Варвара Гребенюкова
Когда Богам не всё равно
Глава 1. Родственники УРОДственники.
Тяжелый мужской вздох, разбудил меня. Попытка открыть глаза, ни к чему не привела, ни одна мимическая мышца меня не слушалась, вообще ни одна мышца в моем теле. Постаралась погасить панику, и вслушаться, стали доноситься голоса. Два голоса, я узнала – это сосед Степаныч и брат Витька, а вот третий голос незнаком. Вырванные слова из контекста ни чего не прояснили, сознание унеслось в темноту. Когда оно снова, вынырнуло из темноты, я ощутила чьё-то присутствие, человек находящийся со мной в одной комнате сел, по хрусту суставов поняла что – это Степаныч.
– Кто ж знал, что твоя доброта, тебе таким боком выйдет – сказал он на выдохе – Сашка участковый сразу у Алексея взял видео, с проходной и копий наделал, чтобы не отвертелись, ироды. Да и так, не отвертятся. Дениса того, с дружком его, уже задержали. Эх, кабы знать! Дашка, ты же мне как дочка стала, за все годы. Что же ты ко мне не пришла? Пошла угол искать. А Ленка! Какая курва, оказалась!
Он не громко высморкался и замолчал. У меня словно заслонка приоткрылась, в память хлынули события, которые и привели меня, судя по всему, в больницу.
Я, Дарья Владимировна Гурова, в девичестве Сметанина, вдова. Уроженка простого провинциального городка, в котором мы с семьей пережили уход отца, ещё в детстве, тяжелые времена безработицы девяностых, студенческие годы – сначала брата, потом мои. Училась я в аграрном университете, на ветеринара. Получение моего диплома, мама не дождалась, быстро развивающаяся опухоль, и за полгода красивая ещё молодая женщина, высохла и умерла.
За год до практики познакомилась с Сергеем, сначала, я не относилась серьёзно к ухаживаниям парня, такого же студента, только приехавшего, откуда-то из области. Сергей был хорошо воспитан, очень настойчив и имел огромное чувство юмора. В любой компании он становился своим, за короткое время общения. Я и сама не поняла как он с шутками и весёлыми историями, про свой посёлок увёз меня туда на практику. В поселке, было частное фермерское хозяйство, в котором, я прошла успешно практику и после того как мы с Сергеем расписались, осталась работать.
Идеальная пара я ветеринар, он пасечник, с высшим радиотехническим образованием. Жили мы с его мамой, в большом доме. Жили дружно, наперекор всем шаблонам, о вздорной свекрови, или городской невестке.
Только через два года счастливой жизни Сергей погиб, стал одним из тех, кого забирают «проклятые участки дорог». Детей заводить мы не спешили и то, что мне от моего Серёжи ребёночка не осталось, било вдвойне, но раскиснуть мне не дали. Маме Сергея, Елене Васильевне, смерть сына сильно ударила по здоровью, и я отвлеклась от своей боли, заботясь о ней.
У Сергея, была сестра Ксения, которая уехала, учится в столицу, осталась там, вышла замуж и не могла заботиться о матери из-за маленького ребёнка. Поставив Елену Васильевну на ноги я было задумалась о переезде, но свекровь уговорила меня остаться. Собственно и ехать мне было не куда, брат обзавелся семьёй и жили они в квартире матери.
Позже в поселок переехал пожилой отставной военный хирург Николай Степанович. Выйдя на пенсию, он решил вернуться родительский дом, который был по соседству с нашим.
Мы помогали друг другу, подолгу беседовали и сроднились как семья. Елена Васильевна плотно увлеклась рукоделием, мы находили ей в ютубе всё новые, и новые идеи и она с энтузиазмом хваталась за вышивки, вязки, ткачество.
Степаныч, стал для нас членом семьи, без него не проходили праздники, да и без праздников длинные чаепития были в норме. Зарабатывала я неплохо, работа была не только в фермерском хозяйстве, но и по мелочи обращались частники. Купила машину, потом мне предложили вложиться, в производство сыра, вложилась и не пожалела.
Так, незаметно прошло восемь лет, тихой размеренной жизни, пока дочери Елены Васильевны не понадобились деньги. Сначала я не видела в этом вред для себя – ну помогает мать дочери. Это же нормально. Свекровь уже долгое время не тратила свою пенсию, раньше она пряжу, там сырье какое покупала для рукоделий, а в последние годы стала рукодельничать на заказ и этот расход закрылся. Её пенсия копилась, благо у меня был хороший доход и мы не нуждались.
Ксения, получив перевод от матери позвонила, попросила ещё и расспросила маму: – «откуда деньжатки»? Елена Васильевна не таясь рассказала: так и так, живём на деньги с сыроварни, пенсию складываем, ремонт сделали, машину обновили, в санаторий съездили…
Не прошло и недели как Ксюша с мужем и двумя детьми приехали жить к маме. Когда я, придя с работы, дома застала идиллическую картину воссоединения семьи, сразу напряглась, и не зря. Елена Васильевна завела жалобный рассказ: как мне нужно пожалеть семью с двумя детьми, передать им свою долю в сыроварне и освободить дом. Простота подачи обескуражила, но мне был выставлен счёт: за то, что я жила на всём готовом тут, и не стоит быть неблагодарной свиньёй. Ведь я ей чужой человек, а мне «угол дали».
– Понятно всё с вами.
Закинув в пакет, первую попавшую под руку одежду, сняла с вешалки куртку, я пошла на выход. Путь мне преградил муж Ксении, Денис и попытался забрать из рук ключ от машины
– Вот это, тоже оставь.
Здесь мой ступор спал, сжав кулак, я двинула ему в грудь.
– Не лезь, не в своё дело.
Обошла свернувшееся, задыхающееся тело и уехала. Выставлять им счёт, за то, что здесь как они сказали «всё готовое» – готовила, содержала и ремонтировала я! Пока не стала, это пока! Без ответа это точно не останется, не тот я человек, который забьётся в угол и будет плакать.
Переночевав у знакомых, поехала на ферму, чтобы взять отпуск, для решения жилищного вопроса. Естественно я ни копейки из своего имущества отдавать не собиралась. Тем более, когда я выплачивала кредиты, принципиально не брала деньги не у Елены Васильевны не у Степаныча, хотя они предлагали.
Поговорив с управляющим фермы, быстро получила свой отпуск и сочувствующие взгляды. Рассказывать ничего не пришлось в посёлке уже все, всё знали. Стараясь не раздражатся, на желания каждого поговорить, расспросить и высказать своё мнение, я постаралась быстро ретироваться, но на выходе на кого то налетела. Это был Денис.
– О, привет. Я за тобой. Поедем ка пообщаемся. – Он взял меня за предплечье и попытался повести, к какой-то машине, я на инерции сделала два шага и остановилась, отдернула руку.
– Мне не о чем с тобой разговаривать.
–Мы вопрос сыроварни ещё не решили. Кинуть старушку решила?
Я, хотела его обойти, и пойти к своей машине, уже отвернулась, но Денис схватил меня за волосы, резко развернул к серой «мазде», из которой вылез крепкий парень и открыл заднюю дверь. Когда я уперлась, Денис прижался ко мне сзади, не отпуская моих волос, и сально прошипел мне на ухо:
– Веди себя смирно, и тебе всё понравится.
Гнев затопил моё сознание, и я со всей дури ударила локтем назад, не разбирая куда попадёт удар, а потом сразу разгибая руку в промежность кулаком.
Этот идиот, с первого раза не понял, что перед ним не беззащитный цветочек, меня брат на улицу не выпускал, пока я не научилась отбиваться и высвобождаться из любого захвата. Как только почувствовала свободу, хотела посмотреть, что делает тот товарищ, который с ухмылкой открывал дверь машины, но увидеть успела лишь кулак, который летел мне в лицо. Удар. Полет. Удар и темнота.
Похоже, я знатно приложилась, когда упала. Не хочется верить, что одним ударом меня сделали овощем. Пугает то, что мне не больно, совсем ничего не болит – это плохо. Словно через пленку я слышала бормотания Степаныча а сознание затягивала тьма.
Глава 2. Потери и обретения.
В этот раз, тьма затянула меня, но не отключила сознание. Я соображала, но ни чего не чувствовала. Эмоции ощущались как стихия, которая бурей несется, а я – пылинка внутри неё.
Сначала досада, потом злость, потом страх, паника, полное отсутствие понимания, сколько времени меня здесь мотает. Всеми силами гнала от себя мысль: что всё, приехали. Но волны страха сносили контроль.
Неужели можно умереть от одного удара!? – Можно.
История знает кучу случаев, нелепых смертей. Не хочется, чтобы моя смерть пополнила этот список, но остаться овощем тоже пугает. Эмоции постепенно спали, и я осталась висеть в темноте.
Во всем этом мотание, пришло осознание – я не должна тратить силы, на злость или досаду. Я слишком хочу жить, слишком мало успела: не стала матерью, не обрела настоящей семьи, я так мало места занимала! По мне даже грустить не кому…
Нужно бороться. Мне нужно прийти в себя, нужно подать знак. Медицина не стоит на месте, пока жива – шанс есть. Я хочу жить!
Моё желание жить, планы борьбы за жизнь, стали будто осязаемые, появилось ощущение, будто меня понесло течением, сначала обрадовалась – кажется, прихожу в себя! Мелькнула картинка, не успела понять что там. Время шло, но я не пришла в себя, чувствую, что оторвана от тела.
Мысли замерли, стали мелькать картинки, теперь это были, видеоролики только Три-D: Степаныч грубо отсылает Елену Васильевну, она, что то пытается ему объяснить, но, Степаныч ёмко, по-солдатски обложил её, и «вежливо» попросил к нему не приходить. Картинка оборвалась, сразу началось новое «видео», суд над Денисом и тем парнем, который меня ударил.
– Ого! Сколько времени я здесь?! Уже суд!?
Поток моих мыслей прервало новое видео, мой брат сидел у Степаныча за столом, на столе водка и не хитрая закуска, он плакал как ребенок. Степаныч с теплой улыбкой, рассказывал нелепый случай со мной, Витька с тоской говорит, что жалеет о том, что редко виделись, бьет по столу и перечисляет дела, которыми занимался и спрашивает:
– Разве это важнее сестрёнки? У меня сыновья, её почти не знают, а кто нам мешал? Дела, дела, все заняты, работаем …
Если бы я ощущала своё тело, я бы прослезилась, Витька прав. Бурей поднимались эмоции.
– Я буду жить! Я всё исправлю, буду больше времени проводить с племянниками, главное встать на ноги.
Не успела, закрутится новая буря из эмоций, меня снова куда- то потянуло, понесло течением. Начало сжимать давление, исходящее со всех сторон, спрессовало до размера с горошину, «думалка» которая постоянно генерировала мысли, отключилась. Звук, шум, – толи море, толи ветер, сознание фиксирует, но не реагирует. Голос, слышу не ушами, а всей «горошиной», которой сейчас являюсь.
– Пустое то дитя. Не будешь ты жить, и тело твоё врачевать, нужды нет.
Голос похожий на гром. Внушал трепет, а смысл слов – ужас, но, «горошина» ни чего не ощущала, кроме величия, которое давило на меня.
– Ты уже не живёшь. – После недолгой паузы сказал «Голос».
Быстро замелькали картинки – Елена Васильевна с перекошенным лицом от паралича. Ксения с грязными волосами, синяком под глазом, опухшим лицом алкоголички, у которой забирают детей, органы опеки. Тот самый друг Дениса, кулак которого, был последним, что я видела, сидел в углу бетонного помещения, прикрывая голову руками, а под ним, растекалась лужа. Денис, худой, беззубый с желтым цветом кожи, лежит на больничной койке. Брат, со Степаеычем и племянниками рыбачат, меняется локация те же лица только уже с Наташей – женой брата, праздничное застолье, Степаныч что то рассказывает, а мальчишки слушают его, открыв рты.
– Сей муж искренне молил о тебе, а потом молил о возмездии. Я показал, что стало с обидчиками твоими, чтобы душа твоя не терзалась.
Наверное, я однозначно отреагировала бы, на новость – что мне больше не жить, но давление, которое сжало меня, продолжало блокировать сознание, информация доходит, и только.
–Ведомо мне всё, дитя. Жить ты хочешь. Душа у тебя светлая. Мне по силам, дать тебе желаемое. Иная жизнь у тебя будет, в ином времени. За доброту мою, тебе волю мою исполнить надобно: Волею Князя тебя замуж отдадут, не противься. Хорошей женой стань. Мужем тебе станет избранный, Перуном то бишь мной, отмеченный. Желания твои и воля моя одно, живи, как хотела, очаг блюди, мужа люби. Более от тебя ни чего не треба. От Макоши, сестрицы моей, подарок тебе будет, в памяти своей узришь. Пусть сладится у тебя дитя.
Пресс, который меня сжимал, отпустил, я ощутила, облегчение, не физическое, а какое то ментальное. Ручейком побежали мысли, я не успела, зацепится, ни за одну, как меня со скоростью, куда-то потащило, как на аркане.
Хлопок и я вздрогнула. Что!? Я вздрогнула!? Запах – второе, что я ощутила, сырой подвальный запах. Вдох – выдох, я чувствую! Глубоко вздохнув, открыла глаза. Темнота. Ни малейшего сомнения, что голос, который я слышала, был реальным. Такая мощь не может, приснится, или показаться в бреду. Жива! Это подтверждает естественная потребность организма, которая, прямо прижала, но было так темно, что если бы я могла отвлечься от потребностей на страх, точно бы испугалась, что ослепла.
Нужда гнала, и пошевелившись, я решила встать, обратила внимание, что лежу на досках, тело затекшее. Пока вслушивалась в своё тело, осознавала слабость, включилась память тела, на автопилоте, залезла ногами в очень жесткую обувь, встала и подошла к столу, взяла в руки какие-то камешки, пощёлкала ими.
–Искры! Я вижу!
Искры упали в чашку, с мхом. Мох загорелся, я взяла стоящую рядом глиняную чашку, в которой был жир и вывалянная в нем тряпочка. Обугленный кончик, свисал с края чашки, я быстро подожгла «светильник» и загасила мох, накрыв крышкой. Дальше «автопилот» понёс меня в угол, в котором стоял горшок.
Всеми силами, я старалась не концентрироваться, на движениях что бы, «автопилот» продолжал работать. По сорочке, в которой я была, по обстановке и по болтающейся длинной косе, я поняла, что я – это совсем не я. Ну то-есть, в голове я такая же как была, но, тело другое.
Удовлетворив первичные потребности тела, села на своё лежбище – иначе я ни знаю, как назвать, – лавка? Нет, шире чем лавка, доски толстые, основательные такие. Оглядевшись, я пришла к выводу – живём, мягко говоря «не богато».
Комната больше похож на средневековую тюремную камеру, окон нет, судя по стенам, я в погребе. Оглядев обувь, которая была деревянная, на много больше нужного, я начала оглядывать себя: волос очень длинный коса до попы, судя по всему ростом, я ниже прежнего, анорексичная худоба, руки тоненькие молодые, пальцы длинные, тело тоже молодое, грудь в наличии,– не ребёнок, но и не взрослая женщина.
Похоже на содержании этого тела сильно экономили, даже на воде. Не мытое тело – дискомфорт особо ощущался в некоторых местах, но, не такой как голод, очень сильный голод и холод. Разобрав тряпки, которые были вместо подушки – платье, головной убор…
–Блин, я что монашка?!
Надела что было, в голове начало укладываться – скудность обстановки, худоба и голод, Видимо – посты, молитвы…
« Голос» говорил, что меня замуж отдадут. Интересно, монашкам же нельзя, вроде. Я, в вопросах религии разбираюсь – как корова в балете.
Пока мой мозг, генерировал дурацкие шутки, подходящие к обстоятельствам, – всегда такая реакция на стресс,– тело снова перешло на автопилот. Взяв полотно ткани, я замотала ноги, обернула по верху кожаным шнурком и обувь оказалась в пору.
Как же жрать хочется! – Подумала я. Открылась дверь, в комнату вошла монашка, одежда такая же, как у меня, но головной убор другой. Она зашла, по-свойски, без стука, в руках тоже светильник самодельный. Разглядела я гостью не сразу, а когда разглядела, увидела, что она смотрит на меня с тревогой.
– Дарьюшка. Ты встала! Как ты меня перепугала. Вчера как упала, думала от ночи бессонной что молилась, поспишь да проснешься, к обеденной будили, к вечерней будили, а ты не просыпаешься. Там люди отца твоего тебя ждут, а мы добудится, не можем. Мать настоятельница велела тебя на ночь в отдельную келью уложить.
Говорила она мягко, но быстро. Затушив мой светильник, накинула мне на плечи какую то, тряпку взяла под локоть и повела. Из потока, что она на меня вывалила, я ни чего не поняла, но слушала внимательно. Думать о том, что стало, с сознанием хозяйки, этого тела не хотелось, но догадка имелась.
Монашка шла не быстро, и дышала тяжело, подозрительно свистело её дыхание, хотелось отдалиться от нее – вдруг заразно. Опять помирать не хочется, моему новому, хилому телу, много не нужно, «соплёй перешибить можно»,– но тетка вцепилась в меня, накрепко.
– Не серчай, на меня Дарьюшка, ты одна мне от сестрицы осталась. Знаю, что слова мои тебе вчерашние, не по нраву пришлись, но я тебе, только добра желаю.
Мда, знать бы, что она мне вчера говорила. – Подумала я, но продолжала молчать. Монашке собеседник не нужен.
А ещё, она говорила не на русском языке. Что–то схожее конечно, я её понимаю и это главное. Видимо мы пришли, узкий коридор, похожий на окоп, привел нас в помещение, в котором как пингвины перемещались монахини. Не успела я оглядеться, как меня потоком монахинь принесло в строй. Впереди, стояла, старая монашка, а позади её, выстроились как бравые солдаты остальные.
Передовая старушка размашисто перекрестилась и все синхронно, повторили за ней. Когда в один голос все начали проговаривать молитву, я не отставала, видимо, память тела настолько мощная вещь, что заученные молитвы, отлетают от зубов.
Все начали синхронно, крестится и кланяться. Когда я поклонилась, меня шатнуло, закружилась голова, но не от голода, в память хлынула информация, как фильм, будто только что был получен «доступ к памяти». Вокруг всё замедлилось, в память ворвалась чужая жизнь, в мельчайших деталях, я замерла, просматривая жизнь девочки, в теле которой, я оказалась.
Девочка Дарья, – дочь боярина Брудского семнадцати лет. Судя по воспоминаниям девочки: общая культура схожа с древней Русью. Именно древней, так как по развитию, здесь, где то четырнадцатый – пятнадцатый век. Причём, они сами года считают: от «сотворения мира» цифра плавает на шестьдесят лет, от «рождения Христа» на двадцать лет. Девушка считала, что сейчас семь тысяч семьдесят шестой год, от сотворения мира.
Общая обстановка средневековья сначала испугала, потом вспомнила мотание в темноте и пришла к мысли: – что жизнь я люблю больше, чем боюсь трудностей. – Пусть и в средневековье, но и я, не рабыня, а дочь боярина.
Девочка Дарья, за неё, обидно. Монахиня, которая, привела меня сюда, её тётка, зовут её -Просковья. Мама Даши умерла, когда девочке было девять, звали маму Евдокия. Даша, тяжело перенесла смерть матери, через год, отец женился, девочка сначала замкнулась, потом, стала пакостить мачехе. Пыталась ей испортить жизнь, но мачеха была терпелива и не поддавалась провокациям.
Вообще мачеха у Даши не та, хрестоматийная, злобная как у золушки, наоборот она мягко сглаживала углы, искала подход к колючей девочке. Здесь и открылась причина пребывания Даши в монастыре. Устав пакостить Преславе, так зовут мачеху, точнее, не видя результата ребенок, берёт разрешение отца, навестить сестру матери в монастыре, и остается здесь послушницей.
Говоря нашим языком, Даше промыли мозг. Мать настоятельница, взяла всё в свои руки, сначала, она заняла тетку тяжелыми работами, изолировав от девочки, привлекла пару способных сестёр, и вот девочка в двенадцать лет мечтает о праведной смерти, чтобы оказаться в раю подле Иисуса. Отец неоднократно приезжает, просит вернуться, но девочка отказывает, при попытке давить закатывает истерики, отец идёт на поводу, выделяет деньги на содержание дочери. Дашу обучают молитвам, письму и она демонстрирует способность к росписям, по этому, её не ставят на тяжелые работы, девочка переписывает тексты из старых берестяных свитков.
Даша хотела принять постриг, но тётка уговаривает побыть в послушании до двадцати лет, если решение не поменяет, тогда она сама её благословит. Вообще Просковья любит девочку, периодически говорит о семье, детях, о том, что есть другая жизнь, но всё было без толку. Все доводы разбивалось о – «земные радости не могут, сравнится с блаженством в раю».
Сама Просковья, оказалась в монастыре, из–за собственной бездетности, ей пришлось отказаться от мирского, чтобы её муж, смог снова жениться и завести детей. Она не горела, фанатичной верой, и не одобряла рвения племянницы. Так Даша провела в монастыре четыре года.
Первые годы, отец приезжал часто, привозил подарки, Даша либо не брала, либо отдавала настоятельнице. Он пытался зазвать дочку хотя – бы в гости, но девочка была непреклонна. Последний год отец передал деньги и гостинцы через управляющего, но сам не приехал, а Даша на это облегчённо вздохнула.
Теперь я поняла, о чём говорила Просковья. Всё дело в том, что днём ранее, приехали люди отца Дарьи, и передали веление батюшки – явится в дом. Даша отказала, но ей объяснили, что её сам Великий Князь просватал, за боярина Андрея Гриднева – из рода Гридневых, если дочь не послушает воли отца и не приедет в Столград для замужества, то навлечёт гнев Князя на отца и весь род.
«Волею Князя, тебя замуж отдадут» – вспомнила я.
Даша, узнав расклад, пошла к настоятельнице в надежде, что она найдёт решение, и она нашла: Сначала она «пожалела» девушку, потом посоветовала вернуться в монастырь после свадьбы. После беседы с матерью настоятельницей Даша была уверенна – что мужчина – это что-то вроде демона – мерзкое, грязное, который будет терзать её тело. После всего он с ней сделает, она потеряет благочестие и ни когда не замолит – «эту грязь».
Она решительно направилась к иконостасу и простояла в молитве весь вечер, всю ночь и молила о смерти! – Якобы, если она умрет все в плюсе: она в раю, блаженство обретёт и Князь на батюшку гневаться не будет.
Я конечно человек верующий, сложно не верить после всего, что со мной произошло, но это! Дичь, какая то! Получается, Даша хотела умереть, а я хотела жить, иллюзий по поводу судьбы личности Даши я не имела, паршиво, как то стало.
Рефлексировать возможности нет, молитва закончилась и все, не спеша, строем пошли в один из коридоров теперь, владея памятью, я знала, что идём мы завтракать – это хорошо, а то это тельце последний раз принимало пищу до приезда людей отца. На длинном столе стояли деревянные плошки и деревянные ложки. У каждой монахини было своё место. Процедура принятия пищи начиналось с молитвы и проходило тихо.
Я тихо давилась, густой кашей на воде, без соли, но носом ни кто не воротил, а мне просто необходима пища, хоть она и похоже больше на корм для свиней . После еды снова читалась благодарственная молитва, после которой, мать настоятельница сухо велела мне собираться, а то люди меня два дня ждут. Да с радостью! от такой еды, я здесь озверею и обязательно спалюсь .
Глава 3. Куда меня занесло!?
Путь в тысячу ли начинается с первого шага. (Лао-цзы)
Помещение, в котором мы ели, сильно пахло копотью, здесь было много лавок, и как я теперь знала, монахини здесь и ночевали, не было у них отдельных келий. Здесь же, была и печь, которая топилась «по чёрному», под потолком были форточки, через которые выходил дым. Местонахождения помывочной я знала, так же, что там холодно я тоже знала. Набрав с печи ведро теплой воды, пошатываясь, пошла мыться. Для этого пришлось подняться по лестнице и выйти во двор.
Рассвет только тронул небо. Стояла осень, деревья уже скидывали пожелтевшую листву. Стуча зубами, помылась, мыться пришлось водой настоянной на золе, волосы мыть не стала, в таком холоде, да и воды мало. Когда я принесла ведро к печи, к слову пустое ведро тоже весило изрядно, и было оно деревянным, меня встретила Просковья. У неё в руках была стопка свежей, теплой одежды. Я благодарно посмотрела на неё, она смотрела с тревогой.
Взяв одежду, переоделась, отойдя в дальний угол, не принято стеснятся здесь, да я и не собиралась. Одежда радовала, отсутствие белья печалило, белья не было, не просто в наличии, а не было в принципе! Ходили так! при месячных – квест, ходить с зажатой тряпкой между ног. Решила не концентрироваться на этом, а порадоваться хорошим, кожаным сапожкам, высокие под коленки, спереди длинная шнуровка вместо подошвы толстая, жесткая кожа – это лучше деревянных, пыточных инструментов которые были на мне. Наконец переодевшись, обратила внимание на тётку.
– Как ты Дарьюшка?
Столько тревоги было в её глазах, ещё, она была бледная, не здоровая бледность, я вспомнила, что она ещё и тяжело дышит. А лечатся здесь молитвами. Вздохнула, подошла к ней, взяв за руки, потянула к лавке, мы сели, хотелось её успокоить, хорошая она женщина.
– Тётушка – я выдала звук, как у скрипучей двери, прочистив горло, повторила:
– Тётушка не тревожься.
Голос оказался у меня очень похожий, на мой, прежний. Тётушка быстро осмотрелась, нельзя здесь тётку, тёткой называть, – матушка она – только мне плевать, я уезжаю.
–Знаю, что о благе моём печешься, прости, что невольно заставила тебя, беспокоиться. Судьбу свою я приняла, ибо пути Господни, неисповедимы. Не мне противиться, воле Господа нашего, ибо без ведома его, ни чего не делается.
Вот это я завернула! У тётки аж лицо вытянулось – эх тётушка, я сама в шоке – подумала и невинно улыбнулась ей. Она выдохнула, и оглядевшись, обняла меня. Шмыгая носом тётушка, давала мне наставления, о кротком поведении перед отцом, а потом перед мужем. Расплела мне волосы, расчесала и заплела новую косу, вплетая узорчатый шнурок.
– Пора.
Сказала Просковья, глядя в маленькие окошки под потолком. Я попрощалась с монахинями, они сухо попрощались, провожать меня вышли, настоятельница и тётка.
Пройдя через двор, вышли в ворота, там был ещё один двор и ворота поменьше. Во дворе стояла телега, в ней сидели мужчина, на поводьях и женщина. Даша её знала, это жена дядьки Савелия – Груня – Савелий брат отца. Вокруг телеги верхами было восемь наездников, среди них управляющий отца Степан, который и сообщил Даше, о воле Князя и о последствиях её отказа.
Попрощавшись с монахинями, я села в телегу, дорога ждёт длинная как раз, будет время обдумать всё и пройтись по знаниям, которые мне оставила бывшая хозяйка тела.
Медленно, очень медленно мы ехали, я перерыла всю память Даши, к сожалению там очень мало информации и очень много молитв, псалмов. Прежде я не владела ни какими религиозными знаниями, что бы сравнить, местное православие, с религией моего мира. Общеизвестные, ключевые детали совпадали.
Обдумав всё, приняла ситуацию, как есть. Моего мнения ни кто спрашивал, когда направил в средневековье, но умирать я не хочу. Дашу жалко, но не моя вина и не мой выбор привёл к такому итогу, теперь есть только одна Даша – это я. Вся родня, что была у Даши теперь моя родня.
Агрепина, с неприязнью смотрела на меня, понятно, пришлось ждать меня, но и кривиться так, не стоит. В местной иерархии мой статус выше, она из захудавшего рода, жена младшего брата, а я дочь главы рода. Из воспоминаний, узнала, что Даша её не любила, боялась, Агрепина не пропускала возможность щипнуть девочку и делала это с садистским удовольствием, не просто щипала, а выкручивала, доводя до слёз, оставляя синяки и кровоподтёки.
На обед остановились заранее, пока готовили не хитрый, но очень вкусный обед, выводили коней, напоили и дали отдохнуть . Очень тяжело было не набросится ка кашу с тушеным мясом, но помня чем кормили это тело в монастыре, я не рискнула наедаться. Степан пытался подложить мне побольше, приговаривая:
–Батюшка прослезится, когда увидит, как исхудала.
– Степан, были бы кости, мясо нарастёт. Мне живот приучить надобно, после монастырской каши, ежели на мясную наброшусь, заплохеть может, не уговаривай, и так из последних сил держусь.
Постаралась кротко улыбнутся. Степан понимающе кивнул, взгляд его потеплел. К вечеру мы приехали в город Покров, как я помнила, в этом городе живёт, друг отца, видимо к нему мы направляемся.
Мы остановились у Никодима, коренастый мужичок, был другом отца, ещё являлся далёкой роднёй. Нас сразу отправили в помывочную. На этот раз удалось помыться в тёплом помещении, смыв дорожную пыль, стало легче дышать. Никодим, перенял эстафету у Степана и тоже пытался меня откормить, пришлось ему тоже деликатно объяснить, что не стоит. Он без лишних стеснений озвучил:
–Это да. Так и усраться можно.
Я оглядела остальных сидевших за столом, тут была его жена, сыновья, люди из помощников, ни кто не реагировал, на такую прямолинейность, я решила тоже не реагировать. По сути то, правду сказал.
С трудом управившись с волосами, я вырубилась. Даже если бы у моей кровати обучали танцам, табун лошадей, я бы не проснулась этой ночью. Утром просыпалась с трудом, буквально разлеплять глаза пришлось. Позавтракав мы выехали с рассветом – ох, уж эти жаворонки – думала я зевая. Нам сунули узел с хлебом, и ещё какой – то едой, но Степан сказал, что перед выездом заедем на торг.
– Надобно пополнить, запасы овса и снеди.
Кажется кое – кто, не предусматривал, что придётся ждать меня два дня.
Перспектива осмотреться на торге меня воодушевила, может, удастся подчерпнуть новую информацию, приземленную, духовной у меня и так много. Не смотря, на раннее утро, торг был оживлён. Меня поразила яркость красок, почему – то я думала в такой мохнатой древности, в отсутствии, какого либо комфорта, не до ярких одежд, но нет, преимущественно оттенков красного очень много.
Пока мужики закупались кормами для лошадей, мы с Груней, прошлись по коридору из людей и прилавков с нами шли два парня из сопровождения. Груня купила, копчённого сала, лук, я отвлеклась на шумного продавца, он подбрасывал расправляя один конец ткани, вокруг толпились девицы. В ткани, не было ни чего особенного, по – этому меня и удивило такое внимание к нему, потом я разобрала слова продавца:
– Чистый, восточный шёлк!
Я потеряла интерес. От Груни отходить не стала, отодвинулась, чтобы не мешать другим покупателям, стала осматривать прилавки и слушать, как торгуются люди. Один мужчина всем предлагал купить у него петуха, суя несчастную птицу потенциальному покупателю в лицо. Петух возмущённо пыхтел – это добавляло колорита . Не смотря на величину торга, товары были, однообразные. Я увидела дальше, лавку с сухофруктами, мне стало интересно посмотреть, какие фрукты здесь есть, хотела позвать Груню пройтись до той лавки, но та меня больно схватила за локоть, я удивилась, увидев её перекошенное лицо.
– Куда собралась?
Я растерянно осмотрелась. Стою на месте, ни куда не иду. Чего это она? Так и спросила:
– Грунь, ты чего?
Она сильнее сжала мой локоть.
– А ну пойдём, ехать надо.
Я приподнялась на цыпочки, чтобы увидеть телегу, там возились с колёсами и осматривали копыта лошадей.
– Грунь, телега ещё не готова, они подковы лошадям проверяют, пойдём, пройдёмся, нам ещё весь день в той телеге сидеть.
Уже повернулась к интересующей меня лавке, как краем глаза, увидела налившееся кровью лицо. Груня оскалилась и резко ухватила меня за основание косы. Опять за волосы – подумала я – и опять сзади.– Груня зашипела на меня:
– Я тебе что сказала? Перечить мне вздумала? – она больно дёрнула.
Обычно, я человек сознательный и прежде чем, что то предпринять, обдумываю варианты последствий. – Это обычно, но не сегодня. Не медля ни секунды я отвела левое плечо в перёд и с размахом, впечатала ей локтем в лицо, только силёнок в этом теле мало и боль прострелила в локте, для гарантии, пяткой со всей дури наступила ей на ногу, как только ощутила свободу. Увидела, как парни тянутся к нам, вытянув руку сжатым кулаком и раскрытым указательным пальцем, я резко рявкнула им – стоять! – Рефлексы, сильная вещь! Они замерли. Груне, нужно было закрепить урок, иначе спокойно не доеду, я собрала её ухо в кулак вместе с платком и потянула в низ, чтобы она прочувствовала положение «снизу».
– Ты, безродная собака. Совсем нюх потеряла, на боярских детей руку поднимать? Я дочь рода, которому ты служишь. Ещё раз ты, протянешь ко мне свои руки, я тебе их переломаю и скажу что – так и было.
Сжав её ухо в кулаке посильнее, наклонилась и спросила:
– Ты меня поняла?
В вытаращенных глазах был страх и неверие, она смотрела и молчала, я слегка потрепала её за ухо, от чего она заскулила:
– Прости боярышня, поняла, поняла!
Всё по времени, заняло секунд тридцать, не больше, но вокруг стояла тишина, даже несчастный петух затих. Я выпрямила спину, поправила шапочку и пошла к нашей телеге. Настроение, бесповоротно испорчено. Груня посеменила следом, я не стала сразу усаживаться, не спеша прохаживалась. Примерно в десяти шагах наши спутники, активно жестикулируя, рассказывали Степану и остальным наш инцидент. Не было ни какого сомнения, по поводу содержания рассказа, так как эти артисты, целую сценку разыграли.
Все привыкли, что Груня это – кошмар и ужас всех, кто не может за себя постоять. Жаловаться на неё смысла нет, она всегда умела, притворится, дурочкой и с невинными глазками говорить – я не со зла – да и каждый день, не нажалуешься, тебя просто перестают слышать. Груня была уверена, что девочка, которая провела больше четырёх лет в монастыре – это идеальная жертва. Меня даже собственная смерть не изменила, покорно терпеть я не умею, пусть удивляются и принимают.
Сегодня, меня будет бить слуги рода, а потом? Муж? Его родня? Нееет.
Пока я размышляла, все дела по подготовке были окончены, Груня отвернулась от меня, она прижимала к носу кровавый кусок тряпки. – Не так уж и мало силёнок, в дохлом тельце, хватило кровь пустить садистке.
Степан внимательно осмотрел нас, пристроился рядом, и мы отправились в путь. Груня порой бросала на меня, злобные взгляды, но больше ни чего не предпринимала. Я догадывалась, что она нажалуется отцу, себе же сделает хуже. Когда ещё Даша была маленькая, отец по долгу, объяснял, как должна вести себя, боярская дочь. Какое поведение от служащих, требовать к себе, как сама должна, заботится о люде, о правах и обязанностях, о чести и бесчестии. Сама Даша забыла об этих разговорах, для неё они были не важными, но я понимала, что эта информация не зря всплыла в памяти, видимо высшая сила, которая меня сюда отправила, следит за мной и даёт подсказки.
Ехали мы долго, у меня было время, составить картину мира. Княжество, в котором мне предстоит жить зовётся – «Урусское княжество». Живут здесь, урусы – похожее название, похожий язык, религия такая же. Зато сила, которая меня сюда отправила, совсем не из этого пантеона, упоминание Макоши и Перуна, в целом обстановка там, за гранью, не из христианских описаний.
История урусов, схожа с нашей Русью, здесь тоже раньше исповедовали язычество, потом их перекрестили в христиан. Все должны верить, хотя бы на публике, церковь играет важную, политическую роль.
Мне необходимо будет, поддерживать образ, набожной послушницы. Благо, моё тело, как хорошо настроенный инструмент, выдаёт молитвы и псалмы, как из автомата. И речь, будто подстроена под местный диалект, но это хорошо, сама бы я быстро спалилась.
Столица княжества – Столград – туда мы и едем, у отца там усадьба, ещё есть вотчина на юге княжества, вблизи города Кулак. К сожалению, кроме нелепого названия, ни каких вводных о тех краях.
Ни размеров княжества, ни приблизительного представления о географии, в памяти не было. Даша знала, что княжество часто воюет с булгарами. Булгары – это разрозненные степные племена, которые ходят на урусов в набеги грабят, убивают и угоняют в рабство, жителей княжества. Такая же напасть как татары, для древней Руси. Даша помнила, что отец часто уходил в походы, на булгар, привозил взятых в бою, низких булгарских лошадей.
Интересно, а нашествие «Тугарина Змея», здесь уже было или будет? – От этих мыслей, мороз по коже побежал. Ну ладно, сделать я ни чего не могу, а делать выводы на имеющихся данных, рано.
Решила уйти в другие размышления – в княжестве недавно ввели свою, денежную единицу, называется она просто «диньга». Видимо не стали заморачиваться с названием, если много то «динек» с ударением на «е». Одна диньга, делится на сто «режек», а одна режка, делится на два «пятака», один пятак – это самая мелкая монета.
До введения своей монеты, княжество пользовалось иноземными монетами, а так как состав серебра или золота в них разный, как и вес при торговых расчётах и налоговых выплатах всегда были споры и ругань. Простой люд, монет не видел, обходились натур – обменом, в котором, как правило, невозможно фиксировать цены и кто то, обязательно оставался недовольным. Деньги здесь дорогие, к примеру, мешок овса стоит пятак, мешок помолотой, пшеничной муки стоит десять режек, а ржаной две режки. Цены я спросила у Степана, много вопросов задавать не пришлось, он с удовольствием рассказывал сам:
– Боярышня, ты же и не знаешь ни чего, а тебе хозяйство вести надобно будет.
Так Степан поведал мне, что корова здесь стоит от двух до пяти динек, курей продают сотнями, иногда десятками, штучно можно купить только петуха. Гуси и утки из-за пуха, ходовой товар, – за хорошего гуся пятак возьмут, а гусынь на пятак две сторговать можно. Лошади, от шести, до тридцати, динег. Бывают и дороже, но то княжеские, таких простому смертному не купить.
В Столграде, есть постоянный торг, но есть и сезонный. Один раз в сезон, приезжают иноземные купцы и две недели ведутся торги «заморским товаром». Иноземцы, и наши товары скупают, по этому, там и наших купцов полно. Иногда у иноземцев заказывают что-нибудь из–за морей, но то дело не надёжное, купец может и сгинуть, или в другие края податься.
Под хмурое сопение Груни, я слушала увлечённого Семёна, он явно хорошо ориентировался в делах закупочных и охотно делился знаниями. Так болтая, мы пообедали, сегодня Семён не стал давать полноценный отдых лошадям, дав им остыть и напоив их, мы снова двинулись.
Каким бы длинным не был путь, но и он закончился.
Глава 4. Дом, милый дом.
К усадьбе отца мы приехали на закате. Пока я разминала затёкшие ноги и спину во дворе, Груня словно и не сидела всю дорогу, вместе со мной. Она как резвая козочка, ускакала за ворота. Я оставалась на месте, знакомясь с обстановкой. Плавно и величаво на крыльцо вышла Преслава, мачеха Даши. Моя мачеха, – поправила я себя, нужно привыкать. Красивая женщина, степенной красотой и статью, которой невозможно обучить, если нет этого в человеке изначально. Ей, наверное, и тридцати нет, очень мягкие черты лица и красивые, серые глаза. Она спокойно осмотрела меня, мы встретились глазами.
Я примерно представляла, о чём она думала – пыталась предугадать, чего ей, от меня ждать. А я увидела, что эта женщина мне не враг, и я не хочу плодить недоброжелателей, достаточно Груни. Подобрав юбки, поднялась по ступеням и поклонилась Преславе, как и полагается дочери.
– Здрава будь матушка.
У Преславы лишь дернулись уголки губ.
– И тебе здравствовать дочка, пожалуй в дом.
Мы вошли в дом, сначала она, потом я, по старшинству. Нас провожали недоумённо, вытянутые лица работников во дворе. Да, у Даши здесь, похоже, «репутация», видимо ждали представления – а я думаю, чего они вертятся!?
Пусть сразу привыкают, я всё равно не смогу играть долго, роль инфантильной девицы, с меня, образа монашки хватит. Будут думать, что меня в монастыре перевоспитали.
Через небольшие сени мы вошли в большой зал, в котором пахло копотью и едой. Длинный зал, по середине которого был длинный стол с лавками в боковых стенах были по три двери, я знала это пристроенные комнаты для дворни, а в конце зала огромная русская печь, которая топилась по чёрному. Слева была узкая лестница на второй этаж, там комнаты хозяев и моя комната. Возле порога стояли сундуки, в которые складывалась верхняя одежда, чтобы, не пропахла копотью, а ещё на них садились и переобувались в домашнюю обувь.
До этого, я не заостряла внимание, что все печи, которые здесь видела, были без дымохода. Сечйчас же я с трудом сдерживалась, чтобы не продемонстрировать уровень офигевания от глубины, той попы, в которой оказалась. Тут же стала осматривать окна, которые были как в подвальных помещениях, или на промышленных объектах такие видела, под потолком низкие и широкие. На них были затворки, а открывали их хитрой конструкцией из крючка на потолке и веревочки привязанной к затворке и продетой через этот крючок.
Моё задумчивое изучение Преслава поняла по-своему.
– Успела забыть?
Я перевела взгляд на неё.
– Нет, что ты! Я всё помню, просто, когда меньше была, всё казалось большим, а теперь будто меньше стало.
– То, ты выросла. – С лёгкой улыбкой сказала Преслава, и добавила: – Всем нам, когда вырастаем, родное гнездо тесным становится, потому и улетаем свои гнёзда вить.
Я задумчиво посмотрела на неё, – это она проверяет моё отношение к скорому замужеству, или мне показалось?
– О том ты лучше ведаешь.
Так мы и стояли, почти в середине зала, я осматривала обстановку, а Преслава, ненавязчиво изучала меня.
– А где батюшка?
– Ещё обедней к дружине поехал, к вечере вертаться должен был, да задерживается. Горницу твою ни кто не занимал, хочешь, поднимись, да отдохни с дороги. Девки уже баню топят, только до неё ещё не скоро.
– Я батюшку здесь подожду.
Преслава кивнула и направилась к печи, там стояли горшочки, по форме как в сказке «горшочек вари» только большие. За печкой было, что то вроде столешницы – понятно – кухня рядом с очагом.
Собралась уже присесть на лавку, как услышала хлопок входной двери. В сенях слышались шаги, не одного человека, а ещё женские причитания, Грунины причитания. Вот и причина задержки отца. Глубоко вздохнув, постаралась собраться, в дверь вошли отец, его младший брат Герасим и Агрепина.
По лицу отца было понятно, что он знает другую версию событий. Отец сделал несколько шагов и встал, рассматривая меня, рядом так же стоял Герасим а Груня сзади, торжествующий взгляд она не скрывала. Я с почтением поклонилась сначала отцу
– Здрав будь, батюшка. И ты здрав будь, дядька Герасим.
Плавно выпрямившись, я смотрела на отца.
– И тебе, здравствовать Дарья.
Он всматривался в моё лицо, что-то увидел, в моём спокойном взгляде, морщинка между бровей разгладилась и взгляд потеплел.
– Скажи-ка дочка, как путь прошёл?
Герасим и Груня удивлённо посмотрели на отца, а потом на меня. Я снова поклонилась.
– Благодарствую батюшка, хорошо прошел наш путь, уберёг Господь от всякого лиха.
Тут Груня не выдержала и зашипела:
– Господь её уберёг от лиха, она сама, то лихо! Мы думали, в монастыре её молитвам учат, а она…
Я снова по наитию, подняла руку, показывая указательный палец, призывая, успокоится, как сделала с парнями на торге и увидела такой же жест от отца. Груня оборвалась на полуслове. Тут не выдержал Герасим:
– Что же ты племяшка, на тётку руки распускаешь, ещё и грозишься руки сломать.
Я всем корпусом повернулась к дядьке – вот же семейка Г.Г.
– Честь отца своего отстаивала.
Герасим сначала замер, а потом покраснел.
– Это как же?
Он ещё, что то шипел, но я остановила его жестом. Продолжила:
– Это так Герасим. То нам долго, из Покрова добираться в Столград, а у слухов ножек нет, они быстрее ветра мчатся. Много ли чести будет, если завтра на каждом углу, будут трепать что боярин Брудский, в семье своей не хозяин? Что дочь его, волей Князя засватанную, к жениху, прилюдно за косу тащили . А пока тот слух шел бы, каждый к нему, своё прибавил. Чем это могло повернуться для рода?
