Евгений Зубарев "Запах ведьмы"

Тут же вокруг незваных гостей началось сложное движение официантов, в ходе которого все посторонние оказались вдруг выдавлены за пределы кабинета. Дверь захлопнулась, но даже после этого из холла еще доносилось какое-то негромкое, но удивительно отчетливое бормотание про социальную ответственность бизнеса и перспективы нанотехнологических проектов в свете поляризации общественного мнения страны.

Точку поставила Николь, необычайно злобно выкрикнувшая со своего места:

– Заткните его уже кто-нибудь!

И звук послушно уплыл куда-то в сторону.

Так искренне кричат только на прямого конкурента, и я внимательно взглянул на нее.

– Ты чего так орешь?

Николь пожала голыми плечами.

– Раздражают!

Ганс наконец вспомнил, что он у нас охранник, и вскочил, отбросив столовые приборы.

– Ща разберусь! Сидите тихо, я все сделаю.

Ганс помедлил у дверей, но Николь не стала его удерживать, и я любопытства ради тоже. Ганс вышел в холл и пропал на пару минут.

Вернулся он подавленным и сразу обратился ко мне как к родному:

– Михась, у них в охране батальон братвы, не меньше. Внизу, в зале, по лавкам сидят, на всех щурятся. Мне одному такую толпу не расколбасить. Может, на пару попробуем? Вдвоем шансы есть!

Ганс показал, размахивая руками, как мы всех победим, и я почти поверил.

Но Николь, недолго посмотрев, как Ганс месит воздух кулаками, с неожиданным сочувствием заметила:

– Дурачок, это не братва. Это менты.

– Да ну? – выдохнули мы с Гансом одновременно.

И Николь снизошла до подробного ответа.

– К нам клеились разводилы из общественной академии. Впаривают ордена, звания всякие, хитоны с шапочками. Квадратные такие шапочки, с кисточками, забыла, как называются…

– Шапочки с кисточками? – ошарашенно переспросил Ганс, и его веснушки потемнели от горечи непонимания.

Николь подождала, пока вбежавший в кабинет официант нальет ей вина и обслужит нас с Гансом – мы показали на водку,– а потом тревожным полушепотом закончила:

– У них в клиентах патриархи, муфтии, далай-ламы, губернаторы, лидеры партий со всеми штатными прихвостнями, а уж ментов с чекистами вообще как собак нерезаных.

– А зачем ментам и чекистам шапочки с кисточками? – осторожно подбирая слова, спросил я.

– Да хрен с ними, с чекистами. Попу-то заглавному эти бесовские шапки зачем? У него же круче прикид имеется, я по ящику сколько раз видел,– в свою очередь удивился Ганс, усаживаясь на свое место.

Николь раскрыла было рот, но потом безнадежно махнула рукой, встала, прошлась по кабинету – то ли разминая ноги, то ли отгоняя злых духов от стола, а мы с Гансом неотрывно смотрели на ее удивительно подвижную задницу, бьющуюся в яростных конвульсиях под обтягивающим платьем, словно в поисках выхода.

Принесли горячее, и Николь, по-прежнему молча, вернулась за стол. Потом, после небольшой паузы, она вдруг вынула из сумочки мои потертые водительские права и новенькую кредитную карточку.

– Держи, олигарх.

Я с интересом разглядывал пластмассовый прямоугольник со своей фамилией, но спрашивать, когда она успела, не стал – лицо у нее было очень уж недовольное. Убрал документы во внутренний карман пиджака и налил себе водки.

Ганс принялся ковырять вилкой своего омара раньше, чем принесли мою порцию, а потом, ломая животному панцирь, еще смахнул половину гарнира с тарелки на пол. Николь только покосилась, но не стала делать неуклюжему немцу замечаний насчет этикета.

Но через пару минут она наморщила лоб, задумчиво постучала перстнем по столу, чтоб мы с Гансом отвлеклись от жратвы, а потом наконец соизволила раскрыть рот.

– Кстати, господа. Думаю, нам все-таки стоит задействовать этих почетных академиков МАХАОН. Звону от них много получается, нам это пригодится. Короче, ты на этой неделе получишь научное звание – академика или профессора какого-нибудь,– повернулась она к Гансу.

Ганс поднял на лоб темные очки и, недоверчиво моргая, вытаращил прямой наводкой на Николь свои белесые глазки, но Николь уже встала и пошла к дверям.

Когда дверь закрылась, Ганс демонстративно громко рыгнул в потолок с очень независимым видом. Я это понял так, что он начал побаиваться Николь,– раньше присутствие женщины не помешало бы ему даже отлить, не то что рыгнуть.

– Ганс, дружище, тебе твой костюм нигде не жмет? – тепло улыбаясь, спросил его я, но этот дуралей ничего не понял.

Он только внимательно оглядел себя под мышками и отрицательно покачал головой.

– Даже не морщит нигде,– успокоил он меня, гордо поведя огромными плечами.

Глава 6

С омарами мы расправились практически без потерь с нашей стороны – разве что я пролил Гансу немного соуса на новенькие туфли, а Ганс, дернувшись от внезапного ожога, уронил на колени Николь ведро со льдом.

Потом они немного поорали на меня, а затем мы вышли на балкон – Николь показалось, что публика внизу плохо нас разглядела, пока мы ужинали, так что, похоже, теперь нам предстояло отработать съеденную жратву каким-то вызывающим кривлянием.

Мы сели за маленький кофейный столик на балконе, и нам действительно принесли кофе. Потом появился невысокий мужик в смокинге и принес целый набор для курения – сигары, какие-то подставки, странного вида щипцы и прочий антураж местных завсегдатаев.

Ганс бросил на меня осторожный взгляд, и я его понял.

– Курить – здоровью вредить,– сказал я вслух, и мужик в смокинге услужливо хихикнул, подсовывая мне раскрытый ящик.

Николь заметила наше замешательство и прогнала лакея прочь, заявив, что его помощь нам не понадобится, а потом устроила мастер-класс, профессионально обрезав нам сразу по две сигары.

Гансу так понравилась серебряная гильотина, что он решил ее спереть, но Николь отсоветовала.

– Не надо, не бери. Карманы будут топорщиться, несолидно это…

Но курить мы так и не стали, даже ради понтов – Ганс как спортсмен и приверженец ЗОЖ в принципе не курил, а я бросил на службе, и начинать эту бодягу заново мне совсем не хотелось. Зато нам принесли коньяк – отказываться от него никто не стал.

Потом Николь еще раз вышла в холл и вернулась с кипой разноцветных проспектов. Она села рядом со мной, и мне было хорошо видно, что она там разглядывает – фотографии каких-то значительных людей, выстроенных в шеренги на огромных сценах, разноцветные бумажки с надписями вязью «диплом» или «почетная грамота», неожиданной расцветки и формы ордена…

– Академика, пожалуй, не потянем,– буркнула она себе под нос, уставившись на вложенный в проспекты лист белой бумаги с криво отпечатанным прайсом.– Вот член-корреспондент МАХАОН – нормально будет!

Ганс насторожил уши, отвернул разрумянившуюся морду от народа внизу и с явной угрозой в голосе заявил:

– Никаким «членом» я вам не буду. Михась, скажи ей, чтоб не выделывалась.

Николь ухмыльнулась и тихим вкрадчивым голосом произнесла:

– А хочешь получить орден «Во славу Отчества» первой степени? По телевизору покажут. Пацаны в Саратове удавятся от зависти… Герой Отечества третьей степени. О, тут и первой степени герои есть!

Ганс даже привстал на своем стуле. Он недоверчиво сощурился на проспекты, потом перегнулся через стол, потеребил бумаги, но бумаг было много, а разбираться в них ему явно было неохота.

– А чё за орден такой? Кому дают? – снизошел он до прямого вопроса к Николь.

Николь быстро достала нужный проспект, развернула и вслух с выражением зачитала целый абзац текста:

– «Золотой орден ”Во славу Отечества” вручается за высокие достижения в государственной, производственной, научно-исследовательской, социально-культурной, общественной и спортивной деятельности, за заслуги в деле повышения обороноспособности страны, поддержании законности и правопорядка, за воспитание подрастающего поколения, а также за славные дела на благодатной ниве благотворительности, позволившей существенным образом улучшить условия жизни окружающих. Это люди, чья жизнь посвящена истинному служению человечеству в деле благой помощи нуждающимся. Их преданное служение идеалам добра – яркий пример для благодарных потомков».

Ганс слушал так внимательно, что мне стало его немного жаль.

– Это ж про тебя все, в точку,– пошутил я.

Но Ганс неожиданно строго заглянул мне в глаза и серьезным до хрипоты голосом ответил:

– Да, Михась, тут ты прав. Это про меня. Про спорт все верно сказано и про оборону – тоже. Мы же, братуха, Родине служим, не то что эти штатские поцики внизу.

Он недобро уставился на поциков внизу, а я внимательно посмотрел на него. Ганс не шутил и явно не желал выслушивать шутки насчет своих будущих наград.

Николь полистала проспект, нашла, что искала, и добила Ганса последним абзацем.

– «Выпуск юбилейного Ордена ”Во славу Отечества” первой степени приурочен к беспрецедентному и важнейшему событию в жизни всех кавалеров ордена, всех добрых людей планеты, живущих по законам созидания и милосердия,– торжественному заседанию в Главном зале Храма Христа-Спасителя в присутствии национальной элиты и лучших представителей культурной общественности…»

Ганс обалдело потряс головой, потом потянулся, расправляя плечи, и наконец мечтательно улыбнулся.

– Это что же, «Любэ» там, что ли, будет? Еще хорошо бы «Виагру» за сиськи подергать. А вот еще «Лесоповал» – это «лучшие представителей культурной общественности»?

Мы с Николь, не сговариваясь, утвердительно кивнули.

– Лучшие!

Потом Николь увидела кого-то нужного внизу, в общем зале, и быстро ушла с балкона, а Ганс, дохлебав свой коньяк, неожиданно сочным баритоном затянул «Когда мой бумер подо мной». В общем гомоне его сначала не услышали, но потом он встал во весь рост, пританцовывая, и тогда я стал ловить недоуменные взгляды снизу.

По счастью, танцевать у него не получилось – заныло разбитое колено. Ганс поскучнел, сел на место, кривя физиономию, а потом еще опустил со лба темные очки, поставив, таким образом, жирную точку на всем этом враждебном мире, который окружал его со всех сторон.

Я тоже немного захмелел, но мир вокруг не перестал быть мне интересен. Больше того, я как-то неожиданно остро почувствовал отсутствие рядом Николь и начал высматривать ее внизу, среди темной толпы беспорядочно суетящихся посетителей этого огромного кабака.

Чуткий Ганс уловил мой интерес и, едва повернув стриженую голову, лениво процедил сквозь зубы:

– Вон там твоя лахудра стоит, лясы точит с какой-то бабой… Да левее смотри, за фонтаном, черт слепой…

Я действительно увидел за фонтаном Николь – она была хорошо видна в своем светлом платьице, к тому же фосфоресцирующем в ресторанной подсветке. А вот девушку рядом с ней видно было плохо – в полумраке зала я разглядел лишь осиную талию, темную, коротко стриженую головку да сверкающую стразами сумочку на остром голом плече.

Обе девушки оживленно жестикулировали, а потом, крепко взявшись за руки, быстро пошли прочь.

Мне это совсем не понравилось: во-первых, скоро принесут счет, а я не знаю, как правильно обращаться с картой, а во-вторых, Николь не следовало так плотно ручкаться с посторонними бабами – не лесбиянка же она в самом деле.

Нервничал я недолго: Николь с подругой ввалились к нам на балкон минут через двадцать, похоже, сразу после ритуального напудривания носов в местном туалете.

– Знакомьтесь, мальчики. Это Мила Кузина, светский репортер «Гламурного обозревателя» и телеканала «Модница».

Николь смотрела на нас с Гансом с некоторым напряжением, но мы послушно оба встали – я и сам удивился, как гладко прошло представление сторон.

Впрочем, на Ганса Мила бросила лишь мимолетный взгляд, зато я удостоился длинного рукопожатия и даже какой-то фривольной щекотки ладони шаловливыми женскими пальчиками.

– Михаил,– сказал я и только потом вспомнил, что мне велела говорить Николь.

– Ганс,– сообщил Ганс.

Николь с преувеличенной экспрессией всплеснула голыми руками.

– Ах, мальчики, вы же совсем забыли, что вы тут инкогнито. Ну да ладно, Милу я предупредила – она никому не скажет. Верно, милочка?

Милочка в ответ растянула губы в дьявольской улыбке, и я поразился, какой у нее огромный рот – ей-богу, до ушей, не меньше. Еще очень поразила ее худоба – какая-то нездоровая, на мой взгляд.

Фигура Милы Ганса интересовала мало – он неотрывно смотрел на ее рот, и я легко догадался, о чем он теперь думал.

Мила скромно присела на самый краешек стула – ближайший, что стоял возле меня, и Николь пришлось обходить стол, чтобы все-таки сесть со мной рядом, правда, с другой стороны.

Ганс неожиданно для всех проявил галантность. Он сам, без понуканий сходил в кабинет за водкой и стаканами, и мы успели выпить по разу, когда в дверях показался официант с маленькой папкой в руках и тут же удалился, оставив папочку на столе.

Николь наступила мне на ногу и для верности еще двинула локтем в бок, после чего я послушно пошел за ней в кабинет.

– Сто сорок тысяч пятьсот,– прочитала Николь счет с нескрываемым возмущением.– Они вообще тут охренели, что ли? Ну, положим, двадцатник мы еще могли нажрать, но чтоб сто сорок?! Фраер питерский, это все твои омары, чтоб тебя ими неделю пучило!

Я пожал плечами.

– Когда еще я в этой жизни омаров бы пожрал?

Потом подумал и, строго нахмурившись, спросил:

– Ну ладно, хочешь, мы завалим халдея, когда он вернется за деньгами? Труп спрячем под кофейным столиком на балконе.

– Пошел ты,– вяло ругнулась Николь, ковыряясь в сумочке.

Потом она подняла кудрявую голову и уставилась на меня.

– Хотя, это идея… Вот что, дружок. А давай-ка разыграем с тобой сейчас сценку. Сценка называется «олигарха душит жаба». Ну-ка, покажи, как тебя душит жаба.

Я ухмыльнулся и показал ей средний палец.

– Нет, не так,– поправила она.– Лицо должно быть серьезным и озабоченным. Типа, опять кризис на Лондонской фондовой бирже, а вы тут со своими вздорными счетами.