Я провел у него год с небольшим. Первый месяц я только и делал что косил, пилил и рубил. Со временем я мог весь день заниматься этим и не уставать. После разговора в бане, мы практически не разговаривали. Он говорил что делать, поправлял меня, если я ошибался – я делал. После того как я окреп, раз в неделю он стал добавлять новые упражнения, не отменяя старые, лишь сокращая на них время.
Первым добавилась работа с дыханием. Потом пришло время растягивающих упражнений, упражнений на расслабление, на баланс и реакцию. Через три месяца после моего появления, Дед стал учить меня владеть палками разной длинны, борьбе и ударной технике.
Так что первые полгода все мое время, так или иначе, занимали физические упражнения. Только когда я окреп и начал чувствовать тело, пришло время для иных занятий…
Максим смотрел на светлеющее небо.
– Теперь понятно. А я-то все носом перерыл, куда выпал год из твоей биографии. Был человек – жил, ел-пил, а потом хлоп, – Иван хлопнул в ладоши, – и нет его. А потом бац, – он развел руки, – и опять появился. Где был, что делал? Никто, ничего не знает. А потом опять раз и исчез. Не исчез, конечно – умер, а вместо него другой появляется из ниоткуда, а до этого – этот, вновь появившийся, пропавшим без вести считался. Вот как, друг Максим.
– Досье на меня собрали? – Максим тоже поднялся, чувствуя, как закипает в груди гнев.
– Ты не обижайся, Максим, мы контора серьезная, должны знать, с кем имеем дело. – Иван примирительно похлопал его по плечу.
– Значит контора, все же, – Максим зло ощерился.
– Ты не пытайся меня поймать, это просто оборот речи. Все я тебе расскажу, все, только ситуацию для себя окончательно проясню, и расскажу, – ни на раз не смутился тот.
– Какую ситуацию?
– Ситуацию с тобой Максим, или же все-таки Петр?
Эти слова, неожиданно успокоили Максима. Хоть на деле должны были заставить потерять равновесие. Слишком хорошо он выучил уроки Деда, да и потом учителей хватало. Хороших учителей.
– Нет, Петр давно уже мертв, – Максим покачал головой и рассмеялся, – ну проясняй.
Но Иван свет Петрович прояснять не захотел.
– Всему научился? – задал он, новый неожиданный вопрос, в который раз сменив тему.
– Как раз нет. Все сложнее. – Максим замолчал, тщательно подбирая слова.
Все что до этого он рассказал, было так – мелочь. Все остальное, что он мог поведать, было секретом, причем секретом не его. И тут со словами надо быть осторожней.
По сути, он не знал ни кто такой Иван, ни кого он представляет. Так что все карты были на его стороне. Почти все поправил себя Максим, кое какие козыри и у нас в рукаве припрятаны. Не стоит забывать и о Джокере, который есть в каждой колоде, а также о том, что оный, при должном умении может стать любой картой.
Они стояли, почти касаясь плечами, и смотрели на светлеющую полоску неба.
– Пойдем, в квартире договорим, – Иван прервал размышления Максима.
Максим кивнул. Он был рад отсрочке, позволяющей ему обдумать ситуацию. Подобрать слова и не сказать ничего лишнего, дабы не навредить людям. Хоть им вряд ли навредишь. Но все равно надо быть аккуратным, на него то они вышли, хотя он низко летает, и мелко плавает. А может, поэтому и вышли? Не думал он, не думал, что так выйдет. Время спокойной жизни выходит кончилось. Ну что ж, узнаем, на сколько плотно он зарос жирком.
Входя в подъезд, он уже знал что расскажет, а что утаит. Деду, все равно ни кто навредить не сможет. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, сердце тревожно сжалось, а все ли он знает? Не окажется ли Максим, даже не мелкой рыбешкой, а так, наживкой на чей то удочке?
Глава 7
Проклятый маятник! В полную силу Максим войдет только через неделю. Как все не вовремя. А что если и с соседями все подстроено, а, Странник? Что делать будешь? Как всегда, в сложной ситуации, голос Деда звучал в голове, успокаивая. Думай. Не паникуй. Дыши. Мысли метались в голове роем потревоженных пчел. Глядя в широкую, покачивающуюся перед глазами спину, Максим проделал несложное дыхательное упражнение. К квартире он подошел полностью спокойным. Тело расслаблено, дыхание мерное и редкое.
В квартире, не смотря на распахнутые окна, все еще пахло табачным дымом.
– Жрать, охота. – Иван хлопнул себя по животу.
– Все, что найдешь съедобного, можешь съесть, – Максим махнул рукой в сторону кухни.
Сам прошел в ванную. Включив воду на полную, он нырнул под тугую струю. Постояв под горячей водой, он начал переключать кран. Лед сменялся пламенем. Контрастный душ окончательно привел его в себя. Из ванной он вышел собранный и готовый к бою. Пока к словесному, но кто знает что будет.
Иван хозяйничал на кухне, на сковородке весело скворчала яичница, из заварочного чайника вкусно пахло ароматным чаем.
Он оглянулся на вышедшего Максима:
– Как ты, живешь, не знаю. В холодильнике шаром покати, кроме яиц ничего не нашел. А вот сортов чая у тебя, – он восхищенно покачал головой, – не во всяком магазине столько найдешь.
– Чай? Чай, я люблю, – Максим налил себе полную чашку, вроде бы невзначай взглянул на улицу. Где же у него прикрытие? Или не врал, что один работает? На улице ничего подозрительного не было. Да и быть не могло. Если это профессионалы, то Максиму здесь ничего не светит. А если так попробовать? Он закрыл глаза и потянулся сознанием, на улицу. Ничего не вышло. Без своих способностей Максим чувствовал себя неуютно, вроде как одетый, среди полной народа бани. Нет, не сейчас. Скорее всего, не врет. Если знает хоть бы часть правды про меня, не стал бы так в наглую врать. Да и сам, пожалуй, малую толику умеет. Максим это явственно почувствовал, даже находясь в отливе. Вон как спина напряглась, когда Максим потянулся за окно. Чует что-то.
Что, собственно говоря, неудивительно. Если он крутой профессионал из серьезной конторы, в чем Максим совсем не сомневался, да еще с боевым опытом, то он просто обязан был пробудить в себе что-то, что-то потустороннее – тонкое. Иначе бы не выжил.
– Ну что, все готово, наваливайся, – Иван поставил между ними сковородку со вкусно пахнущей яичницей.
– Спасибо, не буду, – Максим покачал головой.
– Что так? – в серых глазах Ивана мелькнула насмешка, – Боишься, отравлю?
– Когда желудок работает, голова спит.
– Хорошо сказано, но я все равно поем. Знаешь, что должен делать солдат при любом удобном случае.
– Есть и спать.
– Правильно, кто знает, когда в следующий раз придется.
Максим смотрел, как гость с аппетитом ест яичницу. Вроде бы не торопясь, аккуратно действуя ножом и вилкой, вот только сковорода опустошалась с ошеломительной быстротой.
Он отхлебнул чаю, хорошая смесь получилась, и продолжил рассказ.
Петр Свержин.
Девять лет назад…
Через полгода к упражнениям, развивающим тело, добавились техники работающие с сознанием и психикой.
Вот тут дело и забуксовало. Простейшее упражнение на концентрацию у меня не получалось. Ни как не удавалось сосредоточиться на пламени свечи, горевшей перед глазами. Огонек расплывался, мысли множились в голове, не давая сконцентрироваться. Как Дед ни бился со мной – ничего не получалось. Я пытался концентрироваться с утра, когда сознание свежо, а тело бодро, и после жесточайших физических нагрузок, когда тело отказывалось служить. Результат был один – полный ноль.
Он пытался зайти с другого боку и работать над деконцентрацией. Становилось только хуже, после пяти минут практики из глаз градом катились слезы, голову пронзала раскаленная дуга боли, и я терял сознание.
После недели мучения Дед взял тайм-аут, и дал мне выходной. Утром, еще по темноте, он собрался и куда-то ушел. Я же пролежал весь день на печи, глядя как за окном, ветер играет снежинками. Мыслей не было, былая глухая тоска в душе и вязкая вялость, словно оковы, сковавшая тело. Не было желаний, было ощущение что руки и ноги наполнены свинцом, а голова ватой. Хотелось только одного закрыть глаза, уснуть и ничего не чувствовать.
Дед вернулся на следующее утро, а я так ни разу и не встал за весь прошедший день. Он вошел, пахнув холодом, не снимая тулупа подошел ко мне и одним движением сдернул с печи:
– Пойдем, – выглядел он осунувшимся.
Не давая одеться, он вытащил меня во двор. Вынул из подмышки продолговатый сверток, протянул мне.
Я послушно развернул его. На жесткой овчине лежал – лук. Что это лук, а не палка было понятно сразу. Легкий, изящный и вместе с тем хищный изгиб плеч. Гладкая поверхность рукояти, украшенная резьбой полочка для стрелы и роговые насадки под тетиву. Рядом лежали свернутая тетива и три стрелы.
– Это мне? – сказать, что я был удивлен, это все равно, что промолчать.
– Надень тетиву, – бросил Дед.
– Зачем? – я стоял и тупо смотрел на него.
– Делай, что говорят! – Рявкнул он.
– Холодно, можно я оденусь? – Тело под тонкой рубашкой начало дрожать.
– Нет.
Я попытался одеть тетиву, лук не хотел сгибаться, вертелся в руках словно живое существо, а не вещь, сделанная из дерева.
– Да что ты делаешь, зачем ты навалился на него как медведь на березу, упри одно плечо в землю, перекинь через него ногу и плавно сгибай, опирая о бедро.
Наконец мне удалось накинуть костяное ушко тетивы на лаковую дугу и закрепить его в проушине лука.
– Натягивай, – Дед махнул рукой.
С первой попытки ничего не вышло, лук упорно не хотел поддаваться моим усилиям.
Полюбовавшись на мои мучения, он скомандовал:
– Ладно, на сегодня все. Завтра продолжим…
– Руку, руку не опускай, вес на заднюю ногу, держи лук, держи, я сказал!
Руки дрожали, особенно левая держащая рукоять, да и правой натянувшей тетиву приходилось нелегко. Казалось, пальцы отлетят, срезанные тонкой витой жилой. Пот застилал глаза, хрустели напряженные мышцы спины, руки ходили ходуном пытаясь удержать лук в натянутом положении.
– Все хва… – за миг до произнесения фразы, тетива таки сорвалась с онемевших пальцев и хлестко ударила по предплечью. На коже, набухла кровавая полоса.
Из глаз брызнули слезы. Это было больно, очень больно. Я присел на корточки прижав руку к груди. Все предплечье было исчеркано следами оставленными тетивой.
– Дыши, – Дед присел рядом, обхватив меня за плечи. – Дыши, редко и часто, дыханием изгоняй боль.
Я послушно задышал, как он учил часто и неглубоко, и действительно боль стала потихоньку отступать.
– Что я делаю не так? – я стер с глаз злые слезы. Лук ни как не поддавался мне, всю неделю я только и делал, что пытался удержать его, но ничего не получалось. Он упорно, норовистой кобылой, рвался из рук, оставляя следы на моей руке.
– Все! Все ты делаешь не так. – Дед не казался рассерженным, скорее задумчивым.
– Понимаешь, ты пытаешься, справиться с ним грубой физической силой. А лук, лук это… Вот чтобы ты получил от девушки пытаясь взять ее силой? Вот и с луком также. Не силой надо действовать, не силой. Он живой, как ты и я, и не любит грубости. А ты рвешь его, вот он тебе и не дается.
Дед вынул лук у меня из рук:
– Смотри.
Неуловим движением, он вскинул руки, и замер. Его голос звучал спокойно и равномерно, дыхание легкое и поверхностное. Лук трепещущей птицей замер в его руках, было видно, что это не простая деревяшка с веревкой. Нет, он был живым существом – изящный изгиб лебединых плеч, еле слышная песнь натянутой тетивы, и хищная красота стрелы с кованным листообразным наконечником.
– Не силой рук надо натягивать, а всем телом, рывок и зафиксируй суставы, поставь в них замок. Мышцы расслабь, держи структуру сухожилиями. Понял?
Я кивнул, со стороны все выглядело легко.
– Пробуй, – он передал мне лук.
Я попробовал, но ничего не вышло. Я разозлился, и рванул лук. Левой от себя правой к себе. Он упорно не желал натягиваться и раненой птицей рвался из рук, дрожа и норовя хлестнуть тетивой по рукам.
– Спокойно, – ладони Деда опустились мне на плечи, – закрой глаза, выровняй дыхание. Злость здесь не помощник. Любить! Надо просто любить этот лук, как свою женщину, как своего первенца, как самого себя. Вслушайся в него, это не вещь – это песня, это жизнь что бьется в твоих руках. Обратись к нему, проси и он откликнется.
Слова вливались мне в ухо, проникая в самую душу. Это так просто – полюби, и полюбят тебя, проси и получишь, получая – отдавай.
– Слушай его, проникай в самую суть.
Слова доносились до меня как сквозь слой ваты, я чувствовал под руками не гладкую древесину, а живое тело, обладающее своей душой, со своей волей и своими желаниями.
Я потянулся к тому живому, что открылось мне:
– Помоги, мне, – в голове мелькали обрывки воспоминаний. Улыбающаяся, беззубым ртом Настюша, хохочущая Ольга в голубом – моем любимом сарафане, родители.
– Хорошо, вот так, не спеши, не спеши.
Лук в руках дрогнул, я поднял его на уровень груди и плавно без рывков, одним движением, натянул. В этот раз все прошло без малейшего усилия, словно лук сам натянулся, помогая мне.
Струна тетивы, прижалась к щеке, легким прикосновением лаская кожу, тепло рукояти прошло в руку, прокатилось по телу, эхом отозвавшись в голове.
– Нет ни тебя, ни его, вы одно целое. Почувствуй его, как чувствуешь руку.
Сколько я так стоял, не знаю. Исчезло все, исчезли – земля под ногами, небо над головой. Лишь абсолютная пустота и тишина, ни мысли, ни вздоха, ни взгляда.
Звуки и ощущения вернулись в один миг. Вибрировало тело. Поясница генерировала волны мелкой дрожи, распространяя ее по всему телу. Спиной я чувствовал декабрьский мороз. Дед вынул у меня из рук лук, похлопал по вмиг вспотевшей спине:
– А, ты молодец, вот так с первого раза ухватить ощущение.
Я смотрел на свои бьющиеся мелким бесом руки, и это он называет хорошо?
Он перехватил мой взгляд:
