Страница 1 из 3
Обшарпанная дверь, обитая лет тридцать назад коричневым дерматином, скрипнула, выпустив наружу запах спёртого воздуха. Что-то звякнуло возле порога, пустая бутылка катилась по выцветшему паркету, шелестя бряцанием, тукнулась в выщербленный плинтус, крутанулась замерев.
Скинув куртку на шаткую, пёструю груду вещей выросла на некогда обувной полке уже давно и даже рассыпа́лась несколько раз на куртки, пальто и ещё какие-то предметы верхней одежды, но снова собиралась, обратно создавая эдакие неистребимый холм грязного тряпья.
Ботинки втискивать в полку не стал, оставил как есть с комком прилипшей грязи стоять посреди коридора. Поддёрнул носки, протопал на кухню.
Свет был и в маленьком коридоре, и в ванной, и на кухне. Пятиметровое помещение, которое напоминала кухню лишь по наличию газовой плиты и холодильника. Освещённая тусклой лампочкой, плотно подёрнутой липким слоем осевшего никотина, жира и пыли уныло наполняло желтовато-коричневым оттенком помещение, демонстрируя всю прелесть недавнего застолья. На столе среди крошек, огрызков еды и грязной посуды теснилась полная окурков пепельница, примыкая к початой бутылке.
– Сегодня портвейн? – Ухмыльнулся, плеснув в чистый стакан, который пришлось отыскивать на полке. – Барствовали. Аренду получили.
Маханул половину стакана единым заходом, даже не поморщившись. Подкурил сигарету, распахнув форточку и потеснив банки, уселся на подоконник. Выкурил, потрескивая пылающим табаком сигарету, заполнив пять метров пространства густым дымом, едва ли испортив общий антураж или хотя бы воздух. Также шаркая, вернулся в коридор, повернул на лево. Свет горел и здесь.
В комнате похрапывая, посапывая, дрыхли вусмерть уставшие от веселья родители. Обычное состояние вот таких богемных жителей одного совсем не из дешёвых районов Москвы. Ухватив пульт со стёртыми надписями, переключил канал. Зачем? Просто привычка. Взять пульт, пару раз щёлкнуть, незачем, так, рефлекторно.
Пошарил по карманам сваленной на кресло одежды, ощупал спящего отца, потом мать, ничего не найдя, скрипнул покосившимся комодом, порылся в старинной ещё советской эпохе серванте, приподнял тарелки, что доставали когда-то на праздники, а когда праздники стали ежедневными и менее церемониальными, то некогда торжественная посуда накопила слой пыли, сменив цвет с белёсого на серо-дымчатый.
– Спрятали, значит. – Василий, отпрыск богемных москвичей, объединённых фамилией, Тереховы, пыхнул, глядя на убаюканных алкоголем родителей.
Перетряс ещё раз ворох каких-то совсем никчёмных вещей в кресле, заглянул под диван. Прощупал верх серванта, стряхнул прилипшую к пальцам пыль, обтёр руки о свитер. Копошился в шкафу, перетряхнул верхнюю одежду, но безрезультатно. Нашёл искомое аккурат за телевизором.
– Вот же фантазёры. – Усмехнулся, пересчитывая купюры. – Половина. Что же все не сняли? Ладно.
Отсчитал бо́льшую часть, а это три пятитысячных и примерно с десяток зеленоватых – тысячных купюр, шелестя, упихнул в карман, остальное небрежно швырнул обратно в угол, купюры рассы́пались небольшим ворохом. Одна из зелёных, залетела за портьеру жёлто-горчичного оттенка, по которой карабкался то ли паучок, то ли другое цепкое насекомое с длинными лапками.
Подмахнув остатки портвейна двумя глотками, влез обратно в ботинки, ком грязи чавкнув скатился на пол, где и был размазан.
На низкой изгороди палисадника за углом дома, столь излюбленной местной молодёжью, несмотря на то что к глубокой осени становилось унылым серым закутком, наполненным лишь серыми ветками, жухлыми листьями, брошенными окурками и прочим мусором от той самой местной молодёжи.
– Ну, что? – Хмыкнул, тот, что щупленький с обугленным красными пятнами проблемной кожи, что так сильно оттенял серенький пуховичок с засаленными рукавами и отворотами возле карманов.
– Норм.
– Серьёзно? Бухаем? – Тот, что покрупней в модных кроссовках на объёмной подошве, необычного контраста ярких оттенков пурпура, графита и жёлтых вставок. Не жалея стильной обуви, шваркнул об ограждение, скинул капюшон одним лишь движением головы.
– А как же твои соревнования по дзюдо?
– Чёрт с ними. – Радостно буркнул тот, что в модных кроссовках.
Хохот басистых голосов, уже окрепших мужскими оттенками, теми, что гудят под окнами невыносимым бурчанием заставляя обитателей окон и балконных дверей, затворять с нервным грохотом возможность освежить помещение прохладой улицы позднего октября. Очередной хлопо́к фрамугой рассерженного соседа и молодёжь, словно уловив сигнал, сорвалась с металлической жерди, поспешив в магазин, к тому же до одиннадцати часов оставался небольшой фрагмент времени, едва уместивший размеренный поход, пришлось торопиться.
– Вась, Вася. – Ты деньги брал?
– Отстань.
– Брал?
– Бать, уйди, пока голову не проломил.
– Это твой, тот упырь. Точно. – Мать шепелявила полубеззубым ртом, что было следствием семейных, пьяных стычек с мужем.
– Сынок, наш подрезал. Точно тебе говорю. Вырастили урода. – Пыхтел мужчина. – Деньги брал? – Изрёк отец грубо, вложив максимальную агрессивность в голос, что только мог.
– Да, успокойся ты. – Василий вскочил на тахте, что служила ему кроватью. Смятая серая простыня комком свалилась на пол. Отец, этот субтильный мужчина чуть за пятьдесят, опрокинулся задом на пол. – Долю свою взял. Квартира чья? Бабкина! Значит, на всех делим. Там ещё Лёнькина доля, так что давай иди… – И Василий очень крепко выругался.
– Вырастили. Вот, я тебе говорил. – Бубнил в полный голос папаша.
– Заткнись лучше. – Гаркнул сынок, поддёрнув трусы, что перекосились и давно уже требовали стирки. И отпрыск так резво устремился из комнаты, что мать лишь успела вжаться в дверной проём, рискуя быть снесённой.
– Ладно, Ген. Ладно, на карте есть же ещё. – Жена шептала, поглаживала щуплые плечи супруга, тот отмахнулся, и худущая женщина отлетела в сторону словно бумажный листок сильным порывом.
– И коммуналку оплатите. – Крикнул тот самый нерадивый сынок, шаря по стаканам на кухне. Чистых не нашлось, ополоснул один из тех, что был на столе. Струя воды наполнила ёмкость до краёв, вспенив остатки и обдав странных ароматом. Ополоснув несколько раз, наполнил водой, которая казалась чистой и без запаха. В один заход гикающими звуками заглотил воду. – Сейчас могут и выселить за долги. Слышите?
– Ты давай… – отец было ринулся на сына, но тот хоть и был роста вровень с отцом, едва ли сто семьдесят пять ростом, но зато телосложения хорошего. И плечи широкие, и руки сильные, да и в драках мог двум-трём за один раз ответить, да так, что устоять в равных.
– Сейчас дам, потом опять в травмпункт пойдёшь оттиск отдачи фиксировать.
Отец отступил, пыхтел, бубнил, пихнул жену в плечо, он только и мог что отыгрываться на субтильной супруге, выплёскивая своё негодование.
Позже, конечно, ей достанется, но не за сына, не за то, что призывала к миру, а просто компенсация бессилия мужа перед любым другим мужчиной. Так было всегда. Задерётся папаша на кого-нибудь, отхватит хорошенько, а потом уравновешивает ущемлённое самолюбие на супруге. Та терпела, а вот сын терпимостью не отличался, вспыхивал от малейшего эмоционального порыва словно спичка, которой чиркали о край коробка.
Ополоснув лицо прохладной водой, пригладив лоснящиеся немытые несколько дней волосы, Василий, натянул вчерашний свитер, те же самые штаны, игнорируя пятно на коленях, нашарил чистые носки, оба на правую ногу, натянул, минуя расхождение, влез в ботинки и снова ушёл.
Несколько набранных номеров не отвечали. Нет, неправда, они отвечали, но протяжными гудками. Один пробурчал невнятно, что-то наподобие «нет», но вот один из набранных номеров, наконец, ответил и достаточно бодро.
– Да, у Ленки возле дома бабкиного. Да, приходи. Мы тут.
Ленка давняя подруга Василия. Когда-то они состояли в тех, отношениях, что неофициально признаю́т права претензии друг к другу, но теперь она была постоянной пассией другого друга этой пёстрой компании, вот только ревностные чувства к бывшему ухажёру сохранила.
Бабкин дом, не был неким кодом, просто обозначение того, что Елена сейчас проживает у кровной родственницы, ведь той снова требовалась помощь. Внучка с нарочно демонстрируемым терпением ухаживала за пожилой родственницей ровно настолько, насколько могло ухаживать нерадивое чадо в ожидании наследства двухкомнатной квартиры, аккурат выходящей окнами на Белый дом1. Здесь же заодно девушка подрабатывала продавцом в небольшом продуктовом магазине на цокольном этаже, куда и была пристроена властной прародительницей, фразой: «вот, у нас на магазине объявление, работа непыльная иди, что ты всё из меня деньги тянешь». Девушка ухмыльнулась, но приобретая в очередной раз сигареты, всё же поинтересовалась свободной вакансией. Работа действительно была без пыли, в тепле, с неплохой зарплатой и бонусом из продуктов, подлежащих списанию без обязательной утилизации, что, собственно, и сподвигло теперь всё её окружение любить это место и даже дать нарицательно прозвище внутри этой компании: «Ленкин магазин».
Если уж придираться к словам, о магазине, то он вовсе был не Ленкин, а принадлежал гражданину из Армении, что обосновался здесь ещё в начале девяностых, но так хорошо и крепко, что мог позволить себе хорошую жизнь, содержание четверых детей, недешёвую как по цене, так и по обслуживанию машину, нечастый отдых и квартиру в одном из престижных районов. Наживая всё это, Ашот пережил и рэкет девяностых от граждан ОПГ, что вменяли ему в вину национальность и якобы собирали налог за жизнь в Москве. Пережил и рэкет двухтысячных от тогда именуемых ещё милиционерами, что позже получивших интернациональное наименование, полиция. Ашот сумел договариваться с пожарниками, представителями санэпидемстанции и многими теми субъектами, что хотели от него одного соблюдения правила делится деньгами, а скрупулёзное соблюдение государственных нормативов их не интересовало, а скорее раздражала тем, что приходилось фонтанировать новыми идеями, почему часть его дохода должно́ всё же перейти к ним. Мужчина был статным, взрослым и дородным при этом достаточно мудрым, чтобы понимать эти правила игры жизни и не сопротивляться, а делиться своих доходом и терпеть. Этот дар терпеливости распространялся и на нерадивого продавца; журил по-отечески и порой ругал очень уж громко, но сохранив ощущение инородного в этом городе, в этой стране, терпел продавца Елену, так же как, и нашествие её друзей, так же как, и многое другое в своей жизни.
– Что Ашот, снова мясо по уценке урвали? – Хмыкнул Василий, потягивая пиво жестяной банки, глядя, как мужчина выгружает коробки из своего BMW серии X.
– Зачем такое говоришь? Зачем напраслину заводишь? – Пыхтел мужчина, вытягивая коробку.
– Возводишь?
– Что?
– Не заводишь, а возводишь! – Засмеялся Василий, а его друг Сенька, тот, что с воспалённой кожей красных вздувшихся угрей на лице, так эмоционально поддержал хохотом сказанное, что опрокинулся прямо в грязь с узкой металлической ограды, на которой сидел.
– Какой умный! – Шаркнул руками Ашот по объёмному животу. – Был бы умный, помог бы взрослому человеку, а не смотрел бы.
– Забесплатно никто сейчас не помогает. Вы же тоже бесплатно ничего не делаете?
Ашот было хотел возмутиться, но кинув взгляд на парней, на четыре коробки и снова на парней, быстро изрёк:
– Дам вам по две банки пива.
– И сигареты.
– И сигареты! Пачку. – Потёр руками, посмотрел на коробку. – Ну, что сидим?
Парни оба тут же сорвались с жёрдочки, устремившись к машине.
– Здравствуйте, Ашот Джаброилович! Как ваши дела? – Нежный девичий голосок звучал из-за машины, словно какой-то призрак говорил.
– Доброго дня, Лизочка. Доброго! – Владелец продуктового магазина и BMW X5, – распластал гладко выбритое лицо в улыбке, смотря на девушку, что крадётся между луж вдоль дома. – Зайдите сегодня, там головы куриные остались и корма кошачьего дам.
– Хорошо, Ашот Джаброилович. Спасибо вам.
– Только чтобы старухи эти не видели, опять начнут мне высказывать, что я тут кошек развёл.
Девушка, окутанная светло-серым платком в тон приталенного пальто, перешагнула через лужу, улыбнулась владельцу магазина, парням что вытягивали коробку из багажника, поплыв к подъезду. Все трое замерли, наблюдая за её грацией, словно за нимфой посреди дикого леса.
Сенька слегка присвистнул, за что, чуть не получил по губам от взрослого армянина.
– Это девушка, ангел. Не то, что ваша Ленка, от которой перегаром каждое утро несёт, как от сторожихи вокзальной.
– Кого? – Парни рассмеялись.
– Тащи коробку, – в так им засмеялся Ашот.
Ашот был мужчина добрый и справедливый, уважал людей, ценил вежливость и доброту, едва ли кто-то мог сказать, что слышал из его уст хоть одно нецензурное словечко. Он из тех людей, что хоть и не слывут святыми и добродетельными, но всё же обладают достаточно самоуважением, чтобы не сыпать проклятиями или негативными суждениями в адрес других, даже если их принципы и воспитания кардинально разнятся.
Когда коробки были занесены, и даже что-то переставлено на складе, Ашот не стал выдворять парней, а лишь строго настрого наказал из подсобки не высовываться. Обоюдная выгода. Им тепло, ему дешёвая рабочая сила молодых и не притязательных парней, которую можно эксплуатировать, а дел-то, всегда хватало, хоть и не в небольшом продуктовом магазине.
Колокольчики на двери звякнули, шаги зашуршали.
– Лизочка, сейчас принесу. – Ашот, заглянул в подсобку, сдёрнув пакет с полки.
– Мне ещё молоко, батон, огурцы… – Девушка перечисляла продукты, мужчина засуетился и прикрикнул:
– Лена, может, ты поработаешь наконец уже? Хватит углы обтирать.
– Простите, Лена. – Зазвучал голос небожительницы, – оторвала, наверное, от обеда.
– Нет, нет, что вы. – И обычно столько резкая и порой даже грубая девушка, звучала милым и тонким голоском, не одного нецензурного словечка и даже привычного цоканья. Оба сотрудника засуетились, стали складывать что-то в пакет, щёлкать кассой, щебетать и улыбаться.
– Я бы вдул2 этой принцессе. – Хмыкнул Сеня.
Оба парня рассмеялись, прикрывая рты и сдерживаясь.
– Какие пакеты, тяжёлые. – Засуетился хозяин магазина.
– Ничего, ничего. Я… – Девушка не успела остановить порыв сердобольного владельца продуктовой точки.
– Эй, иди сюда. – Ашот никак не мог запомнить имена парней, а может, умышленно демонстрировал незнание их имён, тем самым отгораживаясь от назойливых дружков своей сотрудницы.
– Вася, помоги. – Голос Ленки снова окреп резкими нотами.
– Ничего, ничего… – Снова защебетала девушка в сером пальто.
– А что он там просто так будет сидеть? Сейчас. – Голос продавца снова сник от приторного и услужливого к грубому и размашистому. Елена, ухватив парня за запястье, вытянув в зал магазина. По пути Василий едва не снёс ящик с помидорами, что теснился у прохода. – Всё равно без дела тут трётся.
– Нет, я…
– Давайте, – парень ухватил два громадных пакета за ручки и уже шагал к выходу. Он и сам не мог ожидать от себя, тот приступ смущения и робости, который окутал его внезапно и совсем не свойственный ему.
– Простите, пожалуйста, – девушка окликнула парня со спины, который уже устремился к двери парадной. – Сначала покормим кошек. Они там.
Лизочка указала в сторону угла и Василий, водружённый её покупками, устремился в указанном направлении. Девушка едва успела раскрыть пакет и начать издавать характе́рные звуки, коими подманивают кошек, как два хвостатых и упитанных животных, одна белая с чёрными и рыжими пятнами, другая же абсолютно чёрная показались из подвального оконца.
– Милые мои, вот вам, – девушка гладила одной рукой животных, другой разворачивала узлы на прозрачном целлофане, подсунув кошкам обрезки мяса и куриные головы. Те, урча и выгибая спины, позволили себя гладить, уплетая подношение.
– Какие вы у меня красивые. – Щебетала девушка, пока животные были заняты трапезой. – Поели? Вкусно?
Василий терпеливо наблюдал эту картину, все те минут пятнадцать – двадцать минут, которая никак его не воодушевляла, не радовала, а тянулась длительным ожиданием. Он тяготел, мыслю об оставленном недопитом пиве и любителе всего халявного своём друге Сене, который, мог быстро расправиться, с оставленным без присмотра.
Девушка любовалась кошками, парень ухмылялся, держа пакеты, но что-то в этом во всём было для него милым, хоть и чуждым. Странно, если уж ты так любишь животных, держать их на улице, а не забрать их домой. Хотя дома у неё, может, уже штук двадцать мяукающих и выгибающих спину питомцев подумал он, но был не прав. В квартире, куда он всё же дотянул два тяжеленных пакета, домашних животных не оказалось совсем. Дома была лишь пожилая дама.
Василий торопился избавиться от миссии галантного помощника, но девушка, вместе с пожилой дамой настойчиво усадили его за круглый стол на громадной кухне, снарядив большой кружкой крепкого и ароматного чая, золотистыми пирогами, которые были хоть и не горячими, но чрезвычайно вкусными.
Забыв об оставленном пиве, о друге, о том, чтобы быстрее вернуться, Василий наслаждался редкой вкусной трапезой среди чистой и уютной кухни, где в изобилии были не пустые стаканы и бутылки, а разного сорта предметы, явно предназначенные для приготовления. Стены непривычно украшали мелкие картинки и фотографии в ажурных рамках, на подоконнике теснились густые и зелёные растения, явно одарённые любовью, как и кошки на улице. Он вспомнил о питомцах, осмотрел углы, где должны были притаиться миски, и тогда точно убедился. Питомцев нет.
Вот, она показушность чистой воды. Так ласкать животных, демонстрировать всю нежность, заботу и любовь, но пусть живут там, в подвале, домой не берёт. Вот же…
Ответ на это, он получил спустя несколько месяцев. Теперь Василий был частым гостем этого двора и даже когда Ленка вспылив и разругавшись в очередной раз с бабкой, вернувшись жить к родителям, и даже в те дни, когда она не работала, он приходил в этот двор. Наблюдал, как хрупкая нимфа выходит к своим подопечным, заботливо кормит, гладит их, те же отвечали выгибанием спины и протяжным мяуканьем. Изредка он пытался заводить задушевные беседы с девушкой, она отвечала, всё также вежливо и с улыбкой, но далеко эти беседы так и не заходили. Елизавета улыбалась, растягивая красивые губы на узком лице, отвечала мягко, застенчиво и словами словно подбирала их, заранее выступая на трибуне с красивой речью. Василий терялся, замолкал и ретировался.
Может, он бы и оставил эти попытки, но что-то усердно манило его к ней. Может образ столь утончённой и совершенно иной, не такой, как он, или Ленка, Димка и тем более Сенька. А может в этот ранг он, и сам возвёл её, побывав в уютной квартире, где было чисто до блеска и скрипа, пахло вкусной едой и уютом, из которого выходит на улицу совсем и не хочется. А может, потому что несмотря на такую разницу между ними, девушка не отворачивалась от него, не просила отойти, не молчала, она общалась с ним, так же как, и с остальными.
Неужели его не выпихивают, не обвиняют в том, что он здесь чужой, инородный, другой, никчёмный. То есть всё то, что он так часто слышал, учась в школе. Учился он неплохо. Ему давались естественные науки и история, но каждый раз все моральные увещевания о его никчёмности от классного руководителя или учителя по литературе, а уж тем более старушки, что преподавала английский язык, повторяя ему:
– Ты плохо закончишь! Будешь мести дворы! Будешь сидеть… – И множество иных фраз подобного толка, которые ожесточали ребёнка, а потом и подростка, давая ему убеждение, что быть ему пропащим.
Если бы не учитель истории, очень уж пожилой, наверное, как и сама история, человек, да юная, улыбчивая Наташенька, что преподавала физику, которая хвалила, приятно удивлялась и говорила:
– Василий, ты способный, нужно просто прикладывать больше усилий, у тебя всё получится.
Может быть, он, как и планировал и ушёл бы из школы по пророчеству «англичанки» в ГПТУ, но Матвей Дмитриевич, тот самый педагог истории, что возводил парня в ранг умных и ценных учеников, получив ответ о дальнейших планах парня, посмотрев в глаза, изрёк:
– Всё, конечно, хорошо, но лучше получить полное образование, чем сдаться на поруки судьбы. Знаешь, сколько раз великие мира сего могли вот также сдаться и уйти. Вот, мы с вами вчера рассуждали, каким бы был мир, если бы Екатерина вторая не устроила переворот? Она же не сдалась! А могла быть отправлена в монастырь, но стала одним из великих правителей, вошедших навсегда в историю.
– Но она же императрица. – Возразил парень.
– А могла стать монахиней.
– Она женщина.
– Тем более. Женщинам чаще присущи покорность и покладистость, тем более к судьбе. И, если у тебя столь сильны гендерные стереотипы, – изрёк витиеватую фразу, немало зачаровав парня, равноправным отношением и демонстрацией интеллектуальной составляющей одновременно. – Вот, Пётр первый, также отобрал престол у сестры и брата, дав шанс всей России стать великой, а не патриархальным государством, которое бы разорвали на части. А революционеры? Через что им пришлось пройти? Как бы я к ним ни относился, но всё же факт, не сдались и добились, своего.
– Матвей Дмитриевич, а вы за революцию или против? Как же столыпинские реформы?
– Мы не о них, а о тебе! Устрой революцию, докажи, на что способен!
И Василий доказал, выдержал оборону и взял боем доступ в старшие классы. Дама, что мучила их литературой, пророчила ему вылет после первой четверти, но даже она сдалась и поставила отметку удовлетворительно. Последующие два года, Василий держал оборону, правда, ЕГЭ3 едва сдал, но сдал. Зашвырнул аттестат в ящик и был таков.
Победа одержана. Всё завершено. Долой учёбу. Он смирился и принял тот уровень, куда его так умышленно утрамбовывало большинство. Его мир был понятен ему, комфортен и приятен. А тут она! Небожитель, человек из другой касты, из другого мира, но не ухмыляется, не отпихивает, не изгибает пренебрежительно уголки губ. Она относится к нему как к ровне.
Он даже как-то решил взобраться на уровень интеллекта повыше. Нарыл в старом шкафу книгу, стряхнул густой слой пыли, прочитал три абзаца, зевнул и уснул. С того времени книга покоилась не в шкафе, а рядом с кроватью, часто была пинаемой не специально, а случайно. Просто запинался, поправлял, но читать не брался.
Каждый разговор давался ему нелегко, хотя могло показаться, что он излишне самоуверенный и самодовольный человек, но рядом с ней робел. Он даже несколько раз обдумывал то, о чём бы таком ему с ней поговорить, может спросить или рассказать. Каждый такой внутренний диалог в его голове складывался удачно и перерастал в долгую беседу, полную восхищения и трогательных моментов, но стоило попытаться реализовать это на деле, как все его мысли запинались о невидимый барьер, падали навзничь и рассыпа́лись мелкими осколками несказанных слов, приводя к молчаливости и последующей злости.
Случай, это или фортуна, может, кто-то назвал бы это – судьба, но ситуация состоялась и в корне изменила последующее.
Январский, аномально тёплый для Москвы день, когда температура чуть возросла выше нуля, заставив снег оползать с крыш, покрыв тротуары странными людскими плясками артхаус исполнения. Прохожие балансировали на дорожках, исполняя странные и резкие движения, чем немало забавляли высыпавшую во двор компанию.
– Смотри, наш рыцарь снова ринулся на помощь богине. – Ухмыльнулся Дима, приобняв Ленка, потянувшись к её сигарете.
Ленка пихнула в бок своего бойфренда, ухмыльнувшись и поднесла сигарету к его вытянутым губам.
– Ага, та ещё богиня. – Сеня, не был злым или задиристым, просто любил отпустить шуточку или странную фразу, которую считал шуткой, хотя другим она не казалась ни юмором, ни даже чем-то разумным. Так вышло и в этот раз. Он зачем-то взял и крикнул:
– Эй, дамочка, я бы вам вдул. Вам бы понравилось.
Все застыли в недоумении, и пара с сигаретой переглянулась, не понимая смеяться в голос или как часто бывало сказать:
– Сеня, ну ты идиот.
Вот, только замерев на секунды и резко развернувшись, Василий ринулся в сторону друга широкой походкой и с размаху дал тому в лицо кулаком. Хилый и без того плохо стоя́щий на ногах парень отлетел метра на два-три и приземлился аккурат возле скамейки, где они мирно сидели и смеялись над столь же странными фразами ещё полчаса назад. Вася наступал, тесня со своего пути хватавших его руками, друзей.
– Вась, Вася. Васька. – Кричали голоса. Девушка, кормившая кошек, выпустила из рук пакет корма и пошла на крики быстро, насколько могла.
Она прекрасно понимала, кому предназначались те слова, прекрасно знала и того, кто сейчас устроил дебош, вступившись за неё, хотя этого совсем и не требовалось.
Сеня схватил пустую бутылку и так ловко метнул другу в лицо, что та, дном аккурат попала в висок противника. Василий оступился, запнулся о невысокий заборчик, что служил ограждением летнего палисадника. В глазах потемнело, он завалился на спину, но тут же вскочил и ринулся в сторону обидчика с ещё большей яростью. Сенька же упёрся спиной и что было сил оттолкнул нападавшего ногами. Василий, снова попятился и оступившись приземлился на колени. Вскочил, ухватил за шиворот Сеньку и уже припечатал бы кулаком, возможно, и не раз, но рука застыла в воздухе, ухваченная тонким запястьем и жалобной мольбой:
– Прощу вас, не надо. Не надо. Остановитесь.
Сенька отплёвывался кровью и ещё раз выругался в адрес Лизы, но получил смачную оплеуху от Ленки, что рыкнула: «Заткнись».
Сеня вскочил, пошатываясь, смачно харкнул сгустком бурого цвета на грязно-белый снег, послал всех нецензурно, но при этом сам ринулся прочь.
– У вас кровь, пойдёмте, промоем. Пойдёмте.
Василий сопротивлялся как могу, но сил на сопротивление против её глаз, голоса и мольбы не было. Девушка увела его под руку, словно он был беспомощен, но он не мог сопротивляться ей, не мог вырвать руку, даже пошевелить рукой не мог. Он замер, шевеля лишь ногами, наслаждаясь мгновением.
Бабушка девушки, распахнула дверь, охнула, но больше не проронив ни одного восклицающего звука, стянула с парня грязную крутку, уволокла его на кухню, засуетилась, обтирая влажным полотенцем юношеское лицо защитника.
– Лиза, найди перекись и обработай раны. Я пока с круткой разберусь.
Девушка послушно кивнула, погрохотала, чем-то в шкафчиках и повернув лицо парня к себе. Он с наслаждением ощутил мягкие, нежные и холодные руки на своём лице.
– Джинсы нужно зашить и почистить. – Прошептала, обтирая мокрым ватным тампоном его раны.
– Не… Не нужно. – Запротестовал, ухмыляясь Вася, запрокинув лицо вверх.
– Как же вы пойдёте?
Не успел Василий ответить, а выправив лицо в сторону белокурой нимфы, как что-то кислое обожгло рот, и он ощутил, как содрогается его живот. Нестерпимая боль кралась из нутра наружу, стало плохо и нечем дышать. Девушка едва успела отпрыгнуть в сторону, как его выполоскало на пол.
Лиза подхватила пустую миску, сунув ему в руки. Василий смог лишь промямлить: «Простите», и новая волна подкатила, вырвавшись в миску.
– Сотрясение! – Пожилая дама появилась словно из воздуха. – Нужно в больницу.
– Нет, это не страшно. – Парень, запрокинув голову, отодвинул миску.
– Как это не надо? – Возмутилась девушка.
– Несильное. Я-то уж знаю. – Ухмыльнулся парень, ощущая слабое головокружение, подумав лишь о том, что денег на такси у него точно нет. Димка, наверное, во дворе, он поможет. Как-нибудь доберутся. Две станции на метро.
– Ложись. Давай, давай, вот здесь на диван.
Парня уложили на диван с деревянными подлокотниками один из которых упирался ему в ноги. Пожилая дама обтёрла его лицо влажно тканью, обтёрла губы и заставила пить воду мелкими глотками. Девушка убирала пол, за что ему стало нестерпимо стыдно. Дальше он уже не думал, провалившись в сон. Так бывает при сотрясении, он-то знал. Сто́ит расслабиться и тебя словно отключает. Раз и спящий режим.
В следующий раз он открыл глаза, когда человек в белом халате ощупывал его лоб и глаза. Доктор поспрашивал его, поговорил с дамами, заверил, что всё не страшно, сотрясение есть, но не сильное. Нужно будет появиться, в больнице и сделать снимок, а пока лучше спать, спать и спать.
Дамы кивнули, о чём-то ещё поговорили с мужчиной, но голоса померкли отдалённым гулом, следующий раз он уже проснулся, когда пожилая дама теребила его за плечо.
– Нужно поесть. По чуть-чуть давай, давай. – И она ложкой вливала ему бульон.
Так, он периодически отключался и включался и всегда на кухне был кто-нибудь из дам. Его то кормили супом, то давали терпкий и чуть горчащий, но очень сладкий чай. Он пытался собраться с мыслями и силами, но снова хотелось ещё чуть-чуть полежать, и он отключался.
Солнце щипало глаза, что-то шаркало рядом, и так шумно. Это были чьи-то ноги в серых носках и тёмно-синих тапочках. Пожилая дама суетилась возле плиты. То отходила к холодильнику, то возвращалась, шаркала к раковине, чуть включала воду, выключала и шаркала к столу.
– Проснулся. – Улыбнулась женщина.
Василий буркнул утвердительно в ответ и сел, ощутив, как сползающий тёплый плед обнажает его кожу, пощипывая прохладным воздухом. Он сидел в одних лишь трусах.
– А где моя одежда? – Его голос выдавал удивление и даже какое-то отчаянье.
– Простите, но пришлось уж вас раздеть. Не спать же в одежде, тем более всё было перепачкано. Сейчас принесу. – Старушка улыбнулась, пошаркав тапочками.
– А который час? – Был его следующий вопрос, когда ему протянули пахнущие чистотой сложенные в стопку вещи.
– Почти восемь. – Женщина кинула взгляд на часы, что притаились над дверью.
– Восемь вечера и так светло. – Он поддерживал светскую беседу как мог.
– Восемь утра. – Улыбнулась дама, расставляя тарелки и выкладывая первую порцию скворчащих оладий, только что поддёрнутых с плиты.
– Как восемь утра? Я всю ночь проспал здесь?
– Сударь, вы почти три дня спали. А теперь садитесь за стол. Давайте, давайте, не стесняйтесь.
– Я пойду.
– Тогда вы обидите меня как хозяйку, отказавшись позавтракать с нами.
Всё это звучало, как в тех романах, что он так не любил на уроках литературы. Пафосно на «Вы», прямо с апломбом, словно над тобой смеются.
– Садитесь, и будем знакомиться. Ядвига Дмитриевна.
– Василий. – Стул черканул по полу и скрипнул под парнем.
– Очень приятно, Василий. – Дама налила чай в большую пузатую кружку с огромными, но очень красивыми розами. Тонкая нить пара скользила от бурого, почти чёрного, ароматного чая, от золотистых коврижек, что красовались на блюде.
– Сгущёнка, мёд. Кушай.
Наконец, разговор стал уютным, без «вы» и «соизвольте».
– Доброе утро. – Нежный голосок ворвался на кухню. Лиза была в большом белом халате поверх футболки и спортивных брюк.
– Доброе, доброе. Садись и поухаживай за гостем, очень уж скромен. – Улыбнулась дама.
Завтрак оказался вкусным, беседы рваными, ему то и дело задавали вопросы, а он мычал мелкими ответами. Но все сослались на сотрясение.
Глаз уже желтел и даже появились фиолетовые контуры, что сулило скорое исчезновение синяка. Джинсы и джемпер с футболкой давно не были такими чистыми, а вот лицо было помятым, уже достаточно небритым, а волосы, зализанные в стороны.
Елизавета вместе с гранд-дамой выдержали его отрицание больницы, и девушка не оставила затеи отвести его в больницу. По пути она рассказала очень кратко о тех, трёх днях, которые он проспал. И о том, что переживала за него, и что не нужно было лезть в драку, она знает, что лучший рецепт, это не отвечать на подобные притязания, кои были в её адрес, а нужно молча уйти.
Василий хмыкнул, сказав, что это как раз неправильно, а если бы…
– Ну, какие если? Это же человек так от бессилия поступает.
– От бессилия? А если бы он действительно что-то сделал?
– Человек либо делает, либо говорит.
– А если бы он не говорил, а делал?
– На этот случай у меня перцовый баллончик. – Она сказала это с таким же равнодушным тоном, как говорила бы о том, что в кармане у неё билет на метро или корм для кошек.
Парень искоса посмотрел на девушку уже совершенно другим взглядом.
Сотрясение было средней тяжести, дольше сидели в очереди на приём. Елизавета расспрашивала, где он учится или где работает, раз не учится. Впервые было стыдно, он ощущал, как уши багровеют, хотелось вскочить и убежать.
На его мнимо равнодушное пожатие плечами, она посмотрела на него искоса, он не мог не уловить этого. Уловил. Смутился. Понял, что разочаровал. Разочаровывать не хотелось. Зачем-то открыл рот и поток оправдательных фраз, которые при этом напыщенном равнодушии казались дерзкими и напыщенными.
Дома было всё так же без каких-либо изменений. Гора тряпья в коридоре, стол облеплен пустой, грязной посудой, пьяные, барахтающиеся на ветхом, поскрипывающем диване родители.
Раньше это всё было обыденным, просто обстоятельства, просто так есть, просто вот такая жизнь. Сейчас он смотрел на это с грустью, с той же тяжестью, что думают о понедельнике, когда не любят свою работу или идут удалять зуб, потому что спасти его нельзя, а он пульсирует болью. Аккуратно сложил одежду на стул, так же стопкой, как протянула Ядвига Дмитриевна. Наверное, он впервые позаботился о том, чтобы сложить свои вещи, не швырнуть на тот же стул, а аккуратно сложить. Подтянул книгу, протёр обложку, расправил, погладил, снова открыл на первой странице, пробежал глазами пару строк, и отправил её обратно под кровать, отвернувшись набок к стене.
О чём он думал? О потерянном друге. О том, был ли он ему другом. Надо было ли так поступать и как можно было поступить по-другому. Вот, он же сам начал. Но он всегда ведёт себя как дурачок. Прямо совсем кретин, но хороший и добрый. Но она, хрупкая и добрая, хоть и с перцовым баллончиком в кармане. Да, она не сможет даже воспользоваться им. Это мысль пришла резко, кольнула остро. Его словно подбросило на кровати, Василий перевернулся на другой бок и уставился в пустоту.
Фрагментами он вспоминал кухню, на которой провёл, оказывается, три дня, а помнит разве что день, когда рвало и утренний завтрак. Захотелось пойти на собственную кухню и привести её в порядок, но первый раз сдержался, потом подумал ещё раз и на третий раз было ринулся в бой. Спихнул охапку стаканов и стопку тарелок в жёлтую раковину, покрутил в руках металлическую пепельницу, вытряхнул содержимое в ведро, источающее какой-то смрад. Сел на подоконник закурив. Выкурил сразу две подряд и был таков, на этом кухня была снова забыта, а плоская кровать с мятой простынёй притянула его обратно.
Несколько дней Василий обдумывал, позвонить ли другу, нет, не тому, что зарядил ему бутылкой в лицо, а другому, тому, что был действительно другом, а не дурачком. Нет, пока не хотел.
Думал и о том, чтобы пойти и поблагодарить заботливых хозяек, которые всё же низвергли его с пьедестала героя-спасителя, но приютили.
– Крёстная, привет!
– Привет! – Голос был недовольным и своей интонацией демонстрировал снисходительный тон беседы.
– Скажи, как отблагодарить того, кто помог тебе?
– Устройся на работу.
– Что?
– А ты про что?
– Мне было плохо, мне помогли. Очень. Как теперь отблагодарить?
– Вот, это да! Василий Терехов, кого-то хочет поблагодарить за помощь, что я слышу!
– У тебя что-то случилось?
Он знал обычно такой колкой она бывает, когда её бросает очередной мужчина, ну или она его бросает, потому что он оказался хроническим алкоголиком, которого она не смогла подстроить под себя и заставить хотя бы не пить. Хотя был как-то мужчина, который перестал пить и спустя пару месяцев вернулся к бывшей жене. Тогда его крёстная люто ненавидела всех вокруг. Уточнить причину столь плохого настроения, Василий не стал, прекрасно осознавая, что это как объявление войны. Перебив её нотации, коротко рассказал историю, очень коротко, буквально лишь проговорив, что заступился за девушку и получил сотрясение, а они его вы́ходили и даже врача вызвали.
– Купи торт лучше вафельный, это нейтрально. Не надо всех этих бисквитов с розочками, просто вафельный с орешками и сходи к ним.
