Божьи слёзы

Станислав Малозёмов
Божьи слёзы

Глава первая

***

Сразу после пяти часов утра в маленькой спальне крохотного домика на бугре в конце села Семёновки Витюшу Шанина душил сосед и друг Лёня. Он кряхтел и вдавливал другу в рот большую подушку. Выдернул её из-под Витюшиной головы, и лежала голова на железной кровати с панцирной сеткой, прикрытой тонким матрацем. Затылком Лёнин друг чувствовал каждую ячейку жесткого панциря и ждал, когда из головы вывалится мозг. Сколько мог всасывал Витюша через наволочку и через гусиный подушкин пух тухлый воздух домашний, но, похоже, весь и высосал быстро. Окна-то закрыты. Ноябрь. Спальня как курятник вширь да в длину. Ну, и потолок в избе дед подогнал под свой маломерный рост, когда строил хату. Сорок пять лет сгинуло с того дня. Витюха как раз родился и дед Василий, батяня отца, за неделю с дружками поставил избушку.

Потому как негоже первого внука выращивать в землянке из кизяка с худой крышей, землёй засыпанной, и соломенными вязанками прикрытой поверх. Такую времянку-завалинку дед на скорую руку слепил из самана, когда от Уральска пешком да на плотах бежали они, уральские казаки, от родимой власти, которая постановила уральское казачество отменить. Проще – ликвидировать. Успели сбежать не все, но самые резвые смогли тихо исчезнуть в северной казахстанской глухомани. Никто бы там и не искал их.

Так вот в одной общей для всех жизненных надобностей комнатке этой землянки с двумя корявыми окнами и люльку повесить не имелось пространства. Дом новый для внука дед Василий поставил из сосновых брёвен, уложенных высокими штабелями на хоздворе Семёновки. Но кто-то, наверное, видел как ночью с дружками на трёх бричках дед перетащил штук двести кругляка на бугор. И через пару недель к нему приехали два уполномоченных из района в гражданских костюмах, но при хромовых сапогах.

Дом они разрешили не ломать. Пацан – сосунок, может, и спас жильё. Советская власть детей чтила как будущих борцов за власть Советов. Вождь Иосиф Сарионыч был другом всех детей. А деда увезли. Насовсем. Тридцать пятый год был. Строгое время. Воровать у социализма и морщить лоб на него тогда было очень нехорошо. И стрельнули, видно, деда. Потому как писем не слал дед вообще и областная милиция понятия не имела, в какой тюрьме или на какой зоне тянет он срок. Двести брёвен у государства скоммуниздил Василий! Плевок в социализм смачный. Это вам не табуретку из клуба тиснуть.

Отец молча обиделся на власть, и на много лет стал злой и нервный. Крепче стал выпивать в связи с печалью по батяньке Василию, и, когда Витюше ещё только семь лет пробило, ушел из семьи насовсем. Вышло так, что он крепко подрался с дружками по питью заполночь второго января нового года. Очень ненавидел Иван Васильевич всё и всех окружающих, а потому бился после литра самогона с кем ни попадя. Трое их было или пятеро – никогда не считал. Зачем бился – не думал и объяснить на временно трезвый ум не мог. Говорил только, что за отца мстил, но почему мстил собутыльникам, а не областному прокурору, уже растолковать не получалось у него.

Всегда вроде целым выходил из любой свары, а в ту ночь покромсали – порезали его с головы до ног, он и не дополз до дома.Замёрз в маленьком озерце своей крови. Мама пожила долго еще. Лет восемь. Плакала постоянно по вечерам после смены на свиноферме, а когда Витюша закончил семь классов, купила ему в городе велосипед «Орлёнок». Через месяц ей на день рожденья, на тридцать пять лет, сестра с мужем добыли в городе дорогое выходное платье из светлого парчового баберека с блестящими узорами на крученой ткани. Мать выпила немного водки, надела платье, обняла сестру с Витюшей, а потом вышла вроде бы «по нужде» и повесилась в сарайчике. Под ногами на сене оставила раскрытую тетрадку и там карандашом написала немного.

Мол, Витя уже большой, пятнадцать лет, мужик почти, а её покойный Иван каждую ночь во снах зовёт далеко за край неба, где нет социализма и свиноферм. Только воля и покой. Да Божья любовь. А Витюше отдельно и специально добавила дрожащим почерком, что они с отцом будут ждать его. Чтобы снова была полная семья.

После похорон сестра мамина хотела к себе забрать сироту. Отказался Витя. Сказал, что он на машдворе будет учиться на слесаря и кормится – одеваться сам сумеет на зарплату. Поохала сестра Настасья, но насильно Витю приручить не решилась. И он стал жить один с пятнадцати годов до сегодняшних сорока пяти. Женился как – то по случаю и мимоходом на приезжей, но она быстро обалдела от перегара бесконечного и тупых Витюшиных пьяных разборок. Пять лет назад развелась с ним и смоталась из Семёновки неизвестно куда.

Главное место в деревне, куда любыми способами желал попасть любой мужик и там трудиться всему, чему научат, был в Семёновке «машино – механический изготовительно – ремонтный цех». Огромный, с парой десятков зданий, он занимал больше двух гектаров. Пахать там было так же престижно, как иметь пару медалей «за трудовую доблесть» Научился – то Витюша на слесаря за год всего, в шестнадцать умел всё делать, но не работалось ему с удовольствием, тяжко было на душе. Рыдала душа и просила покоя. И вот как ей не горевать?

Деда любимого расстреляли, отца зарезали, мама руки на себя наложила. А как выпьет Витюша угрюмый сто граммов самогонки, какую бабушка Тарасова продавала за копейки литр, то и горечь сердце не так травит, душа не ноет громко, а скулит тихо, как слепой ещё щенок. И годам к двадцати без «поллитры» в день Витюша уже не жил. А сейчас, в сорок пять своих, работал он редко и недолго. Из слесарей с машдвора его удалили очень давно и закономерно. Портил пьяный Витюша любую работу.

Лёня тоже вылетел на волю с машдвора из бригады механиков по той же беде. И не жалел. Попал туда чудом, чудом и отпахал там аж несколько лет в стабильном нетрезвом состоянии. Тогда стали они с Витюшей подрабатывать на «черных шабашных» работах по временному найму. Но всё одно – убирали обоих отовсюду через неделю и раньше, да не принимали, гады, обратно на машдвор. Но зато в день меньше двух бутылок самогона и парочки «огнетушителей», портвейна в таре 0,7 литра, они теперь не пили никогда. И денег вроде у них не водилось, а пьяные были всегда к вечеру как тамада на свадьбе.

***

Сосед Лёня уже почти задушил товарища своего. Витюша слышал, как он кряхтит, сморкается и кашляет. Хлюпающие звуки кашля отскакивали от стен и летали над подушкой громко, как неистово мечется скворец или синица, когда сдуру влетят в дом, а обратно вырваться не понимают как. Не видят от смертельного испуга открытого окна. А Витюше – всё. Не осталось чем вздохнуть. Он слышал через подушку злорадный Лёнин хохот, мат победный, чувствовал, как вдавливает большая рука соседа последний кусок подушки ему в рот и понимал, что кончается жизнь, питающая отвращение к Жохову Виктору, безмозглому и безвольному дураку.

И вот как раз в тот момент, когда Витюша умер, считай, без последнего глотка воздуха, вдруг исчезла подушка, сосед Лёня пропал беззвучно, в нос шибануло протухшим и прилипшим к стенкам старым дымом сигарет «Памир». Проснулся Витюша.

Было темно, ветер на бугре всегда летал быстрее и громче, чем в низине. Он тяжело бился о брёвна, выл с присвистом в трубе уличной и змеёй шипел в поддувале.

– Живой, – прошептал в темноту Витя, закрыл глаза и увидел маму. Она была в белом балахоне с кисточками на подоле. Покойная мама смеялась и рукой звала его к себе. Витюша вздрогнул, открыл глаза, сел на кровати и поджал ноги. Пол был холодный и липкий от грязи. Не мыл хозяин его сроду. А когда? Некогда ведь.

Потому, что Витюша с соседом, как по приказу отцовскому, ежедневно с утра до вечера годами ходил устраиваться на постоянную работу согласно штатного расписания. Ой, как давно уже отец ему, пацану семилетнему, буквально за неделю до смерти своей от ножа уркаганского, разъяснил серьёзно, как самому себе, что в школе мужик должен отсидеть повинность – семь классов, не более, и начинать мужскую жизнь – работать на работе, где платят согласно штатного расписания. Получать деньги и половину на семью тратить, а половину засовывать в железные банки из-под повидла, накрывать поверху пятислойной фанерой и закапывать банку в огороде. Если не забывать закапывать после аванса и получки, то за пяток лет денег скопится много и можно будет уехать в областной центр, в город Зарайск.

–Там жизнь, в Зарайске, а не здесь, – утверждал отец Иван Васильевич свою личную истину ударами большим кулаком по столу. – Там сотни всяких распрекрасных рабочих мест на фабриках и заводах. Вкалывай порядочно, без придури, и будешь жить как человек, и знать, что мама тебя родила для уважения обществом, друзьями женой и детьми. А потом и внуками. Сам отец Иван и до ареста своего батяни пил по-молодецки лихо на том же машдворе с работягами, да и с другими деревенскими дружбанами до полуночи отдыхал с самогонкой или дешевым портвейном. Слесарем потому отец считался никудышним, ненадёжным и зарабатывал хрен да копейку. Банку из-под повидла закапывать можно было только пустую. То есть смысла закапывать её и страдать по городской жизни у бати не было. Но Витюше он свою мечту пересказал и посоветовал оживить.

– Что отцы не доделали – вы, молодые, забейте по самую шляпку, – держал он сына за голову и яростно колол злым от самогонки взглядом невинные зелёные Витюшины глаза.

– И правда ведь! – как-то ухитрился запомнить наказ семилетний пацанёнок Витя. В пятнадцать годов выплыли из закоулков памяти назидания отцовы.

– Не жить же в этой задыхающейся от неурожаев и безденежья Семёновке до смерти досрочной.– Вслух думал Витюша ещё через пяток лет. – Или от водки, или от любой болезни, которых на деревню Господь ссыпал щедро, причём самых гадких. Чем-то крепко оскорбили его Семёновские деды, бабульки да дядьки с тётками. Может тем, что за много десятков лет тут даже часовню не поставили, не то, чтоб церковь. Хотя у каждого казака, изгнанного с Урала при поголовном расказачивании, в хате сегодня красный угол был как иконостас в Зарайском храме. А церковь почему-то не было настроя срубить. Вот что разозлило боженьку. Вот почему он опустил Семёновку на дно мироздания. Чуть, может, повыше ада.

Ну, вот и ходил Витюша весь год каждый день тридцать с хвостиком лет с ровесником – другом и соседом Лёней по разным рабочим конторам. И не брал их никто. Они эти конторы десять раз по сто обошли за многие годы.

– Бухать бросайте и приходите, – одинаково дружески советовали регулярно меняющиеся начальники, большие и маленькие.– Мы от своих алкашей нервную сыпь имеем на шкуре. А вас взять – так вообще прыщами обрастём.

– Так мы как раз и нацелились – завязать, – Убеждал их Лёня и бил себя, а заодно и Витюшу в грудь. – Нам надо, чтобы за рабочий день с потом трудовым и похмелье вымывалось. А нет похмелья – на фига тогда и пить?! Керосиним-то утром только с бодуна треклятого. Только по причине умирания организма.

– А похмелюга стихает через часик – и мы бежим работу искать, – Витюше смешно было в таких разговорах.– Так нам в конторе или в цехах начальники говорят, что только полные козлы с вот такими рогами ищут работу в поддатом виде. После стопаря самогона, говорят они, у просителя и глаза шибко весёлые, и речь наглая да свойская. С руководителями как с кентами в тошниловке болтают и по плечам хлопают. Умора и замкнутый круг, блин.

Сошел Витюша с кровати и босиком, прилипая к полузастывшим плевкам и разлитому красному вину, достиг кривого окна, за которым ничего необычного и невиданного не было. Рассвет привычный осенним ранним бризом раздвигал темноту и ложился слабым пока мягким дрожащим светом на деревья. На дорогу с лужами и крыши жестяные. Сел Витюша на ободранный подоконник и стал слушать шум в голове. Трещало так, будто медведь большой, тяжелый, ломился на скорости через валежник, убегая от охотников.

– Надо сглотнуть чего-нито, – сказал Витюша мысль, просившуюся на волю, хоть в вонючий, но в воздух. Из тесного пространства каменной Витюшиной головы. – Надо Лёню будить.

Он долго искал возле порога свои резиновые сапоги. То ли чёрт их унёс, то ли забыл вчера где-то. Да вроде не разувался нигде. Сапоги нашлись сами возле печки. Хотел, видно, Витюша поставить их перед противнем сушиться, но не успел. Разулся и заснул сперва на полу под печкой, а после полуночи как-то переполз на кровать. А может кто-то перенёс его. Хотя, кажется, не было никого в хате. Да. Никого. Вспомнил, что один он еле отодвинул засов на воротах и долго искал под крыльцом ключ. Искал и просил:

– Мужики, подсветите спичками. Не вижу ни хрена.

Но никто спичек не жег. Ключ сам нащупался минут через десять. Значит один Витюша пришел. Обулся он в сапоги и, поскольку спал в телогрейке, то сразу и вышел во двор.

– Лё-ё-оня!! – слабо прокричал Витюша и попинал сапогом соседский забор.

– Ну, чё орёшь в такую рань!? Народ спит. Уборка кончилась. Отдыхают. А ты мешаешь народу сны до конца досмотреть, – Лёня, друг, шел из «скворечника»-нужника, застёгивая на ходу ремень и пуговицы на ширинке.– Перелезай ко мне. На бревне посидим. На нём думается ладно.

Сели думать.

Лёню недавно за пьянку удалили с самой последней работёнки, со свинофермы. Он там корма развозил по графику. Точнее – должен был развозить. Но не выходило как положено. Он раньше работал на машдворе механиком и выпивал как все. То есть сильно. Уволили его, ясное дело. Вот тогда он для заполнения пустого пространства в жизни стал более мощно закладывать за воротник. Получилось так, что усилил употребление всего, что с градусами, почти сразу после собственной свадьбы. Через полгода. До женитьбы Валентина была тихой, в рот Лёне глядела и хвалила без удержу, а полгода пожили – как наизнанку её выкрутили. Командовать начала, заставляла работу поменять на хорошую. Чистую и денежную. Детей не хотела рожать и жестко определила – кого Лёня мог в дом пускать, а кого вообще из приятелей в шею гнать.

Держался Лёня, но под каблуком только три года смог протянуть. А потом плюнул, показал жене характер и пошел обратно на машдвор. Поклялся директору, что он в завязке окончательной и взяли его с условием. Мол, если соврал, то опять вылетишь в секунду. А там знакомых было ещё много. И пить он стал сразу буйно, веселее, чем на свиноферме и постоянно. Обиделся на Валентину. Пару лет продержался там помощником кузнеца. Работу делал и директор терпел. Потом он набил кузнецу морду за пустяковое замечание и директор, как обещал, в секунду послал Лёню подальше и он тоже стал «шабашить» с Витюшей на случайных подсобных работах, «керосинил» отчаянно, а потом знакомый как- то пристроил его на постоянный заработок, на свиноферму. Там он так же «бухал» с местными, часто ночевал рядом со свиньями или, если доползал до дома – шел в сарай с сеном для лошади, но в хату к жене даже в бессознательном положении мозга не мог зайти. Ну, Валя с утра как-то собрала бельишко да посуду в два чемодана, заглянула в сарайчик, плюнула Лёне в рожу, кривую от перехлёба «первача», и ушла от никудышнего мужа насовсем.

Лёня уговорил главного агронома, с которым раньше любил играть в шахматы, и тот, старый друг директора, смог вернуть его на машдвор.Парни-механики, спецы машдвора, с Лёней радостно по – новой задружились и стали они ежедневно совместно самогончик у Зеленцовых недорого покупать. Витюшу он в друзья определил давно и было ему с соседом приятно, легко было. Друг свободно существовал как «перекати поле» в степи. Развёлся ещё пять лет назад.

Потому, что Витюша пил давно и много. Денег со временем не стало вообще, и жена ушла к маме. Мама рядом, через улицу жила. А не пить он не мог ни морально, ни физически. У него-то не жизнь имелась, а горе сплошное. Деда расстреляли, отца убили, мать повесилась, на работе «запарывал» дрожащими руками любые детали, жена к тому же бросила. Это непростительно обидный факт. В радости с мужем жить приятно, а в горести мужниной плавать совместно не желается. На машдворе судьбу Витюшину сиротскую уважали, но директор его всё же тихо удалил из коллектива. Косячил он по нетрезвости, задания проваливал стабильно. А Витюша кроме слесарного дела не знал ничего, да в деревне и слесарить можно было только в трёх местах. На машдворе, на автобазе и на элеваторе. Но туда соглашались брать непьющих или не больных гадским алкоголизмом. Среди Витюши и Лёни таких пока не было.

– Похмелиться надо, – произнёс волшебные слова Лёня, друг.

– Надо похмелиться и уехать отсюда. Уехать надо, Лёня. В Зарайск сперва. Там знакомых, считай, почти нет. Перестанем пить. Заработаем на подсобных делах денежку и через неделю-две рванём в Челябу или в Свердловск. Там вообще ни нас не знают, ни мы. Никого. Начнем трезвые искать работу и найдём. – Витюша потянулся и цокнул языком.– Тогда жизнь вернётся и погладит нас. Приголубит и полюбит. А здесь подохнем мы. Надо уехать.

– Надо обязательно.– Лёня воодушевился. – Нам по сорок пять всего- то. Жизнь только началась мужицкая. Люди мы нормальные. Везде приживемся. Уедем завтра! Давай?

– Давай! – Аж подпрыгнул на бревне Витюша. – Сегодня опохмелимся, чтобы завтра ехать в Зарайск похожими на культурных людей. Да?

– Пошли искать, – поднялся друг Лёня. – Оно и надо-то граммов по сто пятьдесят. Найдём.

– Потом на автостанции билеты забронируем. А я знаю у кого на билеты денег слупить.– Витюша улыбнулся. – У бывшей жены своей. Чтоб я остепенился – она последние отдаст. А я расскажу ей наши планы добрые и правильные. Даст денег.

И они пошли в «тошниловку» «Колосок» с благородной целью – вернуть себе вид человеческий, легкий и элегантный как у артистов кино. Лечебное заведение для похмельных открывалось раньше, чем натуральная сельская поликлиника для больных сердцем, мочекаменной болячкой или мучающихся гриппозным кашлем. Забегаловка начинала приём полусогнутых и туго дышащих дружков Змия зелёного в семь утра, а гриппозник или страдалец от несварения желудка мог приступить к изничтожению недуга только после восьми. Со стороны гляделась эта разница как признание государством страдальцев с бодуна более ценными и нужными стране, чем граждан,рвущихся победить диарею, простатит или геморрой, чтобы выздороветь и побеждать в священном социалистическом соревновании.

В «тошниловке» с утра было чисто и фартук у Галины Петровны, которая приставлена была посуду пустую собирать, протирать столы и короткой метлой сносить в угол огрызки беляшей, ливерной колбасы, луковиц и сушеных рыбьих голов с торчащими из них частями скелетов местной плотвы, был фартук ещё белоснежным и красиво топорщился после стирки с крахмалом. Она сорок пять лет умничала учительницей арифметики в младших классах, а на пенсии не гробила жизнь лузганьем с соседками семечек на лавочке возле ворот дома, а пошла в бурную действительность, о которой в школьных буднях не знала и не думала. Вообще её не представляла. А сейчас вокруг неё с семи до одиннадцати вечера мат – перемат весёлый и многоэтажный, пивная пена на всей одежде бывшей учительницы, где-то уже засохшая коростой серой, а местами ещё мокрая, оттягивающая кофту к юбке, а юбку к полу.

И хоть за столиками высокими хлебали пиво, запивая его после восьми магазинной «бормотухой», бывшие её ученики, уже не знакомы они были лицами. Их крепко попортило время совместно с тем же пивом да «Солнцедаром». Но по фамилиям профессионально запомненные на всю жизнь, были они своими, почти родными и чувствовала себя бывшая учительница на бесконечной их пьянке как на большой перемене, когда ребятишки баловались и хвастливо хулиганили. Но её-то помнили все и на вид, и по характеру властному. Школа в деревне всегда была одна -единственная и потому автоматически хранил в памяти всех учителей каждый житель Семёновки от двадцати до пятидесяти лет. Дольше тут редко кто жил. Ну, только женщины. Девяносто девять процентов из них – не употребляют ничего с градусами.

Вот только она одна двумя словами прекращала назревающие драки и за воротник легко выводила на улицу перебравшего огромного дядю, который швырял пивную кружку в другой конец забегаловки,откуда словесно измывался над ним бывший одноклассник. Не каждый из тридцати клиентов «тошниловки» мог бы позволить себе так унизить самого страшного на вид и натурально могучего телом Володьку Сурнина. У него, когда он «принял на грудь» с перебором, даже сколько времени не стоило спрашивать. Мог он в лучшем случае по дружески разбить нос или в худшем – по спёртому воздуху метнуть любопытного товарища по школьному прошлому прямо к входной двери. А до неё метров пять лететь, не меньше.

Вот этого Сурнина Галина Петровна нежно брала за шкирку и, вдалбливая ему на ходу, чтобы сегодня им тут больше не пахло, открывала большим его туловищем дверь и выталкивала на усыпанную втоптанными в грунт окурками площадку перед пивной «Колосок». И ведь странно было всем, непонятно всем было, но почти не соображающий после выпитого громила Сурнин, которого смущался ругать даже его начальник, строгий прораб строймонтажного СМУ, после тёти Галиной нежной экзекуции назад ни разу не вернулся.

Только с утра приходил опохмеляться. Как все. Он извинялся перед Галиной Петровной за вчерашнее свинство и шел к своим. А своими в «тошниловке» были все. Чужие здесь не ходят. Тихие пьяницы, например стесняются к шустрым и склонным к рукоприкладству мужичкам заглядывать. Вмажут тихушники с корешем бутылку портвейна на двоих где-нибудь в уголке магазина из горла – и по рабочим местам. Ведут там себя скромно, честно и добросовестно вкалывают, и за день больше не употребляют. Потому они и при работе, при деньгах и семьях. Настоящие деревенские действующие профессиональные алкаши их не уважают и даже не здороваются. Настоящие – все друзья. Все имеют одну общую цель: никогда долго не мучиться с бодуна и помогать немощным с похмелья братьям всегда иметь счастье быть выпивши.

Витюша с Лёней пошли к столику в конце зала, по пути пожимая всем руки, склонили над столами головы и молчали.

– Чё, пустые? – минут через пять дёрнул за рукав Лёню бывший председатель сельпо Валерий Ильич, который два года назад «толкнул» каким- то ухарям из города пятнадцать ящиков тушенки почти бесплатно и сто килограммов сливочного масла за деньги, на которые купил ящик коньяка и «гудел» одиноко у себя в кабинете почти неделю.

Потом сторожа испугались, что Валерий помрет без закуси и взломали дверь. Начальник лежал на полу в собственной блевотине, кабинет провонялся отходами жизнедеятельности организма, а сам руководитель почти не дышал. Его унесли в больничку на целую неделю, после которой через пару дней председателя вызвали в город, в «облпотребсоюз», и там быстренько освободили от занимаемой должности. Валерий Ильич очень огорчился и умело окунулся в бездонное море пива, водки и самогона, как тренированный ныряльщик счастливо опускается в пучину морскую.

– Вот рубль только есть у меня. Держите, – он порылся в «пистончике» брюк и бросил на стол Витюши и Лёни сложенный вчетверо замусоленный рубль.

– Рупь и двадцать две копейки добавить? – спросил сосед слева, Коля – сварщик в недавнем прошлом.

Витюша зажал в ладони «ржавый» с мелочью и побежал в магазин за «вермутом». Налили Валерию и Коле двести из пузыря 0,7 литра, сами приголубили остальное и посвежели лицами да нутром почти моментально.

Стало как обычно тепло в теле и легко на душе. Пиво с вонючим «вермутом» в одном бокале – это, конечно, не «ёрш» классический, который зашвыривает ум за разум почти сразу, но тоже напиток не детский. Рождает в оставшихся лохмотьях светлого сознания мысли смелые, идеи яркие и зовет к поступкам смелым, значительным.

– А пошли к бабе моей, – обнял друга Лёню Витюша и шепнул на ухо. – К прошлой. Возьмем у неё тугриков на автобус до Зарайска. Я ей всё красочно растолкую, дуре. Она даст на доброе дело. И пойдём на автовокзал. Билетики вот в этот кармашек с «молнией» схороним, чтоб не выронить, а утречком по холодку первым рейсом и рванём к новой жизни.

– Можно бы и к моей, – Лёня, друг, ехидно хмыкнул.– Но у неё в башке ещё свежо предание. Год прошел всего. А твоя уже не только гульбу нашу забыла, но и тебя вряд ли каждый день мысленным взором наблюдает. А, может, уже и запамятовала бывшего мужа хорошего к собачьим чертям. Но на доброе дело башлями помочь обязана. Как честный человек. Выпивать перестанем, так, глядишь, снова разглядят бабёнки в нас прежних героев. Нежных да работящих. Обратно вернутся.

К Витюшиной бывшей побежали они на работу. Лидия заведующей отделом удобрений и витаминизации почвы сидела в сельхозуправе. Светлый кабинет у неё, цветочки на окнах, портрет Леонида Ильича над головой, а на полированном столе перед кучей бумаг – чернильный прибор, такой же чёрный и блестящий как телефон.

– Давай, Виктор, мы по – нормальному поступим, – Очень внимательно, с оптимизмом во взоре прослушала Лидия трепетный доклад полузабытого мужчины, слегка похожего на того, с которым давно уже жить начинала в любви и надежде. – Вы через три дня приходите трезвыми. Я даю деньги и звоню Сергею Михайловичу, заму главного всего областного управления. Он вас встретит и работу подыщет, и общежитие на первое время. Пойдёт так?

Ну, кто б спорил! Пойдёт, конечно. Уже ясность перспективы. В общем договорились.

– Короче – завтра на сухую живём и ещё два дня. – Хлопнул себя по бёдрам Лёня. – Сегодня ещё маленько поправимся и всё. Поесть бы надо. Ты хочешь?

– Не… – Витюша потянулся. – Пошли в «тошниловку». Алик по паре беляшей даст в долг. И по паре кружек пивка. Хорошее пиво-то. Не разбавляет Алик. Молодец, хоть и чечен. Без понтов.

К вечеру Витюша и Лёня друг друга ещё узнавали и уважали, по – братски обнимались. Откуда- то нежданно появлялись на столе перед носом то полпузыря самогона, то недопитые двести пятьдесят граммов портвейна благородного под номером двенадцать. Сами они тоже разливали друзьям из воздуха появляющихся бутылок хрустально прозрачный «первач». Так обозначалась дружба между «своими» Но когда забегаловку закрывали – Лёня затих, прислушался к организму и с трудом выговорил, что до домов своих, которые километрах в трёх хода, они не доберутся и ночью ноябрьской, на земле отсыпаясь, схватят воспаление лёгких. Кому в Зарайске нужны даже трезвые работяги, которые от этого воспаления загнутся за пару недель насмерть?

– Попросим Алика в пивнухе перекантоваться ночь? – задумался Витюша.

Алик пустил с уговором, что они к пивным бочкам не полезут.

И спали Витюша с Лёней как белые люди под батареей парового отопления. Кочегарка за углом обслуживала магазин, спортзал сельский, школу, поликлинику и прицепом вот ту славную забегаловку «Колосок». Сон друзьям показывали один. О том, как в Зарайске их берут каменщиками в «Зарайскстроймонтаж» и обоим назначают зарплату аж в двести тридцать рублей. Столько в Семёновке получал только председатель колхоза и главный агроном.

Тепло было на полу под батареей. А вдобавок и вещий, несомненно, сон всю ночь грел друзей как своя женщина под боком или, ладно уж – просто жаркое верблюжье одеяло.

Глава вторая

– Открывай, мать твою! Эй, Алик – дикий человек, ты с гор на хрена спустился? Нас поутряне лечить пивком! Откупоривай входную, Албас-джан! – толстую деревянную дверь, обитую жестью, которая закрывалась на современный внутренний потаённый замок, пинали ногами как минимум трое. Они же орали и стучали по металлу чем-то острым. – Алик хренов! Пусти, мля! Сдохнем сейчас. Трубы горят, аж плавятся! Ну, открывай, дорогой наш доктор Айболит!

– А сколько времени? – Лёня протирал глаза грязным рукавом и смотрел себе на руку. Часов не было. Забыл: они с Витюшей на трассе за деревней ещё в прошлом году продали свои часы частникам на «москвичах» за пять рублей два экземпляра. Но зато от дешевой унизительной сделки образовалась бутылка «московской» и две плодово-ягодного, тяжёлого для употребления вина по рублю и две копейки.

– Вон на стене у Алика часы.– Витюша поднялся, держась за горячую батарею.– Двадцать минут седьмого, мля! Ещё сорок минут кемарить. Кто там горланит, бесы? В семь Алик придёт. Без пяти.

– Да поровну нам – когда он заявится. Мы тут кони двигаем. Вчера залудили у Кобзева Михи ведро первача. Четверо! Витька, ты что ли? Это ж я, Серёга Замашкин.

– Не узнаём, – отозвался Лёна из-под батареи. – Пищишь что-то. А у Серёги голос грубый как гудок у «МАЗ»а.

– А меня узнаёте? – крикнул второй и грохнул сапогом по жести.

– Другой базар! – Витюша тоже постучал по двери. – Ты – Потапов Володька. Только мы тут заперты. Ночевали тут. Албас-Алик нас закрыл. Ключ только у него. Чё, сорок минут не продержитесь?

– Какой там в хрен! – запищал Замашкин. Перебрал первача, похоже, солидно. Связки, видно, ссохлись. Щас тут скончаемся, потом Алик долго будет доказывать мусорам, что семи ещё не было, как мы лыжи отбросили.

– Короче, мы заходим, – третий, по голосу – шофер с элеватора Вася Ступин, воткнул в тонкую щель между дверью и косяком монтировку.

Покряхтели мужики минуты три и язычок замка сломался. То, что ввалилось в распахнутую дверь, было похоже на смешной рисунок из «Крокодила». Носы у всех натурально красно-синие, морды в щетине трёхдневной, а глаза бешеные как у волков, которые за неделю никого не догнали и уже одурели с голодухи. Первым за стойку вломился Вася и монтировкой выковырнул из бочки деревянную пробку. Пена взлетела к потолку и, возвращаясь на пол, осела на всех, и потекла по телогрейкам в сапоги.

Замашкин притащил пять чистых кружек, а Володька Потапов, здоровый бычок тридцатилетний, наклонил бочку и заполнил все кружки. Все трое молча закинули внутрь себя ароматное от первоклассного солода пиво и повторили процедуру ещё пять раз. Ожившие мужики сели на пол, сказали хором ласковое: «Ну вот, твою мать! Живём дальше».

– А вы чего на пивняк молитесь? Не бухаете хрена ли? – удивился Вася. – Леонид Ильич заругает? Так мы заступимся. Он кто? Секретарь всего. АВова Потапов зам.начальника автобазы. У него у самого секретарша имеется. Да покрасивше Ильича. И в койке, думаю, получше него. Кто пробовал – согласятся.

Потапов и Замашкин кивнули.

– Мы в завязке, – очень убедительно шепнул Лёня.

– Три дня будем жить всухую, а потом один человек нам даст денег, и мы уедем в Зарайск, – Витюша потёр ладони. – Там устроимся работать и жить. Новая эра, мля, начинается. Бухло в гроб сведёт не сегодня, так через полгода точно.

– Не, пацаны, так не пойдёт, – мрачно сказал Потапов и прихватил Лёню за руку. – Кружку взял-ка быстренько! Не обижай дядю Володю и оставшихся друзей. За такое неуважение мы к тебе на день рожденья не придём. Когда он?

– Шестого декабря, – Витюша взял полную кружку. Уже и пена на пиве улеглась. – Так нас и не будет тут. Мы в Зарайске устроимся работать. И, может, вообще не вернёмся.

– Тогда тем более. Пейте «отвальную».– Вася Ступин заржал искренне и весело. Принял с пользой его организм золотой напиток. – И с одной кружки чего будет? Считай, и не употребляли ничего. Это ж почти безалкогольный лимонад – пиво. Тут и градусов-то нет. Чё вам будет с кружки-то? Только уважение наше. Не обижайте корефанов. В одном мире кувыркаемся. В Семёновке. А тут все казаки – родня.

Витюша с другом переглянулись и пиво выпили.

– Да натурально фигня – одна кружка, – вздохнул Лёня.

– Вы подождите, а мы сбегаем к бабке Токаревой. Она самогон цедит – хоть на ВДНХ его отправляй для получения первого места и почетной грамоты, – Потапов поднял друзей за воротники и они убежали.

– Пошли и мы, – минут через десять Витюша обнял двумя руками свою голову. – А то вернутся и нахрюкаемся с ними опять в зюзю. Заставят же. Считай – первый день мы простебали. А потом опоздаем к Лидке, она и не даст тугрики.

Только рванули они на воздух и как раз в распахнутых дверях налетели на Алика, у которого было очень удивлённое и страшное выражение красивого лица, а из фетровой бурки он выхватил длинный кавказский нож, похожий на кинжал.

– Вы какого бабая сломали дверь!? – закричал он и кинжал приставил к Лёниному горлу. Так вместе с Лёней на острие ножа под подбородком он прошел за стойку, где, не опуская лезвия, матерился минут десять на двух языках, размахивая свободной рукой и грустно глядя на бочку без пробки.

– Ну, как теперь эти помои продавать, а? Весь дух ячменя ушел, одна моча осталась. Сейчас, да милостив ко мне будет Аллах, я залью вам в глотки всё, что осталось.

Он сунул два пальца левой руки в дырку и приподнял бочку, не опуская кинжал от Лёниного горла.

– Литров сорок ещё будет. И вы, я вашу маму видал, тут и лопнете. И я закопаю что останется от вас за пивной под подсобным хозяйственным блоком. И креста, маму вашу видал я, не позволю никому поставить. Сгниёте и памяти про вас даже на кресте не будет! Шакалы, ас хъа до тырд!!

– Это не мы, Албас! – шепотом просипел Лёня, левой рукой осторожно отодвигая нож от кадыка.– Какие-то люди дверь сломали тихо. Мы спали вообще под батареей. Проснулись, когда они убегали. В спину видели мельком. Как поймёшь – кто был? Все как инкубаторские одеты в одинаковые шапки и телогрейки. Мы не трогали пиво, клянусь Аллахом!

– Не трожь Аллаха, не твоя вера и бог не твой, шакал, хьо сунна кьел ву! – Алик стал успокаиваться и кинжал свой заткнул за голенище.

Тут как раз на работу пришла Галина Петровна. Она выслушала всех и, потеребив пуговицу от пальто из драпа на ватине, сделала заключение.

– Эти двое не могли такую подлость провернуть. Я их с детства знаю. Да и на кой им-то дверь ломать? Они тут, внутри, ночевали. Бочка – вот она. Вон твои щипцы кузнечные. Выдернуть пробку – нехитрое дельце. А её, гляди Алик, выдолбили. Острой железякой. Да и после пятнадцати литров нашего хорошего пивка они бы тут ползали по полу как мокрицы. Я пойду к участковому. Тут через дорогу ходу три минуты. Да три – обратно. Он пусть профессионально разберётся.

Она убежала и через десять минут пришла со старлеем Хохловым Андреем. Он был в отутюженной форме без тужурки. И на голове нёс фуражку с кокардой, хотя милицию уже перевели на зимнюю форму. Хохлову было тридцать два, выглядел он как герой с плаката «Наша славная милиция – ваша спокойная жизнь!»

– Ну, так ясно всё, – заставил Хохлов подышать ему в нос Витюшу и Лёню. – Прёт свежаком.

– А я вам верил всегда, – обиделся Алик на друзей. – В долг давал и вы всегда рассчитывались. Что с вами? Какой шайтан вас укусил, бид аудал!?

– Они не хотят кого-то называть, кто дверь ломал и пива разлил почти полбочки, – похлопала Алика по мощной груди бывшая учительница, а ныне официант-уборщица в одной упаковке. – Мужская гадская солидарность.

– Ну, я бы тоже своих не продал, – гордо выговорил Албас..– А пиво спишем на брак, ладно, да! Но вот почему от вас прёт свежим? Как вроде выпили полчаса взад, не больше?

– Ну, мы остатки из кружек допили, когда те козлы убежали, – Витюша руку на сердце уложил. – Пропало бы. Выдохлось. Всё равно ты бы, Алик, застойное пиво не стал продавать. Ты джигит честный. Уважаем.

Старлей Хохлов снял фуражку, почесал затылок, поглядел в окно с такими же решетками как у него на работе и заключил.

– Разберёмся. Этих двоих я заберу. Посидят у меня в КПЗ. Я пока настоящих найду. А я найду. Вы меня знаете.

Алик нацедил из другой бочки две трёхлитровых банки свежего пива и передал одну Хохлову. Другую Витюше.

– Ты после работы за нашу на тебя надежду выпей, Андрей. А эту банку, если ты разрешишь, я мужикам дам. Сидеть им пару дней, да? Ну, примерно. Кушать три раза в день они у тебя в конуре не будут. Так пусть нас добрым словом при каждом глотке вспоминают. Не они это натворили. Теперь сам так думаю. Вот захомутаешь этих баранов, нан дин таг, так мы с тобой после работы вот это с хорошей закуской выпьем, – и он показал пальцем под прилавок. Там стоял без двух бутылок полный ящик армянского коньяка.

– Да с моим удовольствием посижу с тобой за одним столом.– Улыбнулся старлей.– А эти ребятишки с голоду не окочурятся. Баланды у нас, правда, нет. Ни СИЗО и не тюрьма у меня. А вот из милицейского буфета нашего два раза в день по пять пирожков и чайнику компота получать будут. За государственный счёт. Вы, пацаны, это должны оценить.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант! – Чётко произнёс Витюша.– У нас гуманная милиция. Все знают.

Хохлов отвёл Витюшу с Лёней в КПЗ. Никого там не было. На двух нарах – свежие полосатые матрацы, маленький, как в вагоне, столик под решетчатым окном и одна довольно тёплая батарея на стене, крашеной густым серым суриком.

– Отдыхайте. Тут вам безопасно. Эти уроды могут вас на воле отловить и отделать. Они же не поверят, что вы их не назвали. А как я поймаю придурков, то вы местами поменяетесь. Они – сюда до суда, до срока за взлом и ограбление, а вы – гулять на свободе, пиво пить, в кино сходите в клуб.

И он ушел, провернув в щеколде толстый как его палец ключ со сложной нарезкой. Под него отмычку сроду не подберёшь. И остались друзья сидеть на одних нарах, делая через каждые полчаса по маленькому глоточку из банки.

– Накрылся Зарайск. Работа «гавкнула» и счастливая житуха, – мрачно выдохнул Витюша.

– Не дребезди ты раньше времени, – Лёня походил по камере. – Деньги Лидка не даст, так мы их по-другому возьмём.

– Это как? – насторожился Витюша. – Без криминала?Сюда обратно не засунут нас?

– Да упаси, не приведи и избавь! Какой криминал? Займём в магазине промтоваров. У Наташки Разиной. У меня ж с ней любовь как бы. Ну, раз вообще даёт, то и денег даст. На доброе дело попрошу, не на бормотуху же.

– Ну да, блин, – хмыкнул Витюша. – Ты ей доложишь, любовнице, что навсегда уезжаешь, а она от радости тебе кучу башлей. Ну, ты клоун, Леонид!

Лёня сел, хлебнул глоток. А тут и пирожки принесли с компотом. Сержант подал в окошечко. В общем – в КПЗ получше, чем в тошниловке. Там пирожок надо ещё ухитриться купить. Изъять же как- то надо деньги на тесто из «пивных» или тех, что на бормотуху хранятся.

– Короче, ты успокойся. Трезвяком жить ты первый прогундел? Первый. Ну, так для этой светлой цели любые средства надо пользовать. – Очень увесисто, убеждённо произнёс Лёня. – Иначе точно сдохнем или в пивнухе под столом, или в домах своих, где от самогонной вони не вздохнёшь полной грудью, а, наоборот, уснёшь с перепоя и хана тебе. Некого будет будить. Разместят нас за околицей, за лесопосадкой. Там много крестов да памятников стоит нашим корешам. Они тоже думали, что жить сил им хватит надолго, сколько ни залей в глотку.

Витюша так не думал. Поэтому скривился, лёг на нары и отвернулся к стене. Жевал всухомятку ливерный пирожок и размышлял о жизни.

– Найдём деньги, не жухай, – Лёня завалился на другие нары и после еды они оба уснули до самого вечера, хотя и не пили, считай.

Через два дня, 28 ноября, тяжеленную дверь с маленьким закрытым из коридора на щеколду фанерным окошком распахнул старлей Хохлов. Был он в повседневной форме, но выглядела она как парадная. Сапоги хромовые зеркально отражали пол и Лёню с Витюшей. Импортный бы у старлея гуталин. Китель с брюками жена ему отгладила так, будто сегодня Хохлов улетает к министру МВД получать звезду Героя Советского Союза. А верх фуражки гнутой внутренней пружиной лихо поднимался к потолку.

– На выход! – крикнул старлей добрым командным голосом. – Не перепились пивом без милицейского надзора?

Банку Витюша с Лёней осушили на рассвете. Вчера рано уснули и оживились когда утром ещё темно было.

– Ко мне в кабинет, – поманил друзей Хохлов ладонью, направленной в его рабочую комнату.

Витюша с Лёней аккуратно и осторожно, как настоящие заключенные, разместились на ворсистом диване начальника их маленькой тюрьмы. Сели рядышком напротив стола и руки держали за спиной.

– Я взломщиков и грабителей заведения директора общепитовской точки Албаса Хамхоева поймал и отвёз в районное УВД. Три дурных обалдуя, – Андрей Хохлов радостно потер руки и сел на стол. – Вы свободны. Гуляйте, но не нарушайте! Понятно сказано?

Мужики встали, но не уходили.

– А кто это? – с лицом неосведомленного человека поинтересовался Витюша.

– И как же вы их моментально выловили? – Потрясённо воскликнул Лёня с эмоциональным перебором. – Высший класс!!!

– Это такая наша работа, – скромно сказал Андрей, глядя в окно.– Ну, если умеешь работать, ясный день. Я так подумал: Вот они надрались у Алика пивом. А дальше что? Разбежались с перепуга? Дверь-то взломали, пиво украли. Не платили же. Вот…И лежат далеко в степи, где людей нет и дорог?

Ну да, как же! Будут пить дальше. А где брать пойло? Восьми-то не было. В магазине не укупишь. Я обошел всех, кто производит самогон. Их шестеро в деревне, которые на продажу гонят. И вот Нина Игнатьевна Токарева сказала, что позавчера около семи в долг взяли четыре бутылки Потапов, Замашкин и Ступин.

– Ну, куда, подумал я, они пить пойдут? Рано же. Друзья спят почти все. Да и семьи чуть ли не у каждого. Значит, версия гнилая. Но самогон из горла пить – это ж пытка. Для жизни опасно. То есть пойдут, думал я, туда, где стаканы есть. А что у нас рано открывается из общепита? Рабочая столовая «Степная сказка». Прихожу – а они все там. Уже надрались. Мало чего соображали. Я их без наручников притащил в отдел, оформил, рапорт написал начальнику РОВД. И на мотоцикле с коляской отвёз в Заречный, сдал начальнику отдела разбоя. Вчера мне грамоту привезли за задержание организованной группы опасных преступников. Будут сидеть года по три. Это точно.

– А здорово! – сказал Витюша. – Я боялся, что они спрячутся и вы посадите нас.

– Так не бывает! – отрапортовал Хохлов.– Невиновных мы бережем и почем зря свободы не лишаем. У нас справедливость на первом месте.

– А самогонный аппарат конфисковали у бабки Токаревой? – тихо, как бы между прочим, поинтересовался Лёня.

– А смысл? – Хохотнул старлей. – У любого забери сегодня – так завтра им новый сделают. У нас трудиться на государство за малые деньги мужики просто не любят, но умельцев-то с золотыми руками – человек сто минимально наберётся. Аппарат бабке сделает кто-нибудь часа за три – она ему бесплатно десять литров отгонит и всем хорошо. Я изымаю, уничтожаю, акты посылаю в район. Борюсь, мол! Они меня хвалят, хотя понимают, что грипп и самогоноварение победить нельзя. Ну, всё. Идите, и впредь не грешите!

На улице мужики вдохнули до переполнения лёгких прекрасным деревенским воздухом с ароматом увядающей полыни из степи и задумались.

– Три дня прошло, – грустно оценил ситуацию Витюша. – Но к Лидке, к бывшей моей, за деньгами ходить бестолку. Пахнет от нас – это первое. Второе – от нас пахнет прилично и рожи кривые после КПЗ. Не даст денег. Можно не ходить, не позориться. Но уехать надо. К трезвой жизни в Зарайске, к обновлению моральному.

– Так к Наташке Разиной из промтоварного двинем. Мы не скажем, что деньги надо на билеты, а объясним, что на новые пластмассовые удилища собираем. Ты меня вообще не слушал? – Лёня обиженно отвернулся.– Я ж говорил – к Лидке твоей с запахом пива не сунемся. К Натахе надо хилять. Любовница она мне или ком с горы? Любовница даст. Денег, я имею в виду.

Дождались под забором сельсовета десяти часов и уверенно, ровным шагом, чтобы кто из окон их видит понимали – идут приличные люди, не шваль, вечно больная головой с похмела. Но Наташки на работе не было. В магазине бродила одна тётка Тимофеева, учётчица с весовой на току. Она вроде бы кофту себе выбирала. А продавщица Люба ходила за ней и шептала на ухо, что вот эта кофточка и вон та ей «ой как к лицу будут».

– Наталья в город вчера уехала, – крикнула продавщица Люба. – На день рождения брата. Директор на два дня отпустил.

– Паршиво дело, – загрустил Витюша. – Больше-то и негде взять. Все, у кого деньги имеются, подумают, что на пропой просим и потом не отдадим, естественно. Не получится, так-распратак, уехать. Так нам не просто билеты надо купить, нам и жить там первое время на что-то. Пока устроимся работать.

Лёня прислонился к стене у двери и глядел в потолок. На лице его отражался натужный мыслительный процесс.

– Пошли шмотки посмотрим, дрели, наборы слесарные, спорттовары, – он отклеился от стены, прихватил друга за рукав и они вошли через красивую никелированную «вертушку» в торговый зал.

– А то, блин, я не видал штанов с рубашками, – засмеялся Витюша. Но ходили они долго и разглядывали всё подряд.

– Есть неплохие вещицы, – минут через двадцать оценил Лёня. – Но мы такие потом в городе купим. Платить-то будут получше, чем в колхозе. Ладно, Любаша, пошли мы. Наташке скажи, что я заходил. Мы сегодня тоже в город едем. Но там я её не найду. Да и зачем отвлекать от праздника? Ну, чао!

Они отошли далеко от магазина, в переулок, по сторонам которого росли огромные тополя и закрывали собой часть неба и верхушки домов. Сели на бревно. Ветром повалило старый тополь. Посидели немного молча. Потом Лёня достал из-под телогрейки дрель, которая лежала в магазине. Порылся за пазухой да небрежным движением руки, какие делают приезжающие в Семёновку гастролёры-фокусники, извлёк смятый в комок шерстяной спортивный костюм.

Витюша онемел и глядел не на вещи, а на друга так, будто случайно в просёлке знакомом встретил привидение и чуток струхнул.

– Ты не писай в туман и в штаны, – улыбнулся Лёня. – Для государства дрель и костюм – тьфу. Вот если бы мы прокатный стан или ГРЭС стимзили – то да. Урон стране и всей экономике. А мы на трассе дрель за полцены продадим, костюмчик тоже и нам хватит не только на билеты. В номере люкс можем неделю кантоваться в Зарайске. Пока с работы в общагу не устроят.

– Лёнчик, я за жизнь гвоздя не украл с машдвора, – закашлялся Витюша, подпрыгнул над бревном и стал суетливо ходить туда – обратно. – А кроме нас и тётки никого в магазине не было. И если Люба заявит Хохлову, то нам вместо работы в Зарайске тоже трезвая жизнь катит. Но на зоне. Года три корячиться тебе «в четверке» общего режима за такую кражу. А я не воровал.

– Дубина ты, Витюша, – засмеялся чистым детским смехом друг.– Она их что, каждый день пересчитывает? Там вон сколько барахла. Вот будет у них инвентаризация – тогда, может, заметят, что дрели и костюма не хватает. А когда она будет, инвентаризация? Да мож через полгода…Нас Хохлов в Зарайске искать и не подумает. Он участковый деревни Семёновка. Кто его туда пустит? Ну, а ты не трухай. Если что, то я один всё взял. Ты и не знаешь сейчас. И потом не будешь знать. Я тебя сдавать не собираюсь. Тиснуть дрель с костюмом – чисто моя задумка и моё исполнение, понял?

– Ладно, – успокоился Витюша. – Может, и не заметят ничего. Всякого -разного, правда, и не пересчитать в промтоварном. Тогда давай бегом на трассу. Пихнём добро и в кассу за билетами.

На обочине шоссе торчали они часа два, не меньше. Машины некоторые останавливались, но товар никто не покупал. В магазине дрель стоила двадцать три рубля, костюм – одиннадцать. Предлагали за тринадцать и за шесть.

– Надо ещё скинуть, – Лёня потёр шею докрасна. – За эти деньги не возьмут. Они в городе, видно, столько и стоят. У нас подороже. Облпотребкооперация. Наценка, видно, увесистая. Витюша кивнул, а ещё через полчаса один мужик на «двадцать первой волге» взял всё за десять рублей. Шли мужики обратно молча. Кашляли, курили и плевали в стороны.

– Билеты туда будут нам стоить шесть рублей, – сказал Лёня с отвращением в хриплом голосе. – В гостиницу мы уже не попадём. Ночевать на вокзале не пойдёт. Подберут как бездомных бичей. В городе мусора – не как наш Хохлов. Там волки натуральные. В парке спать – холодно уже. Да и зима через пару дней. А там у тебя день рожденья. Где мы его отметим? В Зарайском КПЗ как тунеядцы бездомные?

Брели они по деревне никуда. Переходили с улицы на улицу, а на одной из них, которая почти возле околицы, свистнул им из-за забора своего Мишка Леший. Фамилия у него такая была. Но когда он где-то её называл, все поначалу смеялись. Думали, что он шутник – любитель розыгрышей. Вид у Мишки был аккуратный, лицо красивое, ростом вынесло его за метр девяносто. Добрый был мужик, но, как и половина мужского населения – спивался. Работал комбайнером. А у них все дела – с августа по октябрь. Остальное время швыряй куда сможешь. Кто-то Мишку подтянул к забегаловке «Колосок». Там он большую часть жизни своей сорокалетней и гробил.

– Ребятишки, – подошел Леший. – В тошниловке слух кинули, будто вы насовсем валите в Зарайск и завязываете с бухлом насовсем.

– Не трёп это, – пожал ему руку Витюша.– Керосинить бросаем и едем. Там нас один большой человек определит на работу и общагу дадут. Хватит пропивать остаток здоровья. У меня вон печень прихватывает, Лёню сердце и почки беспокоят. А пить перестанем – всё и пройдёт. Да и врачи в городе пошибче нашего Анатольевича, который на все руки мастер. Всё лечит, блин! Бывает такое?

– Меня с собой заберите. Сдохну я скоро. – Миша взмолился и руки лодочками на груди сложил. – Не могу больше. Жена тоже ушла с детьми. Ем не пойми что, где и когда. Дома нет ничего. Возьмёте? Я ведь пригожусь. Никто вас, к примеру, не обидит. Мне ж,окаянному олуху, даже арматуру узлом завязать – развлекуха. В цирке могу выступать. Бычка годовалого на плечи поднимаю. Кто вас при мне тронет?

– Да без проблем, – Витюша потянулся вверх и обнял Мишку за шею. – Только у нас денег пока нет. Вот набрали десятку. Её не хватит.

– Найдём деньги, – Леший широко улыбался. Сто рублей через три дня гарантирую. Хватит на первое время.

– А с этой десяткой что делать? – спросил себя Лёня.

– Надо обдумать наше новое начинание до тонкостей, – сказал твёрдо Витюша. – Идём к Алику. Там в углу встанем и всё обговорим.

В тошниловке встретили их радостно. Народу ещё до обеда набралось под завязку.

– Пока на жизнь в Зарайске денег не набрали. – Крикнул всем Лёня.

– А на пиво с самогоном наскребёте? – спросил дружески Вова Сурнин, гора мышц, которого спиртное не брало. Огромный, красивый, здоровый.

– А на это дело припасли маленько! – ответил важно Лёня и достал десятку.

– Я вам больше здесь спать не разрешаю, – мирно сказал Алик. Мужики замахали руками, что означало: «мы и сами не останемся»

Шнырь Павлик Нехлюдов, молодой, пропитый до полупрозрачности, был мальчиком тридцати лет на побегушках. Он взял десятку, развернул кепку козырьком назад и вылетел из «Колоска»

Ночевали друзья у Витюши в сарае на сене – подстилке для коровы.Сама корова Дунька легла возле жердей, отгородивших её от курятника и калитки из штакетника. Ключ от двери дома Витюша под крыльцом в этот раз не нашел. А ломать дверь или окна – не было ни желания, ни сил.

Леший во сне говорил и размахивал ногами. Лёня спал как убитый четко в центр лба. А Витюша метался, часто выползал во двор. Его рвало, голова разбухла как прокисшая, плохо заквашенная капуста в кадушке, тело не слушалось и после пятого выхода из сарая он обратно попасть не смог. То ли уснул, то ли сознание потерял возле калитки. Он не чувствовал, что уже холодно, сыро в воздухе и снов, к счастью, не видел. Ни плохих, ни хороших.

Глава третья

За воротами по центру дороги уличной с истошным мычанием бежала корова. За ней, шлёпая по слежавшейся осенней пыли широкими подошвами сапог, неслись хозяева домашнего животного и пробовали остановить корову строгими командами.

–Луша, стой, зараза! – верещала хозяйка Папанина Алевтина.

– На мясо пущу, стервоза!– орал суровый Папанин Виктор.

– Да не шумите вы, – советовал голос ветеринара Ляшко, который сильно отставал от всех. – Сама очухается и вернётся. Подумаешь – укол ей всадили. А ты не болей! Говорил тебе, Алевтина, не пускай её на выгон. Никто уж не выгоняет пастись. Трава посохла, затвердела и горло ей подрала. Отсюда и кашель с хрипом. А так – она скотина здоровая. Хотя укол не повредит. Чего корове бояться уколов – не понимаю!

Голоса и громкие шлепки копыт да подошв стихли, удаляясь. Раз Витюша это всё слышал, значит проснулся. Замёрз он, заснувший под калиткой, дрожал так, что воротник рубахи подпрыгивал от основания шеи до подбородка. А ног не чувствовал Витюша вообще, так как из коровника с сеновала бегал блевать на воздух босиком. Так и свалился часа в четыре утра под ворота, промахнувшись мимо двери сарая, где дрыхли друзья-товарищи.

А до зимы один день оставался. То есть ночью конца ноября температура уходила недалеко в минус. Витюша лёжа постучал ногами по завалинке дома и слышал стук. Но ноги от ударов не гудели, не трещали косточки, а пальцев как бы вообще не было. Витюша сел, согнул ноги в коленях и увидел пальцы. Они были бледно-голубого цвета с белыми прожилками. Такого он нигде никогда не встречал.

– Эй мужики! Лёня! Миха! – громко, как ему показалось, не прокричал, а прокашлял Витюша.

Так позвать друзей пришлось раз пять. Крепко в тепле сена отсыпались мужики. Потом как-то услышали и вышли, натягивая на ходу сапоги.

– Ты как туда попал, Витёк? – удивился Лёня.

– Сюда идите, – Витюша замахал руками. – Поставьте меня на ноги. Я чегой-то не могу сам.

Поставили. Витюша пошел по двору как на ходулях. Равновесие терял, на землю наступал всей стопой и широко расставлял ноги.

– Отморозил от щиколотки вниз до самых ногтей! – с ужасом завопил Миша. – Надо срочно в больничку его тащить. Можно и спиртом растереть, водкой тоже нормально, но нет ничего, бляха-папаха!!

– Понесли Витька к доктору! – Лёня схватил друга сзади под мышки.– Ноги хватай, Мишаня.

И они побежали, качаясь с глухого похмелья и дыша надсадно да туго, как перед смертью.

Доктор для всех болезней Сергей Анатольевич Сизоненко минуты три разглядывал, мял и постукивал согнутым пальцем Витюшины ступни, после чего строго поглядел ему в глаза и скучным голосом выразил мысль.

– Пилить надо до щиколоток. Ты что, в морозильнике их держал, ноги свои? Ходить, правда, уже больше не сможешь. Да и куда тебе ходить? До пивной доползёшь на коленях. Колени отпиливать пока не буду.

Такая мёртвая тишина оцепила кабинет, что карканье вороны на дереве за окном звучало как пушечные залпы. Все, кроме Анатольевича, вытаращили глаза и от ужаса испуганно открыли рты.

– Ладно. Шуток вы с похмела не понимаете, – засмеялся доктор. – По парочке уколов в каждую ступню и разотру апизартроном, который на пчелином яде настоен. Сразу оттают ноги. Но пить сегодня нельзя. И завтра-послезавтра тоже. Яд с алкоголем смешается и ты дышать не сможешь. Такой страшный эффект. Ну и дуба дашь, копыта откинешь там же, в тошниловке. До меня не успеют донести, чтобы я тебя оживил.

– Сразу несите в морг. Мимо меня. Знаете, где покойников содержим, – очень равнодушно посоветовал Сизоненко Мише и Лёне. – Вон там посидите в уголке. А ты, Витёк, ложись на кушетку.

Колол, втирал мазь и разминал конечности Витюшины Анатольевич примерно час. За это время все пришедшие стали серыми на лица, их била крупная дрожь и тёк из-под волос за воротники холодный липкий пот.