– Чудак, ты хоть знаешь сколько простоял?
Я помотал головой, к этому не надо было прилагать ни малейшего усилия, она и так тряслась, как у человека с болезнью Альцгеймера.
– Оглянись.
Я с удивлением осмотрелся, вокруг меня сгущались сумерки. А ведь Дед вручил мне лук не позже двух пополудни.
– Почти два часа ты стоял как статуя, если бы не пар изо рта, можно было подумать, что ты умер, – Дед улыбался.
– А что это? – я кивнул на свои дрожащие руки.
– Это хорошо, это высвобождаются мышечные зажимы. Вот теперь начнется настоящая учеба. На сегодня все. Пошли в баню.
– Что это такое – мышечные зажимы? – я лежал на полке, прислушиваясь к своему телу. Дрожь ушла, в теле образовалась непривычная легкость, я чувствовал в теле те мышцы, о которых я раньше и не подозревал. Это было непривычное, но приятное ощущение, движения обрели точность и легкость.
– Мышечный зажим – это хроническое напряжение мышцы. У обычного человек к сознательному возрасту как минимум пять мощных блоков – в тазу, в низу живота, в солнечном сплетении, в грудной клетке и в горле. Он их не чувствует, а они жрут прорву энергии. Вот и получается, человек вроде ничего целый день не делал, а к вечеру ноги еле волочит, мечтает добраться до дивана и тупо смотреть телевизор.
– Одно с другим связано?
– Что именно?
– Мышечные зажимы и тупой просмотр телевизора? – Меня заинтересовал его рассказ.
– Зажимы в теле тянут за собой зажимы в психике, а те в свою очередь в сознании. Вот и получается не человек, а скотина безмозглая. Чего-то хочет, а чего не знает. А нереализованное желание гложет, рвется наружу – вот и снимают напряжение алкоголем.
– Откуда они берутся, эти зажимы?
– Знаешь такую поговорку все мы родом из детства?
Я кивнул, даже такое простое действие наполнилось для меня новыми ощущениями. Я поводил в воздухе руками, согнул и разогнул ноги – было ощущение, что суставы наполнили жирной смазкой. Они двигались с доселе недоступной мне плавностью и непрерывностью. Любое движение доставляло наслаждение, и возникало желание двигаться еще и еще.
– Посмотри на детей лет до 5-7, как они двигаются. Они живут движением, оно вызывает у них восторг. Дети просто не могут быть неподвижными, их мышцы свободны, энергия течет плавно. Они просто не устают. Замахнись на ребенка, он втянет голову в плечи, раз другой и вот привычка, поднимать плечи – защищая себя, так и получается мышечный зажим. Запреты, кругом запреты – руки достань из под одеяла, что ты в штанах копошишься, убери руки от ширинки… – всё, готов тазовый блок, и как следствие в лучшем случае импотенция, в худшем мазохизм или садизм. – Дед замолчал.
– И что так у всех? – я в недоумении сел на лавке.
– У многих.
– И что же с этим делать?
– Прорабатывать и детей воспитывать правильно.
– Что было со мной?
– У тебя был блок в сознании, не знаю с чем связанный, да это теперь и не важно. Ты пробил его, вследствие чего продавил и мышечные блоки, дрожь это индикатор того, что энергия пробила зажимы и потекла без потерь.
– Я пробил все зажимы?
– Нет, но первый шаг самый трудный, теперь все пройдет быстрее, – он достал из кадушки веник, – а теперь расслабься.
Теперь я половину дня занимался лишь луком. Сначала по часу стоял с натянутым луком, а Дед ходил вокруг меня и поправлял:
– Подожми таз, отпусти плечи, расслабь живот, чувствуй стопы.
Потом учился стрелять. На мой вопрос, зачем это надо?
Он усмехнулся:
– Научишься владеть луком, любое оружие будет для тебя продолжением тела, а не чужеродным предметом.
Лук для меня стал не вещью, а живым существом со своим характером, желаниями, отношением к миру и тем, кто его окружает.
После очередного стояния Дед сказал:
– Тебе надо дать ей имя.
Я не удивился, сам чувствовал, что лук у меня не мужского пола. Это была дама, красивая и страстная. И как все красотки, она обладала диким темпераментом, ветреным характером и поистине ослиным упрямством.
Так что мне потребовалось много времени и терпения, чтобы поладить с ней. Но когда мы нашли взаимопонимание, наши совместные занятия рванули вперед семимильными шагами.
– Я всегда, говорил, что женщине проще обломать мужика, – усмехался Дед.
Он научил меня спать на морозе и купаться в ледяной воде, терпеть жар и не чувствовать боли. Я мог всю ночь бежать не уставая, махать палкой и использовать любую часть тела как оружие. И, наконец, я научился воздвигать щиты, между сознанием и внешним миром. Именно для этого нужны были занятия по развитию концентрации. Когда у меня это получилось, самостоятельно удерживать барьеры в течение часа, Дед хлопнул меня по плечу:
– Через, недельку выход в поле.
– Зачем? – не понял я. – Снег же, чего там косить.
На что он оглушительно захохотал, а отсмеявшись, объяснил:
– Выход в поле – это проверка своих навыков в реальности.
Пару раз фыркнув, он закончил:
– В деревню пойдешь, дров одной старушке наколешь, и молока принесешь.
В деревню я собирался, не без внутренней дрожи, а ну как ничего не получиться.
Дед словно прочитал мысли:
– Будешь так думать, экзамен завалишь.
– Вы же говорили, что в голову ко мне не полезете, – возмутился я.
– А я и не лез. Проживи с мое, и ты людей, как открытую книгу читать будешь. А уж тебя «щегла», я и спиной считаю за милую душу, – заухал он довольным филином.
Деревня встретила меня тишиной и редкими огнями еще жилых изб. Она была старая и умирающая, на всю деревню десяток, не больше, обитаемых дворов. Молодые разъехались, старики остались доживать свой век.
Нужную избу я нашел быстро. Она была единственная не покосившаяся, с обновленной, видимо с лета, краской и вся в резных наличниках. На мой стук, дверь открылась и на пороге показалась хозяйка. Одетая в белое платье, с толстой косой перекинутой через плечо. В сумраке скрадывающем детали она казалась молодой девушкой
Но, приглядевшись, я увидел – передо мной стояла, нет, не старуха, так сказать язык не поворачивался. Римский нос, классические черты лица, сейчас исчерканные морщинами, хранили на себе отпечаток былой красоты. Высокая, с прямой, не смотря на возраст, спиной. На ней было необычно для российской деревни платье – белое, расшитое по подолу непонятными символами. Она смотрела на меня прямо, слегка свысока. В темных, почти черных, глазах переплелись самые разных чувства. Вот она сердится, миг в глазах плещется смех, смех сменился печалью, а за печалью проступала тоска.
– Кхм, я от Деда, вот дров пришел наколоть, – под ее взглядом, я растерялся, заготовленные слова, вылетели из головы.
– Завтракать будешь? – чуть надтреснутое контральто, ласкало слух.
– Нет, спасибо, – почему-то испугался я, – я лучше дело сделаю.
– Как, знаешь, – она улыбнулась, в полутьме белым блеснули, совсем не старческие зубы. Улыбка стерла с ее лица следы времени, убавив почти полвека. Стало ясно, что в молодости она была настоящей красавицей.
– Дрова во дворе, топор там же.
– У меня свой… – я запнулся, не зная как ее назвать, Дед не сказал как ее зовут.
– Пелагея Дмитриевна, мальчик, так меня здесь зовут.
– А, там? – помимо воли вырвалось у меня.
Она нахмурилась, хотела что то сказать, но вместо этого улыбнулась.
– А, тебя как зовут?
– Максим. – Неожиданно для меня самого, сказал я.
Она отшатнулась от меня, одной рукой вцепившись в ворот платья, костяшки другой побелели – так сильно она стиснула дверной косяк. Уроки Деда не прошли даром, я видел все вокруг, подмечал каждую мелочь. И как в глубине вмиг посветлевших глаз блеснули слезы, и как она потянулась ко мне, совсем не старческой рукой с тонким запястьем, но сдержалась. На миг посветлевшие глаза вновь потемнели и стали непроницаемыми. Я ничего не понял.
– Вот, значит, как? – она слабо улыбнулась. – Закончишь, заходи чаю попьем.
Я кивнул, и пошел рубить дрова, спиной еще долго чувствуя ее взгляд. Но оглянуться и посмотреть, смотрит ли она, я почему-то стеснялся.
С дровами я расправился быстро, после Дедовых тренировок это было просто. Колун весело взлетал в еще темное небо и с хрустом разрубал березовые полешки. От привычной работы мандраж, трясший меня, прошел. Разницы, на ментальном уровне, между деревней и дедовым хутором я не почувствовал. В голове было тихо, вокруг тоже, лишь побрехивала собака на соседнем дворе, да трещали раскалываемые дрова. Закончив махать топором, я споро перетаскал поленья в пристрой. Коровы я, кстати, не обнаружил, как и какой-либо другой живности.
Легонько стукнул, в резной наличник:
– Я закончил, Пелагея Дмитриевна.
Дверь, тихо скрипнув, отворилась. Хозяйка поманила меня рукой. Пройдя темные сени, я шагнул горницу, назвать открывшееся мне помещение комнатой было невозможно. Она была почти пуста, несколько лавок да большой деревянный стол. Повсюду были расставлены горящие свечи, с высокого потолка, теряющегося в полумраке, свисали пучки трав. А запах! Пахло как на весеннем лугу, десятки ароматов сливались в один. Терпкий и пряный, он навевал мысли о детстве.
Пелагея Дмитриевна, налила мне густого, травяного чаю. Глиняный чайник, с отваром, был почему-то расписан иероглифами. Теплая, той же глины что и чайник, чашка приятно согревала озябшую ладонь.
Я пил, исподтишка, поверх чашки разглядывая горницу. Напротив входной двери, в окружении икон висело большое распятие.
– Не стесняйся, – хозяйка поймала мой заинтересованный взгляд, обвела рукой горницу, – осмотрись.
Я почему-то еще больше засмущался, и постарался побыстрее допить чай. Не смотря на то, что вкус был непривычным, он мне понравился. Допив, я поднялся.
– Я пойду, Пелагея Дмитриевна, пора мне.
– Подожди, – она перехватила меня за рукав, – возьми, Дед просил.
В руках у меня оказалась завернутая в белую тряпицу крынка.
– Там, молоко, – она запнулась, – приходи еще.
Я вдруг почувствовал вину перед ней, и быстро распрощавшись, поспешил выйти во двор…
Глава 8
О встрече с Пелагеей Дмитриевной, Максим в своем рассказе умолчал, хотя и не был уверен, жива ли она, но все же не сказал о ней. Незачем Крюкову о ней знать, совсем незачем. Пелагея не Дед, найти ее хоть и нелегко, но можно. А она, как никто другой, заслужила малую толику спокойной жизни, или успокоения в смерти, если все же она умерла. То, что ее взяли бы под плотную опеку, расскажи он об их отношениях, Максим не сомневался. А так нет человека, нет проблемы.
– Значит, работа в поле прошла успешно? – Иван, за время рассказа, успел доесть, и теперь сидел, откинувшись спиной на подоконник, вертя в руках, словно готовый к броску нож, чайную ложку.
– Да успешно, в конце июля я покинул Деда.
Крюков покивал головой:
– Да, примерно с этого момента, ты и появился в поле зрения, нашего ведомства.
– Ведомства? – Максим, внезапно разозлился.
– Да что ты кипятишься? – Крюков поморщился. – Конечно контора, государственная служба, ты думал с ЧОПом дело имеешь? Тут все серьезнее, гораздо серьезнее, – добавил он.
– Рассказывай, с кем я имею дело, кто стоит за тобой, иначе… – ярость перла из него наружу, заставляя терять осторожность.
– Иначе что? – Иван, тоже начал заводиться. – Молнией меня шарахнешь? Этим, как его… фаерболом кинешь?
– Нет, – Максим прикрыл глаза, приводя чувства в порядок, – просто никаких дел с вами иметь не буду. И вы меня не сможете заставить.
– Таки и не сможем? – сидевший напротив иронично изломил бровь.
– Смогли бы, давно заставили, а не разводили бы вокруг меня разные политесы.
– Время, всегда времени не хватает. Сломали бы мы тебя, как миленького, не сейчас так через месяц или через год, но времени нет. Да и не хочу я силового контроля.
– Не стыковка у тебя, гражданин начальник, то ты говоришь, что простой исполнитель, то решаешь с кем договариваться, а кого давить. Ты уж решись кто ты, простой винтик в государственной машине, или руководитель, ну тот… кто рукой водит. Рука ты или перчатка, а? – Максиму так и не удалось взять под контроль свои эмоции.
Он давно привык быть игроком, а не игрушкой. А тут им так пытаются вертеть. Превращение из кошки в мышку, злило и раздражало.
– Умен, бродяга. Вот поэтому я и хотел договориться по-хорошему. Умных не так много, и с ними приятно работать. – Крюков, улыбнулся и начал рассказывать…
Взгляд из под ресниц.
…Когда мутная волна перестройки, захлестнула страну, она вместе с демократическими ценностями, свободой слова и пустыми полками магазинов принесла в страну и интерес ко всему странному, необъяснимому и мистическому.
