После недели мучения Дед взял тайм-аут, и дал мне выходной. Утром, ещё по темноте, он собрался и куда-то ушёл. Я же пролежал весь день на печи, глядя, как за окном ветер играет снежинками. Мыслей не было, былая глухая тоска в душе и вязкая вялость, словно оковы, сковавшая тело. Не было желаний, было ощущение, что руки и ноги наполнены свинцом, а голова ватой. Хотелось только одного: закрыть глаза, уснуть и ничего не чувствовать.
Дед вернулся на следующее утро, а я так ни разу и не встал за весь прошедший день. Он вошёл, пахнув холодом, не снимая тулупа, подошёл ко мне и одним движением сдёрнул с печи:
– Пойдём, – выглядел он осунувшимся.
Не давая одеться, он вытащил меня во двор. Вынул из подмышки продолговатый свёрток, протянул мне.
Я послушно развернул его. На жёсткой овчине лежал лук. Что это лук, а не палка, было понятно сразу. Лёгкий, изящный и вместе с тем хищный изгиб плеч. Гладкая поверхность рукояти, украшенная резьбой полочка для стрелы и роговые насадки под тетиву. Рядом лежали свёрнутая тетива и три стрелы.
– Это мне? – сказать, что я был удивлён, это всё равно, что промолчать.
– Надень тетиву, – бросил Дед.
– Зачем? – я стоял и тупо смотрел на него.
– Делай, что говорят! – Рявкнул он.
– Холодно, можно я оденусь? – Тело под тонкой рубашкой начало дрожать.
– Нет.
Я попытался одеть тетиву, лук не хотел сгибаться, вертелся в руках, словно живое существо, а не вещь, сделанная из дерева.
– Да что ты делаешь, зачем ты навалился на него, как медведь на берёзу, упри одно плечо в землю, перекинь через него ногу и плавно сгибай, опирая о бедро.
Наконец, мне удалось накинуть костяное ушко тетивы на лаковую дугу и закрепить его в проушине лука.
– Натягивай, – Дед махнул рукой.
С первой попытки ничего не вышло, лук упорно не хотел поддаваться моим усилиям.
Полюбовавшись на мои мучения, он скомандовал:
– Ладно, на сегодня всё. Завтра продолжим…
– Руку, руку не опускай, вес на заднюю ногу, держи лук. Держи, я сказал!
Руки дрожали, особенно левая, сжимающая рукоять, да и правой, натянувшей тетиву, приходилось нелегко. Казалось, пальцы отлетят, срезанные тонкой витой жилой. Пот застилал глаза. Хрустели напряжённые мышцы спины, руки ходили ходуном, пытаясь удержать лук в натянутом положении.
– Всё хва… – за миг до произнесения фразы, тетива таки сорвалась с онемевших пальцев и хлёстко ударила по предплечью. На коже набухла кровавая полоса.
Из глаз брызнули слёзы. Это было больно, очень больно. Я присел на корточки, прижав руку к груди. Всё предплечье было исчёркано следами, оставленными тетивой.
– Дыши, – Дед присел рядом, обхватив меня за плечи. – Дыши редко и часто, дыханием изгоняй боль.
Я послушно задышал, как он учил, часто и неглубоко, и действительно, боль стала потихоньку отступать.
– Что я делаю не так? – я стёр с глаз злые слёзы. Лук никак не поддавался мне, всю неделю я только и делал, что пытался удержать его, но ничего не получалось. Он упорно, норовистой кобылой, рвался из рук, оставляя следы на моей руке.
– Всё! Всё ты делаешь не так. – Дед не казался рассерженным, скорее задумчивым.
– Понимаешь, ты пытаешься справиться с ним грубой физической силой. А лук, лук это… Вот чтобы ты получил от девушки, пытаясь взять её силой? Вот и с луком так же. Не силой надо действовать, не силой. Он живой, как ты и я, и не любит грубости. А ты рвёшь его, вот он тебе и не даётся.
Дед вынул лук у меня из рук:
– Смотри.
Неуловим движением, он вскинул руки и замер. Его голос звучал спокойно и равномерно, дыхание лёгкое и поверхностное. Лук трепещущей птицей замер в его руках, было видно, что это не простая деревяшка с верёвкой. Нет, он был живым существом: изящный изгиб лебединых плеч, еле слышная песнь натянутой тетивы, и хищная красота стрелы с кованным листообразным наконечником.
– Не силой рук надо натягивать, а всем телом, рывок и зафиксируй суставы, поставь в них замок. Мышцы расслабь, держи структуру сухожилиями. Понял?
Я кивнул, со стороны всё выглядело легко.
– Пробуй, – он передал мне лук.
Я попробовал, но ничего не вышло. Я разозлился и рванул лук. Левой от себя, правой к себе. Он упорно не желал натягиваться. Раненой птицей рвался из рук, дрожа и норовя хлестнуть тетивой.
– Спокойно, – ладони Деда опустились мне на плечи, – закрой глаза, выровняй дыхание. Злость здесь не помощник. Любить! Надо просто любить этот лук, как свою женщину, как своего первенца, как самого себя. Вслушайся в него, это не вещь – это песня, это жизнь, что бьётся в твоих руках. Обратись к нему, проси, и он откликнется.
Слова вливались мне в ухо, проникая в самую душу. Это так просто: полюби, и полюбят тебя, проси и получишь, получая – отдавай.
– Слушай его, проникай в самую суть.
Слова доносились до меня как сквозь слой ваты, я чувствовал под руками не гладкую древесину, а живое тело, обладающее своей душой, со своей волей и своими желаниями.
Я потянулся к тому живому, что открылось мне:
– Помоги мне, – в голове мелькали обрывки воспоминаний. Улыбающаяся беззубым ртом Настюша, хохочущая Ольга в голубом – моем любимом сарафане, родители.
– Хорошо, вот так, не спеши, не спеши.
Лук в руках дрогнул, я поднял его на уровень груди и плавно, без рывков, одним движением, натянул. В этот раз всё прошло без малейшего усилия, словно лук сам натянулся, помогая мне.
Струна тетивы прижалась к щеке, лёгким прикосновением лаская кожу, тепло рукояти прошло в руку, прокатилось по телу, эхом отозвавшись в голове.
– Нет ни тебя, ни его, вы одно целое. Почувствуй его, как чувствуешь руку.
Сколько я так стоял, не знаю. Исчезло всё, исчезли – земля под ногами, небо над головой. Лишь абсолютная пустота и тишина, ни мысли, ни вздоха, ни взгляда.
Звуки и ощущения вернулись в один миг. Вибрировало тело. Поясница генерировала волны мелкой дрожи, распространяя её по всему телу. Спиной я чувствовал декабрьский мороз. Дед вынул у меня из рук лук, похлопал по вмиг вспотевшей спине:
– А, ты молодец, вот так с первого раза ухватить ощущение.
Я смотрел на свои бьющиеся мелким бесом руки, и это он называет хорошо?
Он перехватил мой взгляд:
– Чудак, ты хоть знаешь, сколько простоял?
Я помотал головой, к этому не надо было прилагать ни малейшего усилия, она и так тряслась, как у человека с болезнью Альцгеймера.
– Оглянись.
Я с удивлением осмотрелся. Вокруг меня сгущались сумерки. А ведь Дед вручил мне лук не позже двух пополудни.
– Почти два часа ты стоял как статуя, если бы не пар изо рта, можно было подумать, что ты умер, – Дед улыбался.
– А что это? – я кивнул на свои дрожащие руки.
– Это хорошо, это высвобождаются мышечные зажимы. Вот теперь начнётся настоящая учёба. На сегодня всё. Пошли в баню.
– Что это такое – мышечные зажимы? – я лежал на полке, прислушиваясь к своему телу. Дрожь ушла, в теле образовалась непривычная лёгкость, я чувствовал в теле те мышцы, о которых я раньше и не подозревал. Это было непривычное, но приятное ощущение, движения обрели точность и лёгкость.
– Мышечный зажим – это хроническое напряжение мышцы. У обычного человека к сознательному возрасту как минимум пять мощных блоков: в тазу, внизу живота, в солнечном сплетении, в грудной клетке и в горле. Он их не чувствует, а они жрут прорву энергии. Вот и получается: человек вроде ничего целый день не делал, а к вечеру ноги еле волочит, мечтает добраться до дивана и тупо смотреть телевизор.
– Одно с другим связано?
– Что именно?
– Мышечные зажимы и тупой просмотр телевизора? – Меня заинтересовал его рассказ.
– Зажимы в теле тянут за собой зажимы в психике, а те, в свою очередь, в сознании. Вот и получается не человек, а скотина безмозглая. Чего-то хочет, а чего не знает. А нереализованное желание гложет, рвётся наружу – вот и снимают напряжение алкоголем.
– Откуда они берутся, эти зажимы?
– Знаешь такую поговорку? Все мы родом из детства?
Я кивнул, даже такое простое действие наполнилось для меня новыми ощущениями. Я поводил в воздухе руками, согнул и разогнул ноги – было ощущение, что суставы наполнили жирной смазкой. Они двигались с доселе недоступной мне плавностью и непрерывностью. Любое движение доставляло наслаждение, и возникало желание двигаться ещё и ещё.
– Посмотри на детей лет до 5–7, как они двигаются. Они живут движением, оно вызывает у них восторг. Дети просто не могут быть неподвижными, их мышцы свободны, энергия течёт плавно. Они просто не устают. Замахнись на ребёнка, он втянет голову в плечи, раз, другой, и вот привычка, поднимать плечи – защищая себя. Так и получается мышечный зажим. Запреты, кругом запреты – руки достань из-под одеяла, что ты в штанах копошишься, убери руки от ширинки… Всё, готов тазовый блок. И как следствие, в лучшем случае – импотенция, в худшем – мазохизм или садизм. – Дед замолчал.
– И что так у всех? – я в недоумении сел на лавке.
– У многих.
– И что же с этим делать?
– Прорабатывать и детей воспитывать правильно.
– Что было со мной?
– У тебя был блок в сознании, не знаю с чем связанный, да это теперь и неважно. Ты пробил его, вследствие чего продавил и мышечные блоки, дрожь – это индикатор того, что энергия пробила зажимы и потекла без потерь.
– Я пробил все зажимы?
– Нет, но первый шаг самый трудный, теперь всё пройдёт быстрее, – он достал из кадушки веник, – а теперь расслабься.
Теперь я половину дня занимался лишь луком. Сначала по часу стоял с натянутым луком, а Дед ходил вокруг меня и поправлял:
– Подожми таз, отпусти плечи, расслабь живот, чувствуй стопы.
Потом учился стрелять. На мой вопрос: зачем это надо?
Он усмехнулся:
– Научишься владеть луком, любое оружие будет для тебя продолжением тела, а не чужеродным предметом.
Лук для меня стал не вещью, а живым существом со своим характером, желаниями, отношением к миру и тем, кто его окружает.
После очередного стояния Дед сказал:
– Тебе надо дать ей имя.
Я не удивился, сам чувствовал, что лук у меня не мужского пола. Это была дама, красивая и страстная. И, как все красотки, она обладала диким темпераментом, ветреным характером и поистине ослиным упрямством.
Так что мне потребовалось много времени и терпения, чтобы поладить с ней. Но когда мы нашли взаимопонимание, наши совместные занятия рванули вперёд семимильными шагами.
– Я всегда говорил, что женщине проще обломать мужика, – усмехался Дед.
Он научил меня спать на морозе и купаться в ледяной воде, терпеть жар и не чувствовать боли. Я мог всю ночь бежать неуставая, махать палкой и использовать любую часть тела как оружие. И, наконец, я научился воздвигать щиты между сознанием и внешним миром. Именно для этого нужны были занятия по развитию концентрации. Когда у меня это получилось, самостоятельно удерживать барьеры в течение часа, Дед хлопнул меня по плечу:
– Через недельку выход в поле.
– Зачем? – не понял я. – Снег же, чего там косить.
На что он оглушительно захохотал, а отсмеявшись, объяснил:
– Выход в поле – это проверка своих навыков в реальности.
Пару раз фыркнув, он закончил:
– В деревню пойдёшь, дров одной старушке наколешь, и молока принесёшь.
В деревню я собирался не без внутренней дрожи, а ну как ничего не получится.
Дед словно прочитал мысли:
– Будешь так думать, экзамен завалишь.
– Вы же говорили, что в голову ко мне не полезете, – возмутился я.
– А я и не лез. Проживи с моё, и ты людей, как открытую книгу читать будешь. А уж тебя «щегла», я и спиной считаю за милую душу, – заухал он довольным филином.
Деревня встретила меня тишиной и редкими огнями ещё жилых изб. Она была старая и умирающая, на всю деревню десяток, не больше, обитаемых дворов. Молодые разъехались, старики остались доживать свой век.
Нужную избу я нашёл быстро. Она была единственная не покосившаяся, с обновлённой, видимо, с лета, краской и вся в резных наличниках. На мой стук, дверь открылась, и на пороге показалась хозяйка. Одетая в белое платье, с толстой косой, перекинутой через плечо. В сумраке, скрадывающем детали, она казалась совсем молодой.
Но, приглядевшись, я увидел: передо мной стояла, нет, не старуха, так сказать, язык не поворачивался, женщина возрастом хорошо за шестьдесят. Римский нос, классические черты лица, сейчас исчёрканные морщинами, хранили на себе отпечаток былой красоты. Высокая, с прямой, несмотря на возраст, спиной. На хозяйке было необычно для российской деревни платье – белое, расшитое по подолу непонятными символами. Она смотрела на меня прямо, слегка свысока. В тёмных, почти чёрных, глазах переплелись самые разные чувства. Вот она сердится, миг в глазах плещется смех, смех сменился печалью, а за печалью проступала тоска.
