Страница 1 из 9
Посвящаю моему мужу Краузе Юрию Геннадиевичу и моему сыну Марону Казаку
© Де Либри, издание, оформление, 2022
© Татьяна Чекасина, 2023
ПРЕДИСЛОВИЕ К РОМАНУ «КАНАТОХОДЦЫ»
Роман «Канатоходцы» я писала тридцать лет. Лев Толстой писал «Анну Каренину» пятнадцать лет. И этот пример великого писателя меня иногда утешал. Ещё бы! Сколько раз появлялась горькая, самоуничижительная мысль: ну почему я так долго пишу? Не говоря о том, что и родственников, и знакомых, и коллег, кто знал что-либо об этой работе, я уж стала бояться. Боялась этого вопроса: «А как “Канатоходцы”, как этот роман, ты его дописала?»
Замысел этого произведения был изначально обманчивым, потому что в основе сюжета криминальная история, дикое убийство, убийцы, следователь, расследование… Некая группа лиц буквально вырезала еврейскую семью. Время действия романа – пик советской власти.
Прямо детектив какой-то. А детективы вообще-то пишутся чаще левой ногой, но некоторые пишутся просто очень быстро. За тридцать лет можно было вроде накатать тридцать детективов.
Правда, работа над «Канатоходцами» шла с остановками, с паузами, так как я буквально выдыхалась и не могла продолжать. В эти промежутки были написаны другие произведения, куда меньшие по объёму: рассказы, истории (так я определяю жанр небольшой повести), обычная повесть, маленький роман.
Роман «Канатоходцы» не то чтобы «большой», он громадный. И это первая причина, по которой он писался так долго. Объём текста, так сказать, «на выходе», то есть готового произведения, 777 страниц. Это примерно 32 авторских листа.
Поместился роман в два тома. Каждый из томов имеет по две книги. Конечно, в мировой практике создания художественных произведений есть большие романы, и «Канатоходцы» в этом смысле не является исключением.
Не имею в виду, говоря об авторах больших романов, сочинителей бульварной литературы, ну, вот тех самых детективов, фантастики, «дамских романов», умозрительных исторических сочинений, а также модернизма и постмодернизма. Я к ним не отношусь.
Сюжет не с потолка. Какое-то время мне удалось поработать над материалами этого дела в архиве Верховного суда.
Пример другого нашего столпа великой художественной литературы – Достоевского. Роман «Бесы» имел исток в газетной заметке. Но я бы никогда не стала писать произведение по газетной заметке. Всё моё творчество имеет личную основу. И в архиве Верховного суда я работала над изучением уголовного дела уже после того, как была начата работа над романом.
Замысел этого произведения находится на глубине, в личном, опыте, то есть эта история для меня во многом не чужая и не посторонняя. В романе есть персонаж, который является прототипом человека, который был мне очень близок и который привёл в мою жизнь эту страшную историю.
У меня выбора не было, так как не было желания заниматься документальным журналистским творчеством, а тем более сочинять детектив. А потому мне был уготован трудный путь – создание художественного произведения самым сложным методом литературы, самым главным методом, вершиной литературного искусства – методом реализма. Для тех, кто не знает тонкостей: реализм давно использует все те приёмы художественного мастерства, которые себе приписывает модернизм. Так вот, в романе «Канатоходцы» много этих приёмов, хотя они, понятно, не самоцель, как и вообще во всех произведениях великой мировой прозы, созданной методом реализма.
Когда материал имеет невыдуманную основу, то он либо становится документальной вещью (очерком, статьей, литературной заметкой, фельетоном и т. п.), либо полноценным художественным произведением, то есть имеет живые характеры, социально-философскую идею, экскурсы в историю страны и общества и оригинальный язык художественного текста. Вот над всем этим и пришлось так долго работать.
Татьяна Чекасина
Во сне он идёт к воротам, к которым никто не идёт добровольно… В этой древних времён темнице много народа отстрадало… Для новеньких только старт. И они пройдут путь от надежды до отчаяния. Адовы круги людей, заработавших наказание, – работа Кромкина.
Непонятная тревога. Усольцев, и у него тревога.
– Фигурант повесился?
– Нет. Но мог бы… Все трое могли бы. Утром звоню в тюрьму, мол, как там ребята?.. «Брали на допросы». Кто, куда?! Этот, – жест надо лбом, как шляпа, – хуже любого уголовника.
– …и сухенький?
– И он. Шеф и «герой революции» в кабинете. С видом не геройским: «Что делать, делать нечего»… Цитирую: «Допрос (такого-то) провёл следователь ГП Долгиков А. А..» «…Это ты убил Хамкиных?..» «Какие ещё Хамкины!..» Ответы один в один.
– Вот и планируй…
– Нет, каково! Берём, называя одну причину, а вопят о другой. Негодяев много… И не только в рядах негодяев. Нетерпеливые…
– …но из органов не уходящие.
Тюрьма – это феня. Однокоренное немецкого «турм», башня. В таковых и находились преступники давних времён. Данная «турма» рядом с прокуратурой. Какие-то пять минут – и ты в кабинете начальника «турмы»…
– Вот на Филякина. Колодникову дана ориентировка: нужен немолодой, кто знал Ферреру.
«…Вталкивают одного хмельного парня. Ударяет по нарам рукой: “Какую курву надо благодарить?!” Бакланит на нормальном языке, на фене, матом и на иностранном немного. Говорю: ты мне напоминаешь одного человека. У него такая-то кликуха… “Ты кукушка?“ Отрицаю. А он: „Меня путают с Ивановым. Мы тёзки”».
– Немного сообщает это сообщение. Ко мне его…
– Кого? Серебрянникова?
– Тёзку Иванова. А Серебру напомни: не болтать – золото.
– Да, немного не так…
Главный в тюрьме Тупохвостов не тупой, каким является его второй зам Колодников.
– Ну, где, когда милиционера в августе?
– Сон, блин! Как мы у дома отдыха в бору с Алёшкой! Первый гриб пацана! Белый…
– Ладно.
– Я не вру, Семён Гершевич!
Времени в холле на часах! Свои, как и портмоне, дома. Рулетка и лупа в кармане.
У кабинета майор:
– Меня хвалил Александр Александрович (имеет в виду Долгикова). – Звезды подполковника ближе. – Это доклад Слободина.
«Мы во дворе дома номер шесть. Наболдин идёт в дом разыгрывать пьяного. В одной из комнат москвичи. Они в доме отдыха. Чамаев предлагает наведаться в квартиру. На лыжном катании он был в свитере, без шапки, с шапкой волос, а тут надевает тёмные очки, бороду… Он даёт ориентировку: пары нет. Только „миленькая брюнетка“. Объект явно в квартире. Иду выманивать фигуранта. Объект выходит на крыльцо. Бойцы его – в автомобиль. Объекта увозят. Мы с Наболдиным идём в квартиру, где делаем обыск в комнате, кухне и ванной. Слободин В. И.».
– Чамаев убирает маскировку. И в квартиру на обыск. Протокол, да вот это…
Записка фигуранта – дополнительный материал для графолога.
– Рубильник…
«Дома, кроме объекта, женщина. Рубильник с двумя вёдрами в одной руке, идёт дорожкой ледяной на параллельную улицу, где водопроводная колонка. Мы – следом. Набрав воды, он идёт обратно. Мы – на захват…»
– Найдено?
– Ничего! И…
– Долгиков говорит: «Мой конёк».
Шуйков (пока майор) в недоумении:
– Он матрасы резал.
– ?
– Да вот и я думаю…
– Где дом отдыха «Металлист»? Филякин находился там. Его жену…
– Будет.
– И тех, кому в стену палят. Они контактируют с участковым.
– Как ты догадался?
– По запаху.
Майор уходит.
– Что делать! Как дела, Святоний Кондратьевич?
– Никак.
– Вот! – выкрикивает Сухненко. – Семён Григорьевич, вы, наверное, не тех…
– Да, «ТТ» Фили (его палец)! И он у Крыловых в стену, а у Хамкиных – в пол! Еду я мимо: шторы не тонкие. Никаких деталей не увидеть! А девица плетёт: и нос будто длинный (у Фили нормальный), и оружие в руке! – Вольгин вновь о деле, над которым не работает.
– А паренёк… Он из немцев и говорит немного неправильно, наверное, ему удобней говорить по-немецки: «Не уголовник я, а высокообразованный индивид!» Он где-то учится? – «Мудрый прищур» парторга.
– На фабрике ремонтирует оборудование, – ответ Кромкина.
Дол гиков долбит:
– Командировка к концу. И я не увижу, как вы будете их выпускать…
Чамаев довольно:
– Мы надеемся на хороший результат.
Благодаря «герою революции», как называет его Усольцев, никакой революции. «Парилку» покидают. Правда, не все:
– Так и не найдены убийцы студентки Голубевой! Ну, что делать!
У кабинета глава оперов.
– В подвале нарыть пальцев с тайника.
– И убрать наблюдение…
– О, нет!
– Не всех крутанули[1]?
– Вполне вероятно.
– Ладно, напомню капитану Мазурину, чтоб аккуратней.
– Да уж напомни.
Владельцами тайника налеплена на ящик нитка, которую капитан и его команда обрывают, не налепив обратно. Хотя могли и крысы… И те и другие не «идут в сознанку»[2].
– Любопытный факт: в том доме, где Крыловы, работник тюрьмы… Это он у тебя в холле, в форме контролёра?
– Ну да. Ему в стену…
– И ты был прав! Вонь от его дверей! Тюремный контролёр – свиновод! А Чурбаков бывает у него.
– …и тем вечером?
– Да какая разница?! Входи! Садись, – по-хозяйски Шуйков в кабинете Кромкина, – пока не посадили… У тебя дела с этим, – листает блокнот, – Брюхановым?
– Никак нет, товарищ майор!
– У некоторых прямо в центре города ферма… На твоей территории… Да ладно, не дрейфь. У свинодела был в конце января?
– Повестки ребятам, когда на улице Нагорной…
– А двадцать шестого? Брюханову в стену ба-бах!
– Как это «ба-бах»?
– Те ребята… Вот так ты ведёшь участок!
– У меня на контроле, товарищ майор.
Кромкин даёт бланк.
– Двадцать шестого января я был у Брюханова, и в двадцать тридцать… – диктует майор, – в квартире номер десять гремит выстрел… А теперь давай друга…
– Наверное, хватило бы и одного… «фермера»?
– …но с ментом железней. – У майора в улыбке пять «железных» коронок.
– Ну, ты, канатоходец…
Входят любители свинины.
– Чурбаков, ты пока в холл, мы тут с Александром Андреяно-вичем пару добрых фраз.
Кромкин видел этого дядьку из окна микроавтобуса…«Рафик» на краю «Осинового оврага», напоминает об осиновым коле в древние времена варваров. Пуля в лоб куда гуманнее.
Но того фигуранта и на кол нормально: с жертвами он обходился примерно также… «ТТ» в немолодой, крепкой руке… Хлопок! В прокуратуре «поправка нервов». Кромкин у кромки алкогольного падения. Но не падает, обивая плечами коридор в квартире на улице Декабристов, не терпимых к правлению царя. Вопль Людмилы: «Как ты мог так напиться!» Больше на расстрелы не ездит.
– Андреяныч, характерный хлопок был?
– Был, товарищ майор!
– Вы оба, и Чурбаков, и ты… Он любит отбивные твоего, Андреяныч, мясокомбината. Н-да, прикрыть бы это твоё дельце… У них много пушек?
– Ружьё для охоты. Как-то предлагают мне, мол, денег нет…
– А у тебя, Андреяныч, денег навалом, – со свинским намёком.
«…Выстрел был. У них умеют. Даже бабка. Но в квартире впервые. Крик! Не убит ли кто? В коридоре у открытой двери Крыловых соседка, говорит: никто не убит. Брюханов А. А.».
– Да баба моя! А я чё? Велят ликвидировать – ликвидирую, – ответ палача, кем и подрабатывает.
Подаёт бумагу: «Я, Брюханова А. А., двадцать шестого января услыхала выстрел… Мой муж любит стрелять, но только не в дому…»
– Из чего?
– Из пистолета… Могу идти?
– Давай.
– Там в коридоре Юрка. Он в техникуме совторговли, – уходя говорит отец.
– На этого совторговца кое-что не советское.
Отец в форме надзирателя, а сынок в таком же импортном плаще, как на его соседе Крылове.
– Где находился двадцать шестого января в одиннадцать?
– Дома.
– Говорят, контрабанду гоняешь. Выстрел у Крыловых?
– У меня нет с ними общей стенки.
– Может, будет. Давай информацию о них!
– Я бы рад, но нет у меня ничего!
– Но тогда ты их засёк, – напоминает Кромкин.
– Мы с ребятами бегаем, а Крыловы в дровянике пистолет прячут. Меня обещают утопить.
– И где он?
– У них, наверное.
– А марка?
– «Вальтер». Им пять лет дали.
«И тебе бы годик», – Юрка Брюханов не улавливает эту идею.
Торговцу музыкой велено уйти.
Отбыл и майор с видом ударно выполненной работы.
Руки Кромкина перебирают бумаги, будто ноты, по которым ему играть.
– Гляди-ка! – Усольцеву. В «Деле» фото. – Копия Эккерман.
– Кто такой?
– Биограф Гёте. Эрудиция Лолиты (ну, этой девушки из Риги), и правильно: на портрете в книге вылитый Генка-Рубильник.
– Напоминает бубнового короля. Все короли прямо и только один боком.
– Давай игру. Не в карты, но этот король будет козырным тузом. Его ответы: «…Ты убил пятерых?» – «Чтобы в таком обвинить, надо иметь немало козырей. А это неумственная клевета».
– Мощно выражается парень.
– Так и в протоколе, вёл друг Вольгина, ну, этот, как его, новенький…
– Мешковатых.
– Да? Такая фамилия?
– Его отец – директор торга.
– Я не контактирую. Не пользуемся блатами…
– …не дружим с Мешковатыми.
– «Кто твои друганы?» – «Мои друзья – музыканты. Я высокоумственный индивид».
– Да, «высокоумственный» протокол.
– Фамилия Мельде. Он – немец?
– Вывод Сухненко.
Агентурное сообщение (источник Берёза): «Нахожусь в камере с парнем (фамилия Мельде). Он арестован на ледяной дорожке от водопроводной колонки к дому с двумя вёдрами, полными воды. Говорит: “Я – высокородный субъект”. О том, по какому обвинению он тут, не даёт ответа».
Агентурное (источник Берёза): «…Родители Геннадия Мельде – немцы, дали ему имя Генрих. В ранние годы он кантовался в детдоме. “У меня тут плохая мелодия”. Якобы, чуть не убийство на улице Нагорной. “Ты – убийца?”– спрашивает Дундуков. “Такой, как я, никогда не признается”. – “И ты не признался, хотя грохнул кого-то?” Он готов не говорить “того, чего не надо”. “Яумею вырубать некоторые тумблеры головы и тела”. Дундуков в хохот. Я говорю: „Ты, Гена, видно, йог?“ – “Я, – говорит с намёком на меня, – не какой-то желторотый птенец”. Мельде рядится под бандита. Но и на щипача не тянет. Готов к откровениям, но мешает Дундуков».
«Рекомендация: перевести Дундукова И. В. в другую камеру».
– Молодец щипач! – хвалит агента Березина Кромкин.
Обговаривают план.
Звонок Тупохвостову:
– Юрий Иванович? Надо в кабинет номер пять…
«Крылова!»
У каждого тут индивидуальный план работы по делу, которое ведут не они, а Кромкин.
Кабинет из двух комнат. В центре первой фигурант на табуретке лицом к свету и к Усольцеву. Дверь во вторую открыта, и там Кромкин (проглядывает бумаги). Этот молодой парень в рваной телогрейке. Дыры на коленях коротковатых штанов. Одет не на его уровне. В оперативном: «…пальто новое, дорогое», а на катании с гор: «…свитер фиолетового цвета с белым орнаментом». Вид фанатика. В таком-то состоянии он любые тумаки выдержит. «Молодая гвардия», Рахметов, который на гвоздях… Облик «высоко стоящего индивида». Внутри наивный мальчик.
– Предъявите мне верные примеры о моих делах. Только тогда буду говорить.
– Ну, да. – Тихое. И – крик: – Это ты убил Колпаковых! Это ты удушил милиционера Дружелюбова! Это ты ограбил не виноватых торговцев плохими цветами! Мы знаем о тебе давно. С малолетки вор и бандит!
Горделивой мины как не бывало. На данный момент он и не в тюрьме, а в ТЮЗе, удивлённый ребёнок, с которым общается Карабас Барабас.
– Ты утаиваешь имя! Правильно говори имя, отчество и фамилию! Генрихом называешь себя?
– На-зы-ва-ю.
– Генрихом Иоганновичем, так?
– Т-а-к…
– А национальность? В твоём паспорте как?
– Ру-русский.
– Именно! Враньё не поможет тебе! Прикинулся немцем, сколотил банду для нападений на мирных людей! Немец! Ну-ка переведи: ихь бин хойте кляссендинст. Какой ты немец, это школьная программа! Как руководитель банды, ты отнимаешь у народа еду, боты «Прощай молодость» и… водку!
Кромкин подавляет хохот:
– Это неправда…
– Ты в банде главный!
– Я не… Не могу быть каким-то главным… – Лепет мальчугана, таковой и в двадцать пять лет.
То, что «главный», ему льстит, но, не дай бог, пойти по какому-либо делу как организатор.
– А я утверждаю – ты главный! Фамилия как?
– Ме-ме-ме…
– Твоя банда – это «Банда Мельде». Как твоё имя?
– Ген-на-дий…
С мольбой глядит в комнату, где мирно работает Кромкин, готов кинутся к нему, как ребёнок, к доброму воспитателю детдома с жалобой на злого.
Наконец, Кромкин к ним выходит:
– Ну, как вы тут?
– Да вот, главарь. Его гаврики идут в сознанку.
Кромкин не успевает до конца выключить улыбку, для фигуранта – огонёк во тьме.
– Генрих…
– Генна, – блеет вымуштрованный.
– Да ладно, фамилия у тебя не Иванов, а Мельде. Имя Генрих тебе идёт.
