ещё раз очертила его губы, проскользила по щеке, колючей от двухдневной щетины, запустила пальцы в его волосы и медленно закинула свою ногу ему на бедро.
– Ну тогда-а-а… – Она легко и изящно, будто бы и не была уже достаточно пьяна, села на него верхом. – Тогда нужно оплатить номер заранее, пока твой «Муравей» ещё в деле. Возьмём самый лучший.
– Возьмём, какой захочешь, – улыбнулся сероглазый.
Вечер обещал быть приятным.
[1] Визор – стекло на мотоциклетном шлеме
Глава 2
У него был загадочный взгляд, насмешливая полуулыбка одним краешком тонких губ и непослушные волосы, коротко стриженные на висках и затылке, более длинные на темени. О таких, как он, говорили: «себе на уме».
У него было две жизни, но ни в одной из них не было ни настоящего имени, ни возраста.
В первой его называли Мальчик. Он жил ею лет до девяти или десяти. А может, до восьми – никто, включая его самого, не знал точно. Закончилась она в тот момент, когда он, бредущий который день без еды и воды вдоль заброшенной трассы за десятки километров от человеческого жилья, в очередной раз упал, но подняться уже не смог.
Вторая жизнь началась, когда он очнулся в каком-то подвале, закутанный в пропахший псиной клетчатый плед. Стены, на две трети выкрашенные тёмно-зелёной краской, местами сильно облупились; с низкого, покрытого влажными разводами потолка свисали на чёрных проводах жёлтые лампочки – ещё старинные, которые нагреваются, когда светят. На длинных, грубо сколоченных из досок столах (и под ними – тоже) мигали, жужжали и щёлкали разномастные приборчики. Не обычные компьютеры, которые ему встречались и раньше, а какие-то сложные машины, больше похожие на оборудование секретной лаборатории.
Пытаясь осмотреться, он вытянул шею из своего клетчатого кокона, и тут же над его головой раздалось:
– О, очнулся! Кракер, Малварь, пацан очнулся!
…Их было четверо – безымянных, нечипированных, несуществующих. Три парня и девушка.
Малварь[1], Кракер[2], Анрег[3] и – Гейт[4], душа их компании.
Каждому не больше двадцати пяти, и каждый – гений.
«Знаешь, кто мы такие, пацан? Мы пишем код. И тебя научим!»
«Добро пожаловать в семью, пацан!»
В начале нулевых стало модным ждать конца света. Его не предсказывал только ленивый, вариантов апокалипсиса развелось великое множество, как и его дат. Но победила комета. Она не врезалась в Землю, как предполагали пессимистично настроенные учёные, но прошла так близко к ней, что из-за гравитационного взаимодействия сместилась земная ось.
И началось: повышение уровня мирового океана, сдвиги тектонических плит, неурожаи, голод… Спустя десять лет Земля восстановила былую стабильность, но её внешний вид изменился до неузнаваемости. Теперь мировой океан омывал два материка (большой и поменьше) и несколько обособившихся архипелагов.
За тот период погибло огромное количество людей, сгинули города и целые страны, бесследно исчезли оказавшиеся на пострадавших территориях культурные и интеллектуальные ценности, которые человечество не успело спасти ил сохранить в цифровом формате.
Становилось всё меньше высококлассных специалистов, меньше университетов, ещё меньше – тех, кто мог в них преподавать. Высшее образование превращалось в миф, как и целиком ушедшая под воду Лига плюща. И тогда остро возник вопрос подготовки необходимых кадров в таких сложных условиях и в максимально сжатые сроки.
Разработки способов внедрения информации напрямую в мозг велись ещё до Конца света, но не особенно активно. В конце десятых годов постапокалипсиса это направление вышло на первый план, и правительство дало нейроучёным полную свободу, завершив все морально-этические споры. В разваливающемся на куски мире мораль и этика уступили место инстинкту выживания.
В итоге разработали методику, с помощью которой оцифрованный курс науки внедрялся в мозг будущему специалисту за пару недель, и это заменяло пять лет обучения.
По сути, нейроучёные изменяли людям память, искусственным образом создавая новые воспоминания.
Когда человек что-то запоминает, в мозге формируется последовательность активности нейронов. Когда же ему требуется что-то вспомнить, для успешного извлечения нужного воспоминания его мозг должен воспроизвести ранее созданную последовательность. Нейропрограммисты создавали воспоминания, формируя в мозге определённую последовательность активности нейронов, алгоритм которой прописывался в компьютерном коде. Все оцифрованные дисциплины перевели в такие коды, чтобы можно было «заложить» эти знания в мозг. И потом, с помощью направленного электромагнитного, ультразвукового, гамма- и ионизирующего излучения, по прописанному в компьютерном коде алгоритму, формировалась нужная последовательность активности нейронов и, соответственно, нужное воспоминание.
Процедура была длительной и небезопасной, её проводили, только погрузив человека в искусственную кому. Но она давала отличные результаты! «Осечки», безусловно, случались. Такой объём новой информации мог довести человека до психического расстройства, и искусственная кома вредила организму, поэтому претендентов отбирали тщательно и досконально их обследовали: мозг, психику и общее состояние здоровья.
Метод «допрошивки» мозга начал развиваться семимильными шагами; вскоре успешно прошли и опыты удаления воспоминаний – разрушения последовательности активности нейронов.
Уже в тридцатые годы с помощью метода допрошивки государство стало готовить необходимых в той или иной области профессионалов всего за пару недель. Мир на шаг отошёл от пропасти, в которую рисковал сорваться. В руках учёных оказались технологии, способные насильственно менять сознание.
Безусловно, их использование строго регламентировалось законом. Но не прошло и пяти лет, как методы утекли в руки нейрохакеров, пишущих код под конкретный частный запрос и допрошивающих всех желающих подпольно, только плати. Этим и занимались Малварь, Кракер, Анрег и Гейт. Они работали чисто и качественно, их идеально отлаженные коды не давали сбоев. Вот только «купленные» знания за свои не выдать, даже если возникнет острая в том необходимость – самое элементарное сканирование мозга определяло наличие «швов»: хоть от государственной допрошивки, хоть от хакерской. Эти «швы» считались неизбежной побочкой, которую никак не исправить. Но однажды на одном из клиентов Малваря их не нашли…
Малварь, сам того не подозревая, научился делать то, что все остальные считали невозможным. Он научился допрошивать «бесшовно».
В то время экспериментатор Кракер увлёкся новым веянием: темой сканирования личности и перевода её «в цифру». И они с Малварем решили отсканировать его личность, чтобы вычленить из неё его компьютерную гениальность и навык бесшовной допрошивки, а потом использовать этот код для создания универсального нейрохакера, чью работу невозможно отследить.
Написать код у них получилось. Допрошивку попробовали на Анреге, но не сработало. Его собственный уровень знаний и умений в этой области был очень высок, а принцип работы слишком отличался от «почерка» Малваря, и допрошивка стала конфликтовать с его знаниями. В таких конфликтах сила всегда на стороне воспоминаний, полученных естественным путём. Удалять собственные навыки Анрег категорически отказался, пришлось удалить допрошивку, так и не получив ожидаемого результата.
Но руки они не опустили. Просто им требовался кто-то не из их среды, «чистый лист». Кто-то, кого они могли бы допрошить даже тайно от него самого, спрятать допрошивку в его подсознание, а потом длительное время контролировать. Например, обучать его нейрохакерскому ремеслу, списывая эффект спрятанной допрошивки на высокие способности и интуитивное знание ученика. Им требовался кто-то типа… ребёнка!
И кто же знал, что через пару месяцев судьба подкинет им на заброшенной трассе умирающего нечипированного мальчишку, дав и ему, и им второй шанс…
Во второй жизни его называли Хидден[5]. Он жил ею больше двадцати лет. Закончилась она в тот момент, когда он узнал о своей бесшовной допрошивке, и понял: всё, что у него есть – ненастоящее. И сам он тоже ненастоящий.
